Blame It on My Youth : [ вини нашу юность ]

Вот такая вот история: Однажды, без малого ровно семь лет назад до начала нашей нынешней истории, Нил проснулся. Проснулся в постели с Эндрю; лился лазурный, приглушенный солнечный свет, и Нил, едва-едва открыв глаза, практически ощущал аромат прохладного утреннего воздуха, а его ноги уже сами просились в движение. Так что он почистил зубы, переоделся, сунул кошелек в карман, а затем вернулся к Эндрю, который уже проснулся от его возни, и оставил короткий поцелуй на его виске. — Я скоро вернусь, — пообещал Нил. По лестнице он спустился наполовину бегом; новый день звал его за собой и ждать не собирался. Солнце взошло бы в любом случае, оказался бы он там, чтобы это застать, или нет. Но он оказался там и застал — на улице, когда его ноги мощно толкали тело вперед, а легкие наполнялись сладким воздухом. Возможно, если бы водитель синей Тойоты тоже оказался там, чтобы это застать, нашей сегодняшней истории в ее нынешнем виде просто не существовало бы. Но водитель спал. Не намеренно и не то чтобы крепко, но машину повело, она вильнула дугой, вылетела на тротуар прямо за спиной Нила, и в следующий миг Нил стал угодил под колеса, а водитель скрылся с места преступления; Нил остался лежать на земле, прекрасно понимая, что у него что-то сломано и он истекает кровью, но совершенно не соображая, что именно, почему и где. Он глядел в небо. Утро выдалось и впрямь прекрасным. Сам ли он вызвал скорую или это сделал кто-то другой — вопрос спорный; в личных делах значилось, что историю звонков в телефоне Нила никто никогда толком не проверял, а к тому времени, как кому-то пришла в голову эта мысль, он успел получить столько вызовов, что часть записей стерлась автоматически. Но так или иначе, скорая приехала, а затем была больница; это был всего второй раз в жизни Нила, когда он оказался госпитализирован, и первый раз, когда его при этом не приковали цепями к койке. Как только в больнице сообразили, кто он такой, они связались с Пальметто, и администрация университета честно выполнила свою работу, попытавшись отыскать кого-то, кого можно было бы известить о местонахождении Нила. Но у Нила Джостена не осталось семьи ни под новым именем, ни под старым, и ему даже в голову никогда не приходило указать контакты для экстренной связи, а больница, держите в памяти, для него вообще никогда не являлась доступным вариантом, и сама мысль о том, что он может там оказаться, казалась откровенно смехотворной. Мысль о наличии человека, которому можно было бы спокойно набрать в экстренном случае, если сам он окажется не в состоянии сделать звонок, выглядела нелепостью. Так что звонить никто никому не стал. Никто не звонил вплоть до того момента, пока шесть часов спустя Нил не пришел в себя — весь перебинтованный и укутанный в больничной постели; он знал — чувствовал это как непреложный факт, кристаллизовавшийся в самых костях, — что Эндрю расстроен. — Мне нужно позвонить другу, — обратился он к медсестре. — Где мой телефон? Она передала гаджет, вложив его в левую руку; правая была забинтована так, что воспользоваться ей не представлялось возможным. Он откинул крышку мобильного и обнаружил неприличное количество пропущенных вызовов как от нынешних, так и от бывших Лисов, и это его ничуть не удивило. Эндрю наверняка обошел все привычные места, где Нил мог бы быть, понял, что тот пропал, пытался до него дозвониться — первые пять пропущенных были именно от Эндрю — а затем поднял на ноги абсолютно всех. Трудно заставить кого-то бесследно исчезнуть, когда его поисками одновременно заняты двадцать человек. — Нил? — Эндрю, я в больнице. Но живой. — Я… Нил отчетливо слышал это: ничего. Абсолютно ничего. Глухая тишина, пока Эндрю отчаянно пытался совладать со словами под тяжестью колотивших его изнутри эмоций. — Слушай. Я нахожусь в… какая это больница? — спросил Нил медсестру. Она ответила, и он передал информацию. — Похоже, сегодня меня отсюда не выпустят. — Я еду, — прочеканил Эндрю ровным тоном. Пустым. Нил услышал, как хлопнула дверца машины. — Я наберу остальным, скажу, что со мной все в порядке, — ответил Нил, а затем ничего не услышал. Эндрю повесил трубку. Нил позвонил остальным. Они расспрашивали, что стряслось, и он им все рассказал. Они бурно выражали свое облегчение, и он их