Нежное электричество

— Я не поеду. Мина огорошила Диму своим заявлением как раз в тот момент, когда его телефон завибрировал, оповещая о подъехавшем такси. Дима, специально ей на радость вызвавший сегодня бизнес, выразительно приподнял бровь, всем своим видом выражая искреннее недоумение. Мина с наигранной смелостью фыркнула, а сама нервно заламывала пальцы, скрытые длинными рукавами свободного платья, чем-то напоминавшего родные ей кимоно. — Позволь спросить, почему? — наконец поинтересовался Матвеев, не дождавшись ответа даже после своего весьма выразительного взгляда. В первую очередь, недоумение Димы было вызвано тем, что личного смартфона Мина не имела — даже самый дорогой айфон не выдержал электрической мощи семихвостой кицунэ. Соответственно, путь к их общей квартире автоматически усложнялся. И тем более, Дима явно не понимал, что Мина забыла в легендарном особняке после окончания весьма напряженного голосования, на котором она едва не сцепилась с Марьяной — не на словах, а буквально. А Мина, тем временем, уже начинала потихоньку привыкать к ощущению себя как малолетней смущающейся от всего школьницы. — Ты знаешь! — воскликнула она, в сердцах топнув ногой. Судя по Диминому лицу, он продолжал прикидываться дурачком. — Дима, блин! Ты же экстрасенс! Подумай! — А ты не в своей лисьей форме и можешь разговаривать со мной словами через рот, — резонно парировал Дмитрий. Мина вздохнула, на пробу пару раз хлопнула себя по щекам, подумала о начинающем тикать платном ожидании и наконец честно призналась: — Я хочу поговорить с Костей. — Мина, блять! Дима взвыл, на мгновение пряча лицо в ладонях. И его реакция еще больше убедила Мину в том, что она действительно пойдет искать Гецати. — Я тебе запрещаю. — Мне твое разрешение нужно только на магические воздействия. Просто хотела предупредить. Я пошла. Когда Мина круто повернулась к нему спиной, внимательный взгляд Димы должен был успеть выцепить наэлектризованные очертания семи хвостов — она постаралась, чтобы уйти красиво. Дима фыркнул ей вслед, пробормотав что-то похожее на обиженное «Ну и вали». Мина в ответ показала ему средний палец и хлопнула дверью. Обостренное лисье чутье подсказывало, что Константин уже должен быть на улице, поэтому пришлось ускориться. Его запах и ощущение непоколебимой, спокойной энергии никуда не исчезли, так что Мина надеялась, что успеет, однако на всякий случай все равно ускорилась. Чутье не обмануло — выскочив на парковку с обратной стороны здания, она окликнула Константина за пару секунд до того, как он сел в свою машину. — Ау? — почти беззаботно отозвался Гецати, но сразу изменился в лице, как только увидел совершенно растерянную Мину. Хлопнула закрывшаяся дверь машины. Костя подошел ближе, потому что Мина так и не сошла со ступенек. Один плюс — так она была почти на одном уровне по росту с ним. — Что случилось? — Прости меня, пожалуйста. В отличие от Димы, недоумение в глазах Кости показалось Мине вполне искренним. А еще она начала понимать Марьяну с ее абстрактными «кусями», забирающими человеческие качества — рядом с Гецати ей и правда стало гораздо спокойнее. По крайней мере, мысли перестали путаться от глупого, не солидного даже — в ее-то возрасте! — смущения. — За что? — спросил ее Костя. Мина как-то машинально потянулась к и без того идеальному воротнику его рубашки, поправляя его. Костя как-то по-доброму ей улыбнулся в ответ, и Мина снова удивилась тому, какой же он спокойный после долгих напряженных съемок. — Я виновата… Ты знаешь. Естественно, приезжая сегодня с Димой на съемки голосования, Мина предполагала, что случится какая-нибудь жесть. Ну, за два предшествующих выпуска было понятно, что никто тут дружить ни с кем не собирается, и если предоставится возможность, то с удовольствием потопит соперника. Но когда Башаров дежурно начал объявлять, кто из экстрасенсов сражался в этой тройке, а Марьяна ляпнула, что кое-кто