Blame It on My Youth : [ вини нашу юность ]

Следующий день кажется совсем другой вселенной. — А какая она, игра в экси? Жестокая, да? — спрашивает Пейдж через три секунды, как замечает Нила и Эндрю, спускающихся по лестнице. Вид у нее, может, и не совсем задорный и цветущий, но близко к тому — она выглядит почти расслабленной. Словно ей наконец-то удалось выспаться. — Зависит от того, против кого играешь, — отвечает Нил, изо всех сил стараясь вести себя так, словно это все тот же самый ребенок, которого он забрал в аэропорту пару дней назад. — Некоторые команды играют жестче остальных. Но без синяков вообще почти никогда не обходится. — А на каких позициях вы играете? Нил с Эндрю переглядываются. Девочки до сих пор их не прогуглили. Ну, может, они просто не понимают, как много там можно нарыть. — Я нападающий. Эндрю — вратарь. — Нападающих от души дубасят, да? — Да, — отвечает Эндрю. — А Нилу нравится быть в гуще толкучки. — Ну не прям, — протестует Нил. — Я стараюсь тебя не волновать. — Ты всегда меня волнуешь. — Я держусь подальше от драк, — заверяет Нил Пейдж. — Но иногда драки сами меня находят, или мой опекающий применяет силовой прием и швыряет меня, или… — Или, — перебивает Эндрю, — ты орешь типу, что он говножуй, у которого нет друзей, а потом он пытается сломать тебе нос. — Ну или так, — признается Нил. — Ты чувствуешь себя лучше, Эндрю? — спрашивает Пейдж. — Лучше, — отвечает он. — Что с тобой было? Я слышала, как Нил говорил, что он наплел вашей команде, типа тебе нездоровится. — Ты слышала. Из постирочной. — Ну, вообще-то, прямо из-за двери. Эндрю шлет ей многозначительный взгляд, но она выглядит на удивление нераскаявшейся. Натали же кажется человеком, который находится в тридцати секундах от полноценного нервного срыва. — Подслушивать некрасиво, — журит Эндрю. Пейдж пожимает плечами. Она, кажется, всем сердцем поверила в обещание безопасности. Натали, видимо, не поверила от слова совсем. — Как говорила моя терапевтка, — произносит Эндрю, — когда ты переживаешь травму, твой мозг делает все необходимое, чтобы помочь тебе выстоять и сбежать. Он не перерабатывает то, что происходит, потому что попытка осмыслить травмирующее событие помешает тебе убраться в безопасное место. А потом, иногда спустя годы, когда ты оказываешься в безопасности, твой мозг внезапно осознает: ого, вообще-то то травмирующее событие было реально ужасным. И тогда тебя накрывает. Вот именно этим мой мозг и занимается последние пару лет. Осознает, что весь тот кошмар был кошмаром, и перерабатывает его, из-за чего я и пластом лежу в кровати, порой по нескольку дней кряду. — У меня тоже так будет? — спрашивает Пейдж. — И у Натали? Нил отчаянно, так безнадежно желает запереть все двери и спрятать Пейдж с Натали в защищенной комнате. — Я могу познакомить вас со своей психотерапевткой, если хотите, — предлагает Эндрю. — Это не ответ, — возражает Натали. — Нет. Не ответ. — Почему ты не отвечаешь на вопрос? — Я не психолог. Я не знаю. — Если травма так устроена, значит, она так и работает. Эндрю кивает на Нила: — А почему у тебя не бывает нервных срывов? Нил пожимает плечами: — С чего бы? Эндрю тянет руку и проводит пальцем по гладкому ожогу на его щеке. И попадает ровно в обожженную кожу, несмотря даже на нанесенный, чтобы скрыть шрам, макияж. — Нет, ну тут-то конечно, но у меня уже случился срыв из-за всего того, — резонно заверяет Нил. Эндрю машет рукой, как бы говоря: вот видишь? — А у тебя есть психотерапевт? — Пейдж спрашивает Нила. — Нет. — Почему нет? Нил пожимает плечами: — Какое-то время это было делом принципа, а теперь — просто привычка. Я не общаюсь с психотерапевтами. — Почему нет? — Ага, Нил, — поддакивает Эндрю. — Почему нет? — Да просто… не разговариваю, и все. Что она мне сделает? Скажет, что