благодарил. Они обещали приехать, а он уверял, что его все равно выпишут через пару деньков, как только ребра немного схватятся. Они все равно обещали навестить его, и он знал, что они говорят это искренне, знал, что они обязательно приедут, и бережно спрятал это знание под сердцем. Большая часть его существа все еще слишком привыкла лгать, но сердце никогда не утруждало себя подобным. Именно поэтому он вечно влипал в кучу неприятностей. Эндрю так и не появился. Больница находилась в получасе езды от Лисьей Башни; полчаса пролетели незаметно. Больница была в часе езды от многих других мест; час тоже пролетел незаметно. Эндрю появился только в две минуты третьего, через полных два часа после звонка Нила. Для столь низкорослого человека ему каким-то образом все-таки удалось полностью занять целый дверной проем. Нил почувствовал, как на лице расцветает улыбка, которую Ники обозвал бы сладенькой, а Эндрю — не смотри на меня так. — Откуда ты выехал? — спросил Нил. — Долго так. — Приемная, — отрывисто ответил Эндрю. — Часы посещения — с двух до семи. Я здесь уже час. Только супругам и законным опекунам разрешается заходить к пациентам в неположенное время. Что болит? — Внутреннего кровотечения нет, — начал Нил, сдерживаясь, чтобы не протянуть руку. За те три года, что прошли с тех пор, как Эндрю перестал отрицать наличие между ними отношений, он стал охотнее брать Нила за руку, но только не на людях, и уж точно не прямо сейчас — стоя в больничной палате и разглядывая перебинтованного, переломанного Нила. — Меня проверяют на сотрясение, но, по-моему, его нет. Подвернул лодыжку, сломал парочку ребер — но они срастутся, бывало и хуже. Содрал половину кожи с верхней части руки — конечно, не могло же это быть предплечье, мне можно только пополнять коллекцию шрамов — и вывихнул плечо, а еще нихуево так наебнулся головой, — произнес Нил, вспомнив, что это, пожалуй, самая серьезная часть. Он наклонил голову вперед, чтобы показать контуры места, на которое приземлился, где проехался юзом, содрав кожу и волосы, из-за чего повязка вокруг головы делала его похожим на старика из какого-нибудь допотопного фильма. Эндрю осторожно потрогал пальцами область вокруг раны, а затем запустил руку в те волосы, что не были скрыты бинтами, и так и замер. Нил сидел, склонив голову под странным углом, готовый покорно ждать, пока Эндрю делает все, что ему необходимо. В конце концов Эндрю потянул Нила за волосы, заставляя поднять голову и встретиться с ним взглядом. По-немецки он произнес: — Я привяжу тебя к стулу в палате с мягкими стенами и никогда оттуда не выпущу. — Прости. Эндрю отпустил его и отвернулся. А затем повернулся обратно. — Если ты еще хоть раз выкинешь подобную херню, я от тебя уйду. — От меня тут мало что зависело. — Нил. — Я знаю. Я постараюсь быть внимательнее на пробежках. — Кто твой экстренный контакт? — У меня его нет. А твой? — Аарон. Почему у тебя нет экстренного контакта? — Я всего второй раз в жизни попал в больницу. — Нил, контакт для экстренной связи оставляют не потому, что планируют проводить время в больнице — его оставляют потому, что ты можешь оказаться здесь в любом случае. Нил пожал плечами: — И кому, по-твоему, они должны звонить? Лицо Эндрю было совершенно пустым. — Охотникам за привидениями, — ответил Нил сам себе, несказанно гордый своими познаниями в поп-культуре. Эндрю уставился на него. — Я выберу тебя экстренным контактом. Эндрю оставался пустым, как нетронутый лист бумаги. — Эндрю, мне это просто не приходило в голову. Обычно я не хожу по больницам. Обычно я просто иду к тому, кто оказывается рядом, и этот человек зашивает меня, а если нужно, я зашиваю себя сам. Я не подумал об этом. Прости. Эндрю, — он протянул руку к Эндрю, который казался безумно, бескрайне отрешенным, и Нил понимал причину, но физически ощущал, как Эндрю ускользает — словно он держал Эндрю за руки, а тот убрал ладони и просто ушел. Эндрю перехватил его руку, и это принесло облегчение, пусть лицо Эндрю по-прежнему оставалось маской. Нил поднес ладонь Эндрю к своим губам, прижался к ней щекой, безмолвно прося прощения. — Пообещай мне, что не дашь себя убить, — просипел Эндрю. — Не дам. Я умру от старости. А до тех пор — останешься со мной? Эндрю на секунду прикрыл глаза, и, когда открыл, в них вновь была одна лишь