даже и не пытался, Мина начала тревожно подозревать, что причиной возможной жести может стать она. И весьма чуткое лисье чутье подсказывало, что защищать она станет, скорее всего, не Диму. Оценки от наблюдателей не очень-то и порадовали. Началось все с ровной десятки у Марьяны — Мина в открытую скривилась, отвергая и методы работы Романовой, и вообще ее версию, которую сама шаманка-ведьма считала единственной верной. Девять и пять у Димы Мину вполне устроило. Да, конечно, хотелось бы увидеть результат повыше, но для дебюта — хорошо, особенно если взять во внимание то, что убийственная молчаливость — Димин главный враг, и сделал-то он много, но сказал гораздо меньше, чем хотелось бы двум женщинам из пригласившей их семьи. Девять целых и три десятых — тоже отличная оценка, но Костя — последний человек, у которого Мина хотела бы ее увидеть. Ставшая не только невольной свидетельницей его работы в доме, но и, в некотором роде, катализатором, девушка искренне не понимала, чем вызваны сразу три девятки и всего одна несчастная десятка от хозяина дома, которого, кажется, поразили вообще все. Мина с такими людьми взаимодействовать любила, потому что их слепой восторг приятно тешил ее самолюбие, но… это не отменяло того, что она все еще считала оценки Гецати заниженными в угоду сомнительной версии Романовой. Мина в открытую рыкнула на младшего Шепса, который выдал, что Костя в доме не озвучил никакую версию или способ, как решить проблему, поэтому такие оценки предсказуемы. Мина посоветовала ему не долбануться от своей исключительности, потому что великий Олег же может генерировать кучу разных новых версий, ведь главное не повториться с тем, что сказал экстрасенс перед тобой, даже если это будет совпадать с реальным положением дел. Хотя едва ощутимое прикосновение к руке помогло не продолжать конфликт дальше, тем более, что Олег явно был не против… каким-то неведомым образом успокоил ее, кстати, не Дима. А вот потом дело перешло к голосованию экстрасенсов, и начался настоящий дурдом. Честно, у Мины ничего корыстного в мыслях не было, когда она ломилась в дом помогать Косте. Просто, ну… надо было да и все. Мина уже в том возрасте, что могла себе позволить даже перед самой собой не отчитываться. Да и вообще, помочь ему по итогу оказалось очень даже приятно, и Мина собой гордилась… пока не стартовало голосование экстрасенсов. Восемь, четыре, десять, семь, восемь, восемь — ну что это? Понятно, что любая оценка — это оценка, и все, что выше пяти, это уже достаточно высокий балл, особенно если взять во внимание то, что тут все готовы друг другу глотки перегрызть за какую-нибудь сотую балла, но в упрек Косте поставили то, что он не смог справиться самостоятельно с испытанием без помощи Мины, и ей впервые за всю жизнь стало стыдно. Стыдно настолько, что даже уши покраснели. Внутри клокотали злость и обида, как будто бы это ей наставили низких оценок (хотя, в сущности, так и было), но Мина молчала, пока сам Костя стоически выносил удар и парировал нападки каждого. Но Мина сама и половину его слов воспроизвести потом не могла, потому что окончание голосования прошло как в тумане. Ну и в итоге вот. Не сдержалась. Видели бы ее сейчас мать или сестры, сказали бы, что человеческое общество на нее слишком плохо повлияло. Однако забирать свои слова назад Мина не собиралась. — Я правда ничего плохого не хотела, — подытожила Мина. — Просто… это была бы несправедливая битва, вот и все. — Ага. Лиса, не так давно попытавшаяся вывести из игры Марьяну, что-то говорит о честности. Романовой, кстати, никто оценки настолько не снизил, хотя она со своими разрывами пространства объективно залажала. Даже Надежда отметила, что в ее знаниях имеются большие пробелы, связанные с тем, что Марьяна хаотично нахваталась практик то тут, то там. Отличная тактика, кстати — переключаться на мысли о Романовой, когда волнуешься, потому что злость приводит