у меня проблемы? Я и так знаю. Расскажет, в чем именно они заключаются? Я и сам в курсе. Объяснит, как их исправить? Для этого мне понадобились бы совершенно другие родители. — Терапия работает не так, — возражает Эндрю. Это их старый спор. За последние несколько лет они возвращались к нему кучу раз. — Терапия — это когда ты без понятия, почему у тебя два дня назад случилась паническая атака из-за того, что произошло пятнадцать лет назад, и тогда ты идешь и рассказываешь все Би, а она объясняет тебе почему и помогает сообразить, как с этим справляться. — У меня нет паничек. Почти. Эндрю просто смотрит на него. — Теперь уже их почти нет. Эндрю продолжает смотреть. — Мы уже говорили о гляделках. — Вы познакомились благодаря экси? — спрашивает Пейдж. — Ага… были в одной команде в колледже. — Это была любовь с первого взгляда? — Он мне буквально весь воздух из легких выбил. Если не покушаете, опоздаете на автобус. Слова действуют; Пейдж принимается за еду, практически не жуя, первая доносится до раковины, опережая Натали, а затем и выскакивает за дверь. — А я-то думал, ты хотел, чтобы они больше разговаривали, — хмыкает Эндрю. — Самодовольство тебе не к лицу. — Извини, я все еще чувствую самодовольство после слов, что тебе от меня дыхание перехватило. Да или нет? — Да. Поцеловать Эндрю впервые за пару дней — это как выпить кофе после четырехнедельного воздержания: Нил уже почти успел позабыть, как от этого бешено колотится сердце. Эндрю. Эндрю отстраняется. — Готов? Нил идет за ним в машину. Тренировка пролетает быстро — быстрее обычного; все так радуются, что Эндрю не помер, что превращают тренировку в баловство, — и вот они уже поворачивают на подъездную дорожку к дому. Нил звонит Пейдж. — Алло? — Не хотите прошвырнуться, девчат? Нам нужно разобраться с замками на дверях, заодно сами выберете, какой замок хотите в свою комнату. — Ой, а нам можно выбрать? — Не вижу причин, почему нет. — Мы будем через минутку. Она вешает трубку, и через две минуты Пейдж с Натали выходят через парадную. Пейдж ждет; Натали запирает за ней дверь. — Так странно, — бурчит Эндрю. — Обычно у родителей есть четырнадцать лет, чтобы свыкнуться, что у них есть две четырнадцатилетние дочери-двойняшки. — Чисто формально дочерей у нас нет, — напоминает ему Нил, когда Пейдж и Натали спускаются по дорожке. — Мы просто взяли их на воспитание. Эндрю наклоняет голову, чтобы посмотреть на Нила, когда Пейдж открывает дверь, а Натали обходит машину, забираясь с другой стороны. — Но я понял, о чем ты, — договаривает Нил. — О чем? — интересуется Пейдж. — Не бери в голову. Как в школе? — Школа как школа. На каком языке вы разговаривали в тот день, когда забрали нас? И почему с тех пор на нем не говорили? — На русском, — отвечает Нил. — Пока мы проходили комиссию на опекунство, мы решили, что не должны говорить при вас на языке, которого вы не знаете. Это как-то грубовато. Но в первый день то, что я при вас говорил, казалось еще грубее, поэтому я и использовал русский. — И что же ты сказал? — Он сказал: «я не знаю, как помочь им почувствовать себя в безопасности», — вспоминает Эндрю. — А потом, когда ставил ваши чемоданы в машину, он напомнил мне, как я впервые забирал его из аэропорта, когда он только-только приехал в колледж. Тогда я тоже сказал ему кинуть свою сумку в багажник. В те времена он еще прикидывался неприметным тихоней и не возникал, но ему идея с сумкой в багажнике ой как не понравилась. Он не хотел, чтобы вы пережили то же самое. — У тебя отменная память, — говорит Натали. — О. Кстати, вот… Как ты узнал, когда я украла нож? Странная ассоциация, думает Нил, но вслух этого не произносит, как, судя по всему, и Эндрю, который лишь отвечает: — Нил мне сказал. — Ты знал? — спрашивает она, поворачиваясь к