пустота. Только в этот раз пустота была спокойной. Следующие три дня Нил провел в больнице. Эндрю проводил с ним все часы, отведенные для посещений; к счастью, два дня выпали на выходные. Ваймак освободил Эндрю от занятий в понедельник, предупредив, что если тот завалит сессию, Ваймак заставит его пробежать три марафона, а после вышвырнет из команды. У Нила были и другие посетители — сам Ваймак, Лисы, а еще заглянули Эллисон и Рене. Мэтт и Дэн, находившиеся в Нью-Йорке, попросили Ники принести в больницу ноутбук Нила, чтобы созваниваться с ним по Скайпу, и это скрашивало его одиночество вне официальных часов посещения. Он передал привет школьной команде по экси, которую тренировала Дэн; ребята выглядели слегка ошарашенными от встречи со звездой, что было весьма приятно. С Мэттом он вместе пообедал. А потом вернулся к занятиям. Прошло уже порядочно времени с тех пор, как ему в последний раз приходилось таскаться на пары перебинтованным. Из-за того, что его правая рука все еще была замотана — на ней тоже стесало кожу, вдобавок был сломан мизинец, который, к счастью, являлся самым бесполезным пальцем, когда дело касалось удержания клюшки, — его конспекты выходили практически нечитаемыми. Впрочем, учебный год только начался, так что упущенные лекции он не считал чем-то критически важным. И была надежда, что к концу недели бинты удастся снять. А через два дня Эндрю вошел в их комнату. — У меня не так много денег, — начал он ни с того ни с сего. Нил посмотрел на него: — Можешь взять мои. У меня там еще осталось немного. — Он не стал спрашивать, зачем Эндрю понадобились деньги. Если бы он захотел рассказать, он бы рассказал. Если бы не захотел, то и не стал бы. Эндрю опустил Нилу что-то на тетрадь. Цепочку. Цепочку с подвеской в виде… оу. Это была не подвеска. А кольцо. Нил поднял его. Три секунды спустя понял, на что смотрит. — Это обручальное кольцо? — Выходи за меня. Нил поднял глаза на Эндрю, Эндрю посмотрел на него в ответ, и Нил осознал, что тот говорит абсолютно серьезно. — Это… типа, ты пытаешься сказать: «у меня нет денег, и мне нечего тебе предложить, кроме своей любви»? — Да или нет? — На поцелуй или выйти за тебя? — Я не могу купить тебе помолвочное, — произнес Эндрю, взгромоздившись на стол. — Мне оно сейчас не по карману. Если хочешь, я могу подождать год, выпущусь, стану получать дохуя денег как игрок в экси, и тогда уже куплю тебе кольцо и устрою всю эту ебучую канитель. Но год — это слишком долго. А ты сейчас весь в бинтах. И ты можешь обещать мне все что угодно, но нет никакой гарантии, что ты снова не загремишь в больницу, а я не собираюсь часами торчать в приемной просто потому, что мне не положено тебя навещать. Нил хохотнул. Покрутил в пальцах кольцо — похоже, как раз его размер. Конечно же, это его размер. Это был самый простой золотой ободок. Ничего лишнего. Нил широко улыбнулся. Он и сам никогда не был любителем изысков. — Да. — На поцелуй или выйти за меня? — И то, и то? — предложил Нил. Эндрю наклонился, чтобы поцеловать его, и, возможно, это было лишь его воображение — поразительная выдумка, если так, — но Нилу показалось, будто губы Эндрю самую малость дрогнули в улыбке, буквально на секунду. Может, это и правда были лишь его фантазии. Или это его собственный рот растянулся в улыбке, прижимаясь к губам Эндрю. Но с другой стороны, Нил никогда не был склонен к полетам фантазии, так что, может, это и в самом деле произошло. Эндрю потянул за цепочку, забирая кольцо из ладони Нила. Расстегнул и снял с цепочки кольцо. — Не знаю, подойдет ли, — предупредил он, и Нил протянул ему руку, улыбаясь так сильно, что стало больно щекам. — Но Нил Джостен, налезет оно или нет… — его взгляд сфокусировался на кольце, скользнувшем на палец Нила, и Нил сразу понял, что это такое: дистанция, которую он так отчаянно жаждал преодолеть, — …я люблю тебя, и для меня будет честью провести с тобой остаток моих дней. Именно в этот момент Ники либо все испортил, либо спас положение — смотря у кого спросить: ввалился в комнату, уже на полпути успев выкрикнуть просьбу одолжить машину, прежде чем его мозг догнал то, что увидели глаза. — Это че, кольцо? — взвизгнул он, и его голос взлетел на такие высоты, которые Нил до этого считал физически недостижимыми. — Вы женитесь? — Нет, — ответил Нил, не забирая своей