мысли в порядок. — Дима уже уехал? — М? — переспросила Мина больше машинально. Вопрос-то она поняла сразу, но не ожидала такой быстрой смены темы. Просто, ну… сколько за людьми наблюдала, сколько жила в отдалении от других кицунэ, она ни разу не видела кого-то совершенно не злопамятного. У гордого лисьего народа любая обида становилась вечной, и если тебя угораздило чем-то обидеть лису, то едва ли у тебя были шансы с ней примириться. Люди, несмотря на то, что не имели вечной жизни и от одного до девяти хвостов, недалеко ушли от кицунэ; даже если человек тебе говорит, что все хорошо, то, скорее всего, он просто не хочет дальше общаться, а оставшись наедине с собой, обязательно подумает о тебе много чего хорошего. С Димой, например, это правило работало стабильно — его задевало гораздо больше вещей, чем он признавал вслух. Тяжело сначала было, когда Мина еще не умела в разговорах с ним следить за каждым своим словом и мастерски обходить все больные темы, вроде его бывшей Астрид или парочки доберманов, с которыми пришлось расстаться, потому что они попытались отгрызть Мине башку, что определенно помешало бы магическим практикам Матвеева. Если очень постараться, то обиду можно посочувствовать. У нее такой неприятный, горький запах — Мина ни разу не могла объяснить, чего именно, но предполагала, что у каждой лисы возникали свои ассоциации; однако эффект был один — тебе хотелось немедленно сбежать подальше, а чувство вины за то, что ты заставляешь человека испытывать это дерьмо, сдавливало грудь. Но сколько бы Мина сейчас не пыталась принюхаться к Косте (как звучит-то ужасно, Ками-сама!), она чувствовала лишь приятный запах одеколона и каких-то незнакомых ей трав, но никак не обиду. — Или ты еще останешься? Скорее всего, если он предлагает отвезти ее до дома, значит точно не злится. Но внутри все равно шевелилось тревожное предчувствие, и Мина склонила голову набок, словно надеясь увидеть Гецати насквозь. И он, словно поняв, почему она нервничает, засмеялся — а Мина подумала, что хотела бы слышать смех этого мужчины чаще. — Я просто не хочу ставить тебя в еще более неловкое положение, вот и все, — вскинув руки в примирительном жесте, заверил ее Костя. Не нужно было обладать сверхъестественным чутьем, чтобы понимать, что говорит он искренне, но это знание нисколько не убавило скептицизма Мины. И хотя ей тоже не хотелось делать ситуацию еще более неловкой, она все же спросила: — И что, тебе правда вот совсем не обидно? — А должно быть? — Ну, скорее да, чем нет. Самой Мине за него было обидно. — Любая оценка — это все еще оценка, а большинство из нас не лишены субъективизма при их выставлении. Пожалуй, обвинения в твой адрес беспокоили меня сильнее, чем оценки, Мина, потому что ты здесь не причем, а я продолжаю быть благодарным за твою помощь. Я умею ее принимать. Ага. Точно. Младший Шепс, который вполне неплохо относился к Диме, но как будто бы не переваривал Мину, начал высказываться на этот счет, Костя его пресек. А Мина только сейчас задумалась, насколько же это был важный эпизод. Да и вообще, не было смысла скрывать, что защита со стороны Кости ей ужасно польстила. Наверное, любой женщине было приятно почувствовать защиту со стороны мужчины, но у кицунэ это качество было возведено в абсолют. Чуть смущенно улыбнувшись, Мина наконец ответила: — Я тоже умею принимать помощь, так что с удовольствием воспользуюсь твоим предложением. Спасибо. И… честно, я рада, что ты на меня не злишься. С Димой-то ссорилась почти легко и непринужденно. Вот, как сегодня, когда уходила, ему хвосты показав — Матвеев всегда говорил, что с ее стороны это выглядит примерно как у обычных людей показать средний палец, и хотя она в итоге сделала и это, хвосты должны были быть более оскорбительным жестом. Но вся эта ситуация с голосованием, вообще в целом то, что теперь о ней будет думать Константин, Мину взволновало даже слишком сильно. Кажется, за