Нилу. — Он должен был лежать в посудомойке. Но его там не было. В подставке для ножей его тоже не оказалось. Ни один из нас не засунул бы его в лоток для столовых приборов, но я все равно проверил там — пусто. К тому же я уже говорил вам, как легко здесь что-то стащить. Правильнее было бы спросить, зачем ты взяла нож, которого мы явно хватимся; следовало брать нож для стейка, у нас их целая куча. — Почему вы не разозлились? Почему не потребовали его вернуть? Нил пожимает плечами: — Если бы я спросил, ты бы просто ответила, что ничего не брала. Обыскивать вас я не собираюсь. Так что мы вернулись бы ровно к тому, с чего начали, только ты бы дергалась еще сильнее, чем прежде. — И все-таки, — говорит Натали, — типа… как ты узнал, что я взяла его именно в тот вечер? — Когда бы еще ты успела? Натали умолкает, но выглядит недовольной — одного взгляда в зеркало заднего вида Нилу достаточно, чтобы понять: она все еще расстроена. Нил прекрасно ее понимает. Это хреновое чувство — когда кажется, будто тебе негде спрятаться и у тебя совсем нет личных секретов. Нил мог бы извиниться за это, но тогда пришлось бы вытаскивать наружу ее чувства, а он не станет так с ней поступать. Так что остаток пути они проделывают в тишине. Эндрю паркуется в самом конце стоянки, чтобы защитить Мазерати. Нил выходит из машины и переплетает свой мизинец с мизинцем Эндрю. Девочки выбираются следом; Эндрю щелкает замком сигнализации, и они заходят в магазин. — Нам нужно что-то еще? — уточняет Нил. — Пока мы тут? Девчат, вам нужен сейф? Мы можем купить. — Сейф? — переспрашивает Натали. — Ага. Чтобы убирать штуки, которые вы не хотите нам показывать. Или убирать деньги. — У нас нет денег. А если у нас и появятся вещи, которые мы не хотим вам показывать, мы вам об этом не скажем. — Значит, берем два сейфа, — решает Нил, перехватывая тележку. — И карманные. Какая вообще нормальная сумма для карманных расходов? — Карманные расходы? — уточняет Пейдж. — Должны же у вас быть хоть какие-то личные средства. Ну, то есть, наверное, вы и без них обойтись можете, но я взрослый человек, замужем за другим взрослым человеком, и на двоих у нас куча денег, так что мы вполне можем позволить себе выделять вам карманные расходы. Чтобы научить вас обращаться с деньгами или типа того. Меня скорее волнует вот что: завести ли вам по кредитке? Хотя я не уверен, что в четырнадцать лет вообще можно выдавать кредитки. — У тебя была карта? — спрашивает Натали. — Нет, но я и жил в других условиях. — Они не смогут получить кредитки, — вздыхает Эндрю. — Ограничимся дебетовыми картами. Нужно будет открыть им банковские счета. Нил ухмыляется ему: — Я вообще ничего не соображаю в банковских счетах. Там есть какой-то минимальный лимит денег, который должен лежать на балансе? Эндрю выгибает бровь: — Ты спрашиваешь не того человека. — А у тебя была дебетовая карта? — Натали переводит внимание на Эндрю. — Ну, когда ты еще был в нашем возрасте. Эндрю фыркает: — В колонии для несовершеннолетних тебе такого удовольствия не предоставят. — А за что ты туда попал? Эндрю машет рукой. — Ой, Эндрю, в воскресенье устроить ножевые штучки не получится, — хмурится Нил, мысленно улавливая связь, которую упустил прежде. — Приезжают Кейтлин с Аароном. — Ну и? — уточняет Эндрю, разглядывая дверные ручки. Нил ждет. Эндрю сдается и оборачивается. Нил бросает на него тот самый взгляд. — И? — повторяет Эндрю. — И если Кейтлин выйдет из машины со своим малюсеньким ребенком на руках и увидит группу людей, швыряющихся ножами, она в эту самую машину вернется и смотается. Эндрю пожимает плечами. — А кто это? — спрашивает Пейдж. — Аарон — брат Эндрю, а Кейтлин — его жена. В первое воскресенье каждого месяца мы собираемся все вместе на ужин. — Зачем? Нил разводит руками в неопределенном жесте: — Эндрю и Аарон так договорились. — Таким образом нам не приходится видеться на праздниках, за исключением Супербоула, что дает нам отличный повод не ходить ни на какие вечеринки в честь этого самого Супербоула, — дополняет Эндрю. Нил фыркает. — А почему мы не можем поучиться этому просто в какой-нибудь день сред недели? — Рене живет в Нью-Йорке, она не сможет приехать посреди рабочей недели. — А ты сам не можешь научить нас? — Я не учитель. — А кто научил Рене? — Это уже ее история. — И давно вы ее знаете? — Со времен колледжа. Нил усмехается и отводит взгляд. Они здесь для того, чтобы купить нужное. Дверную ручку. Он принимается изучать представленный ассортимент. — Мне нравится вот эта, — говорит Пейдж, тыча на замысловатую позолоченную ручку. Эндрю смотрит на Натали. Натали пожимает плечами. — Вы обе должны быть согласны с выбором, — говорит Эндрю. Пейдж смотрит на Натали. — Мне серебряные больше нравятся, — хмыкает Натали. Эндрю переводит взгляд на Пейдж. — Тогда пусть будет серебряная, но только с учетом, что какая-нибудь клевая, — соглашается Пейдж. Натали протягивает ладонь, они жмут руки и двигаются по проходу. — Что? — спрашивает Эндрю. Нил отмахивается: — Ничего. — Не смотри на меня так, — произносит Эндрю, тыкая пальцем Нилу в щеку и отталкивая его лицо; видимо, все еще не до конца оклемался. — Эндрю Джозеф Миньярд, ты — свет и любовь всей моей жизни, и однажды ты с этим свыкнешься, — Нил снова глядит на него. — И мне нравится на тебя смотреть. — Да или нет? — Да, — улыбается Нил, наклоняясь и обхватывая рукой лицо Эндрю. — Буэ-э, — кривится Натали с другого конца прохода. — Гадость какая. Вы в курсе, что только подросткам можно сосаться на публике? Нил фыркает. Убирает ладонь с лица Эндрю, и Эндрю соединяет их мизинцы. — Не думаю, что это считалось сосанием. Выбрали что-нибудь конкретное? Они указывают. Выбор пал на «клевый» и серебряный замок. Эндрю кладет две штуки в тележку. — Для второй комнаты, — объясняет он. — Чтобы можно было… запирать дверь, пока делают домашку? Эндрю пожимает плечами: — И для этого тоже. Ну и на случай, если они когда-нибудь решат расселиться по отдельным комнатам. Нил пожимает плечами: — Тогда за сейфами. Они выбирают два сейфа. С этим выходит гораздо быстрее, чем с дверными ручками. По дороге домой заезжают в банк и открывают два счета. Натали и Пейдж держат дебетовые карточки так, будто они не пластиковые, а золотые. — А у нас кошельков нет, — сообщает Пейдж, едва они выходят на улицу. Так что следом приходится завернуть в универмаг «Барлингтон», чтобы прикупить кошельки и рюкзак для Пейдж. «Барлингтон» располагается прямо по соседству с фермерским рынком; там они останавливаются за апельсинами. И только после этого они наконец возвращаются домой, где обнаруживают, что новая школьная форма для Пейдж уже доставлена. Пейдж пулей уносится в ванную переодеваться и выходит оттуда в полном восторге — вещи сидят идеально. Она крепко обнимает Натали, делает шаг обратно к ванной, но внезапно замирает. — Можно обнять тебя? — спрашивает она Нила. — Конечно, — он кивает, неуверенно протягивая руки, и она запрыгивает на него, крепко прижимаясь на целую минуту — такое странное чувство — а потом отлипает и смотрит на Эндрю. — А тебя можно? — спрашивает она. Эндрю наклоняет голову набок, изучая ее взглядом, а затем — повергая Нила в шок до самых глубин его существа — кивает. Пейдж точно так же наскакивает и на него, на секунду обвивает руками его шею, после чего резво отстраняется и убегает обратно в ванную, чтобы переодеться в домашнее. — Одежда — это и впрямь настолько громадное событие? — спрашивает Нил Натали. — Я так понимаю, у тебя в жизни не было неподходящих по размеру шмоток, — отвечает Натали, оглядывая его. Эндрю фыркает: — Ему