всю ее жизнь еще ни разу такого не было. — Тем более, — снова почувствовала себя смущенной школьницей, — если я сломаю еще чей-нибудь смартфон, Дима точно разорвет со мной контракт. Это будет… грустно. Грустно — это еще мягко сказано. Фатально. Так или иначе, для продолжения существования и сохранения сил кицунэ была необходима человеческая мужская кровь. Лет так семьсот-восемьсот назад еще можно было позволить себе плоть, сейчас — Ками-сама, будет отлично, если хотя бы каплю крови найдешь. Поэтому, по крайней мере раньше, Мина часто обнаруживала своих соплеменниц там, где занимались медицинским делом и кровь лилась рекой. Кстати, иронично, что перед ней как раз сейчас стоял доктор. Хотя вряд ли нечто подобное вписывалось бы в Костину картину мира — Мина была уверена, что аланского провидца воспитывали совершенно по-другому, и даже если бы речь шла о вопросе жизни и смерти, вряд ли он бы отдал ей чужую кровь. Ну… по крайней мере, на данном этапе. Дальше — пока сложно. Некоторые из кицунэ, в основном те, кто дорос до восьми-девяти хвостов и занимался с рождения, могли бы приоткрыть завесу будущего, заглянуть в него; Мина, несмотря на семьсот прожитых лет, специализировалась скорее на боевых навыках — например, в нужный момент выпустить куда-нибудь или в кого-нибудь молнию, — поэтому то, что будет дальше, оставалось для нее загадкой. Хотя иногда в этом был определенно приятный момент неожиданности. — Договор ведь не был добровольным? По интонации Мина не сразу поняла, спрашивал он или утверждал. В еще больший ступор ее привело то, что Костя открыл перед ней дверь машины. Жест, казалось бы, обычный, далеко не сверхъестественный, но для Мины вдруг повеяло… чем-то из другого мира. Далекого прошлого, в котором она не была плюшевой ручной лисицей молодого чернокнижника, которому развивать талант мешал собственный сложный характер. Мира, в котором она продолжала быть свободной, скованной разве что лишь иногда любовными узами. — Почему ты так решил? — почти кокетливо поинтересовалась Мина, садясь в машину. На переднем сидении приходилось ездить редко, поэтому она не сразу разобралась, как пристегнуться, но и тут Костя пришел на помощь. Мина продолжала предательски таять. — Просто ответь. Пожалуйста, — только и попросил Костя. Кокетливое настроение мгновенно сошло на нет. По правде говоря, ей не потребовалось слишком много времени на размышления, но сначала Мина все-таки озвучила адрес Диминой квартиры, который специально выучила наизусть — на всякий случай. А потом призналась: — Я бы не назвала это договором против воли. В некотором роде, да, но… речь шла о моем выживании, и если бы не встреча с Димой, меня бы тут уже не было. Но, думаю, можно сказать, что он воспользовался ситуацией. Хотя, признаться, она уже много раз проклинала тот день, когда случайно забрела в тот клуб, голодная, израненная, потерявшая голову от запахов присутствующих там людей, среди которых наиболее аппетитным показался молодой чернокнижник. От него воняло мертвячиной, что было отвратительно, потому что лисицы не являлись падальщиками, но он был сильным, и это окончательно лишило Мину остатков здравого смысла. Она хотела выжить, а в итоге получила метафорический ошейник на шею, лишивший ее свободы, к которой кицунэ привыкла за долгие годы. Конечно, вынужденный договор открыл и новые горизонты, но… — Это насилие, — вдруг сказал Костя, и Мина поежилась от того, насколько холодно-серьезным прозвучал его голос. Лишь на секунду она позволила себе переключиться на замелькавшую за окном дорогу, а потом снова перевела взгляд на Гецати и как-то совсем жалко сказала: — Возможно. Ты, наверное, первый мужчина за долгое время, который отнесся ко мне как к женщине, а не как к бездушному инструменту или безвольному куску мяса. Это раньше она могла позволить себе манипуляции с мужчинами, доводя их до такого состояния, что они готовы были с небоскреба (ладно, их тогда еще не было, но похожая высокая аналогия в голову не пришла) спрыгнуть, чтобы только ее порадовать. То были времена расцвета кицунэ — люди были ближе друг к другу, ближе к природе, и хотя страшилки о том, насколько могут быть губительны очаровательные лисицы, передавались из уст в уста, им все равно удавалось навсегда уводить мужей из семей. У Мины, однако, было правило — никогда не трогать детей и подростков, хотя некоторые из ее подруг не гнушались и этим. Находились и смельчаки, которые специально искали встреч с кицунэ; так начали появляться первые дети от смешанных браков человеческих мужчин с екаями. Но со временем гораздо более медленно стремящиеся к прогрессу японцы (сейчас, по ощущениям, решившие наверстать все разом) начали бороться. И сначала они в полной мере познали прелесть охотничьих собак. В некогда счастливых семьях мужчины начали предавать своих жен, находя ужасно забавным то, как свора брызжащих слюной тварей загоняет до смерти перепуганную лису, пока она просто не упадет с остановившимся сердцем. У Мины тоже осталась изодранная спина на память. Одно время она даже хотела перекрыть старые, уже не заживающие шрамы какой-нибудь огромной татуировкой в Димином исполнении. Ей его работы нравились, поэтому это казалось вполне себе неплохим вариантом. По крайней мере, не надо было бы больше переживать, что кто-то увидит открытый участок кожи, если Мина вдруг решит надеть нечто менее закрытое. Но каждый раз, как только Мина собиралась открыть рот, чтобы произнести это вслух, слова камнем застывали на языке. Пожалуй, за все время совместной работы она успела к Диме привязаться, доверяя ему не как мужчине, которому могла бы открыть душу, но как другу. Однако где-то внутри все еще сидела тревожная мысль о том, что не занеси ее тогда бесконечная беготня от самой себя в тот злополучный ночной клуб в Китае, ее жизнь могла сложиться иначе. Опять же, если бы не встретила Диму, то уже окончательно скатилась бы в паранойю. Это был другой век, другие люди, и скажи Мина кому-нибудь, что является демоном-лисицей, на нее бы покрутили пальцем у виска или разобрали бы на мемы с пошлыми фантазиями о лисоженах. Но страх настолько крепко сросся с ее сущностью, что Мине раньше постоянно казалось, словно за ней по пятам идут какие-нибудь охотники. Одним из многочисленных минусов двадцать первого века она считала еще и то, что люди поголовно поназаводили себе собак. Разного размера, назначения, с разной шерстью, сплюснутыми или прямыми мордами, пригодных разве что для того, чтобы поднимать охваты инстаграму владельца, или более близких к своим изначальным предкам — волкам… сути не меняло, они все были собаками, и Мина каждый раз с ужасом оглядывалась на заголосившую на нее чихуахуа, будучи абсолютно уверенной, что эта мелкая штука сейчас отгрызет ей ногу. — Я еще ни разу этого никому не говорила, — задумчиво протянула Мина, признавая, что давно не позволяла себе настолько глубоко уйти в ностальгию. Возможность немного покопаться в себе она, как все-таки очень древнее по людским меркам существо, всегда ценила высоко, хотя в современных реалиях редко могла себе такое позволить. Да и сейчас, возможно, было не самое подходящее время. Разговор грозился перерасти в банальный обмен любезностями, и Мина уже готовилась перевести тему — здесь однозначно пригодятся ее навыки ведения светских бесед… Но Костя вдруг сказал: — Когда я впервые ушел в горы, все дни мне снилась белая лиса. И я тоже об этом никому не говорил. А вот теперь разговор стал до приятного покалывания в пальцах личным. Мина откинулась назад на сидение и мечтательно улыбнулась — так, как не улыбалась уже давно. — Говорят, что в горах очень часто приходят вот такие вещие, пророческие сны… — как будто бы издалека начала она, а потом улыбка стала уже совсем хитрой. — Может, судьбу свою видел? У нее ведь в лисьей форме мех, как и волосы, белый.