одежда подходит лишь потому, что я ему покупаю. Когда я его только встретил, каждая тряпка на нем была на два размера больше. У него ужасное чувство стиля. Нил отмахивается: — Мое чувство стиля идеально подходило для моих задач. — И какие у тебя были задачи? — допытывается Натали. — Прятаться. — От кого? Нил открывает было рот и снова его закрывает. Сказать «от отца» было бы не совсем точно; мешковатая одежда там роли так-то и не играла. Правильнее было бы ответить, что он прятал шрамы — шрамы слишком бросались в глаза, шрамы вызывали лишние вопросы. Что, само собой, сводилось к единственному ответу: — Ото всех. — Ну и драма, — бросает Натали, закатывая глаза. И в этот момент из ванной показывается Пейдж. — Хотите помочь с обедом? — спрашивает Нил. — Нам надо доделать домашку, — возражает Пейдж, и Нилу на это нечего ответить. Они уходят наверх, а Нил прихватывает ящик с инструментами, новые дверные ручки и идет следом, оставляя Эндрю внизу хозяйничать у плиты. С помощью Натали и Пейдж Нил перетаскивает письменный стол из гостевой в новую «комнату для домашки», а затем они вместе задвигают (пустой) комод Натали в спальню. Девочки устраиваются за своими столами, пока Нил возвращает на место ящики комода. Он чувствует безграничную признательность за это доверие; сам он в их возрасте ни за что не позволил бы чужаку прикоснуться к своим пожиткам. Он даже матери-то едва был готов разрешить. У девочек своего совсем мало — ящики Натали стоят полупустыми — но Нил по опыту знает: чем вещей меньше, тем они ценнее. Он меняет дверные ручки, оставляет ключи на подушках и спускается вниз, чтобы перекрутить ручку и в гараже. После этого он утаскивает сейфы на второй этаж, оставляя их открытыми в комнате девочек вместе с инструкциями внутри. Нил чувствует себя самодовольно — вот, какой он продуктивный — когда возвращается на кухню, где Эндрю как раз следит за шкворчащей на сковороде курицей. — Как ты? — спрашивает Нил. — В реальности, — Эндрю протягивает руку и касается щеки Нила, оставляя за собой дорожку мурашек везде, где скользят его пальцы. Эндрю смотрит на него потемневшими глазами — взгляд ощущается тяжестью на коже. — Ох, — выдыхает Нил. — Да или нет? — Да, — отвечает Эндрю, уже поворачиваясь к нему, одной рукой обхватывая шею сзади, чтобы притянуть пониже, а второй забирается под футболку, привычно скользя по старым шрамам. Нил запускает пальцы в его волосы, запоминая его вкус, его прикосновения, бережно пряча эти ощущения внутри, запоминая мимолетное движение его языка, то, как ладонью Эндрю сжимает его бедро, увлекая ближе, запах подгорающей курицы… Они отскакивают друг от друга, и Эндрю хватает лопатку. Нил чуток отходит, засовывая руки в карманы. Наверное, можно заняться чем-нибудь получше. Чем-нибудь полезным. Он принимается чистить апельсины. Спустя пять минут на столе уже стоит курица в бальзамическом соусе с томатами, и высится горка очищенных апельсинов. — Натали! Пейдж! — зовет Нил. — Обед! Они бесшумно сбегают по лестнице. Половицы даже не скрипят — они аккуратно обходят скрипучую доску на четвертой ступеньке. Нил мимоходом задумывается, когда именно они уяснили эту жизненную необходимость ходить без звука. Натали морщит нос: — Что-то подгорело? — Курица немного, — отвечает Эндрю. Натали кривится, но это не мешает ей приняться за еду. Нил думает: как же часто ей приходилось пихать в себя пищу, которую она терпеть не может, потому что либо ешь — либо голодаешь? — Какая вам нравится еда? — спрашивает Нил. Натали пожимает плечами. Пейдж тоже. — А какая не нравится? Двойняшки пожимают плечами. — Вот если бы мне пришлось до конца дней питаться только одним-единственным продуктом, — произносит Нил, пережевывая кусок, — это была бы… паста. Даже пустая паста — это вполне себе вкусно. — Он переводит взгляд на Эндрю. — Мороженое, — без колебаний отвечает Эндрю. И смотрит на Натали. Та спустя минуту поднимает голову: — А? — Одно блюдо, — объясняет он. — Ты не слушала? — Ой. А мне тоже надо ответить? — она отправляет в рот кусочек слегка подгоревшей курицы. — Моцарелла. Она смотрит на Пейдж. — Яблоки. Сорта ханикрисп. Нил кивает: — Никаких говнистых рэд делишес. Пейдж изображает рвотные позывы: — Рэд делишес — просто блевотина. — С другой стороны, — продолжает Нил, — если бы мне велели навсегда исключить какое-то одно блюдо… Брюссельская капуста. — Артишоки, — говорит Эндрю. Он смотрит на Натали. — Это вот об этом вы общаетесь, когда нас нет рядом? — спрашивает она. — Нет, — отвечает Эндрю. — Мы не малышня. С нами в эти тупые игры играть не надо. — Славно, — говорит Нил. — Тогда какая еда вам нравится, а какая — нет? — Да кого это волнует? — бросает Натали, щелкая пальцем. — Меня. Мы можем продолжить играть в тупые игры, или ты можешь просто мне ответить. — Тебе что, выкатить напечатанный список двенадцатым шрифтом с двойным интервалом в Таймс Нью Роман? Нил пожимает плечами: — Тоже вариант. Но обычного устного перечисления мне вполне хватит, хотя я согласен на любой формат. — Зачем это тебе? — спрашивает Пейдж. Нил запихивает в рот кусок еды, чтобы потянуть время и не отвечать сразу. Пейдж доедает последние кусочки, а потом сидит, скрестив руки на груди, и ждет. Нил мог бы переупрямить ее и промолчать. Но с другой стороны, к чему эти драмы? — Вы обе едите так, словно завтра наступит конец света. Курица подгорела, а вы уплетали ее так, будто это изысканный деликатес. Я более чем уверен: подсунь мы вам продукты, на которые у вас аллергия, вы бы и слова не пикнули. И уж точно я бы не догадался купить моцареллу или яблоки ханикрисп к следующему разу, когда поеду в магазин, потому что вы бы в жизни сами не признались, что любите их. — И че? — спрашивает Натали. Нил откидывается на спинку стула: — Я не хочу заставлять вас давиться тем, что вам не по вкусу, и хочу, чтобы дома всегда была еда, которая вам нравится. — Зачем? — спрашивает Пейдж. — Мы что угодно съедим. Вам не надо ради нас изобретать велосипед. — Конечно, — вмешивается Эндрю, — но взять в магазине конкретные продукты — это не «изобретать велосипед». Вы будете питаться по три раза в день все то время, что находитесь под этой крышей, и эта еда должна приносить удовольствие, а не вставать поперек горла. — Да без разницы, — выпаливает Натали и вскакивает, с грохотом отпихивая стул. Они с Пейдж обе вмиг белеют и замирают абсолютно неподвижно. Нил резко оглядывается через плечо — что они там увидели? Позади никого нет. А затем он переводит взгляд на Эндрю и осознает: Эндрю все понял, и это понимание сообщает Нилу абсолютно все, что ему нужно знать. Девочки во все глаза смотрят на них. Ждут, что их сейчас начнут бить, потому что Натали сорвалась на крик. О, боже. Он даже не знает, что делать. Сказать что-то? Они стоят полностью неподвижно. Вставать с места сейчас точно нельзя. Он никогда не планировал ничего подобного. Он всегда был жертвой насилия, а не тем, кто его совершает. Сам всегда мысленно мерил длину людских рук — прикидывал, не дотянутся ли, но никогда не был тем, чьи руки пришлось бы измерять. — Все хорошо, Натали, — произносит Эндрю; голос у него остается ровным и безразличным. Он возводит стены. Злится. Но не на них. — Ты не сделала ничего плохого. Натали делает шаг назад — движение, рожденное вырвавшимся наружу страхом. — Ты злишься, — произносит она испуганно и обвиняюще. — Да, — отвечает Эндрю. — Но не на тебя. Сейчас я встану, возьму вашу посуду и отнесу ее в раковину. Я не стану к тебе прикасаться. Да или нет? Натали кивает. Эндрю медленно встает и забирает тарелки. Несет к раковине. Начинает мыть. — Можно нам пойти наверх? — спрашивает Пейдж, все еще словно приклеенная к стулу. — Да, — отвечает Нил, и они вдвоем бесшумно сбегают. Не встают на скрипучую лесенку. Он слышит, как на замок закрывается дверь их спальни. Нил встает и начинает вытирать тарелки. Тут ничего не поделаешь. Наверх он к ним не пойдет. Может, и стоило бы, может, именно так и поступил бы хороший родитель, но они с Эндрю только что предоставили девочкам безопасное личное пространство, а они его заняли, и Нил не станет его нарушать. Можно было бы написать им смс, но это кажется не менее жестоким — напоминанием о том, что ему даже не нужно вышибать их дверь, чтобы до них дотянуться. Нил смотрит на Эндрю, Эндрю смотрит на него в ответ; Нил вздыхает, Эндрю лишь приподнимает плечи. Доверия за день не построить. Они продолжат над этим работать. А пока нет никакого смысла сидеть и изводить себя мыслями. Они несут оставшиеся апельсины в гостиную, включают телевизор и натыкаются на «Братьев по недвижимости». Нил отщипывает дольку апельсина и протягивает Эндрю, затем отщипывает еще одну и съедает сам. Они начинают просмотр плечом к плечу, но за время выпуска успевают переместиться: Нил устраивает ноги на диване, упираясь спиной в плечо Эндрю, их пальцы переплетаются, предплечья прижимаются друг к другу; Нил прижимается губами к шее Эндрю, и Эндрю прикрывает потемневшие глаза. — Как ты? — шепчет Нил. — В реальности, — шепчет Эндрю. — Прямо тут. С тобой. Нил нащупывает пульт и выключает телевизор. Тишина обрушивается внезапно, и в ней их прерывистое дыхание кажется оглушительным. Нил на мгновение заставляет Эндрю умолкнуть поцелуем, а затем Эндрю уже поднимается на ноги, увлекая его за собой; держась за руки, они обходят дом, проверяя замки и свет, а затем поднимаются по лестнице, нарочно наступая прямо на скрипучую ступеньку — давая детям знать, где они находятся, чтобы тем не приходилось гадать, — и запирают за собой дверь спальни. Нил разворачивается, Эндрю уже стягивает через голову футболку, и Нилу отчаянно, до дрожи хочется к нему прикоснуться. Эндрю хватается за край футболки Нила. Нил сбрасывает ее. Эндрю выуживает из комода салфетки для снятия макияжа, бросает одну Нилу, и тот начисто стирает мейк с лица. Эндрю забирается в постель, утягивая Нила следом, увлекая его прямо на себя, притягивая его лицо для обжигающе горячего поцелуя со вкусом апельсинов. Нил упирается одной ладонью в подушку рядом с головой Эндрю, вторую опускает ему на грудь, удерживая собственный вес, — а затем Эндрю накрывает его пах ладонью прямо через джинсы, и это все, о чем Нил теперь способен думать; его разрывает в стольких направлениях сразу, что это граничит с болью: пылающая кожа Эндрю под его рукой, губы Эндрю на его губах, ладонь Эндрю, поглаживающая его член, — сплошное невыносимое трение, жар и Эндрю. Нил ведет ладонью вверх по его горлу, слушая, как сбивается его дыхание, и чувствуя, как Эндрю на миг перестает его целовать, отвлекшись от этой первостепенной задачи; пальцы Эндрю дергаются на его члене, и Нил спускается губами к его шее, стремясь продлить это мгновение, заставить Эндрю шумно выдохнуть, заставить его двигаться. Эндрю тянет Нила за штаны, стягивая их, Нил пинком отбрасывает ткань в сторону, и тогда рука Эндрю оказывается прямо на его члене, без мешающей ткани, и Нил блаженно выдыхает ему прямо в губы. Эндрю толкает его, разворачивает, и вот уже сам оказывается сверху — маневр, который Нил принимает с готовностью: теперь обе его руки свободны, и он может запустить пальцы в волосы Эндрю, мягкие, шелковистые, как раз той длины, чтобы можно было запутать в них пальцы. Эндрю отстраняется, вызывая у Нила тихий всхлип, но лишь чтобы расстегнуть собственные брюки и спустить их до бедер, а затем он тянется за смазкой и возвращается к Нилу с выдохом, в котором сквозит точно такое же облегчение от тактильного контакта, какое испытывает и сам Нил; от этого звука бедра Нила непроизвольно подаются навстречу в отчаянном поиске чего-то, и это что-то находят. Находят член Эндрю, его ладонь, прохладу смазки. Нил вздрагивает, выгибая спину, когда их члены соприкасаются, удерживаемые вместе рукой Эндрю. — Ноги, — выдыхает Эндрю, и Нил обхватывает ногами его бедра с чем-то похожим на благодарность — еще, еще, еще; кожа пылает, умоляя о касаниях. Он чувствует абсолютно все, и этого все равно мало; он тянет Эндрю на себя, пока Эндрю не находит его губы своими, правда, ненадолго — Нил отстраняется, чтобы прикусить губу и сдержать стон, когда Эндрю толкается бедрами вперед. Он смотрит на Эндрю снизу вверх: он закрыл глаза, и Нил жадно изучает его лицо, раскрасневшиеся щеки и длинные ресницы, пока Эндрю не распахивает глаза в поисках его взгляда, буквально пригвождая к постели всем весом своего пристального взгляда — жадного, изголодавшегося, запоминающего. Порой Нил чувствует его почти как физическое прикосновение — то, как Эндрю запоминает его, осознанно, не мимоходом, не просто как факт своего существования, а с конкретной, четкой целью: насладиться моментом и запомнить навсегда, и Нилу это нравится. Нравится знать, что его нельзя забыть. Что он не исчезнет бесследно. Что в этом мире, в этом пространстве, в этом теле и под этим именем его удерживает нечто гораздо большее, чем просто фальшивое водительское удостоверение, — при том что нынешние права у него самые что ни на есть настоящие. Он смотрит в ответ, удерживая зрительный контакт, пока Эндрю не надоедает, что за ним так цепко наблюдают; он двигает большим пальцем так, что Нил напрягается и почти рефлекторно зажмуривается, поджимая пальцы на ногах, а дыхание у него перехватывает в предвкушении — и это все, в чем нуждается Эндрю, чтобы ускориться, наклониться и толкнуться языком в рот Нила, целуя его до тех пор, пока от Нила не остается ничего, кроме натянутых нервов, нужды и… И… Нил запрокидывает голову, а Эндрю лбом прижимается к его плечу, и Нил растворяется. Он поворачивается, чтобы ткнуться носом в волосы Эндрю, вдыхая знакомый шампунь, и на миг чувствует губы Эндрю на коже, прежде чем он отстраняется. Нил смотрит, как он идет в ванную, и обессиленно откидывается на подушки, дожидаясь своей очереди. — Поднимайся, — зовет Эндрю какое-то время спустя, и Нил распахивает глаза и встает. Зачем подниматься? А, точно. Он же голый и испачканный. Нил вытирается и возвращается в постель в пижамных штанах; Эндрю соединяет их мизинцы. — Нам стоит посмотреть «Игру престолов», — говорит Эндрю. — Ага, — соглашается Нил. Другие Лисы сейчас как раз смотрят этот сериал. Будет о чем поговорить в компании. Но, боже, там так много сцен изнасилований. Эндрю раз за разом повторяет, что все будет нормально. Нил раз за разом соглашается. Но они ее так никогда и не включают. Вместо этого они смотрят «Охотников за домами». — Наверное, все же не стоит, — говорит Эндрю. — Пожалуй, нет, — соглашается Нил. — Из-за детей. — Верно. Нил поворачивает голову вбок, чтобы окинуть его взглядом. — Мне и самому не то чтобы сильно хочется ее смотреть, — произносит Эндрю. — Хорошо. — И я не хочу, чтобы ты выпадал из общих разговоров только потому, что я отказываюсь смотреть этот ебливый сериал. —Мне и самому не особо хочется участвовать в разговорах про этот ебливый сериал. Эндрю изучает его, ища хоть какой-то признак, что Нил на самом деле хочет посмотреть. Нил ждет. Эндрю ничего не находит. Его, кажется, это устраивает; он укладывает руку Нилу на глаза, чувствуя, как ресницы щекочут ладонь, и у Нила слипаются веки. Эндрю зачесывает назад его волосы, убирает руку, и Нил проваливается в сон.