ладони из руки Эндрю. Это вполне могло быть единственным, что удерживало Эндрю от желания пустить в ход ножи против Ники, и Нил не собирался рисковать. Ники побледнел. — Я помешал предложению. — Кто тут женится? — спросил Кевин, заглядывая Ники через плечо. — О. Господи. Господи. Ники. — И в следующую секунду они с Ники испарились, дверь захлопнулась, а у Эндрю на лице было написано чистой воды убийство. Нила осенила мысль: — Мы должны провести все в церкви? А потом Эндрю выглядел так, словно у него сердечный приступ. — А ты хочешь? — Ни в малейшей степени. — Уверен? — Ты как-то не очень хорошо все это продумал, — упрекнул Нил. — Ты уверен? — Да, уверен и в том, что не хочу устраивать «всю эту ебучую канитель», и в том, что ты абсолютно ничего не продумал. — Пойду остановлю Ники, пока он никому не разболтал. — Зачем? — спросил Нил, увлекая Эндрю обратно на его место на столе. — Он не расскажет никому, кроме Лисов, а им вполне можно знать. — Он не мог перестать лыбиться. — Избавит нас от необходимости самим им говорить. — А ты… хочешь рассказать другим? — Нет. С какой стати? Все остальные могут сходить нахуй. Но Лисы — это семья. — Эллисон раздует целое блядское представление. Нил пожал плечами: — Пускай раздувает, если ей так хочется. Нам-то необязательно туда являться. Это аргумент пришелся Эндрю по душе, Нил это видел: они вдвоем будут делать только то, что хотят сами, и если Эллисон с Ники не желают с этим мириться, то это их личные проблемы. Нил протянул левой рукой, левую руку, коснувшись кольцом щеки Эндрю, и Эндрю положил ладонь поверх его руки, увлекая в поцелуй. — Я не буду надевать смокинг, — прошептал Нил. — А мог бы, — промурлыкал Эндрю. — Ты хочешь, чтобы я надел? Эндрю хмыкнул. — А где твое кольцо? Эндрю отстранился и выудил его из-под повязки на левой руке. Нил забрал у него кольцо и взял за левую руку. — Эндрю Миньярд, — произнес он, аккуратно продвигая кольцо на палец Эндрю — это заняло какое-то время из-за бинтов, — ты солнце и любовь всей моей жизни, и я буду несказанно счастлив провести с тобой остаток моих дней. Кольцо идеально подошло. Да. Отлично. Было во всем этом нечто глубоко правильное — в том, что Нил занимался этим делом весь перебинтованный. Словно вселенная прекрасно знала, что состояние надломленности — это единственно верный порядок вещей, и Нилу просто нельзя получить что-то хорошее, не пожертвовав сначала кровью и кожей. А потом у Нила зазвонил телефон — это была Дэн — и он сразу догадался, по какому поводу она набирает, и оказался прав: ответом на звонок стал бессвязный визг на протяжении тридцати полных секунд, в течение которых Нил просто положил трубку на стол — ее и так было прекрасно слышно — и снова притянул Эндрю к себе для поцелуя. Мэтт-таки воздержался от крика — еле-еле и кое-как. А потом позвонили Рене и Эллисон, а затем Ники вернулся в комнату с групповым звонком в Скайпе, и Нил твердо объявил всем, что они распишутся в ЗАГСе, огромное всем спасибо, и нет, не надо нам никакх декораций и суеты. На минуту воцарилась тишина, а потом Мэтт произнес: — Крутотень, а мы сильно торопимся? Мы не сможем прикатить в эти выходные — у Дэн игра, — но на следующих выходных матч в субботу, и мы можем выехать прямо оттуда, все равно я играю в Северной Каролине в субботу вечером, так что как насчет свадьбы в воскресенье утром? Все участники подтвердили, что будут свободны в воскресенье. После этого Ники убежал звонить Эрику, Мэтт — составлять план поездки, а Кевин задержался ровно на столько, чтобы пристально, проницательно уставиться на Нила и кивнуть. И закрыл за собой дверь. Эндрю стянул кольцо с пальца Нила, снова продел его в цепочку, застегнул ее Нилу на шее и спрятал кольцо под его рубашкой. Собственное он тоже снял и вернул на привычное место в повязку. Затем прижал два пальца к крошечному бугорку под рубашкой Нила — туда, где висело кольцо. Нил обхватил пальцами левое запястье Эндрю. Нож — и небольшая круглая неровность под тканью. И этого было достаточно. Этого уже было так много, гораздо больше, чем он когда-либо рассчитывал получить, гораздо больше, чем он, по собственному мнению, заслуживал или мог заработать. Он посмотрел Эндрю в глаза и произнес, вот так просто: — Я люблю тебя. Эндрю отвел взгляд. — Тебе придется к этому привыкнуть, — сказал Нил. — Мы вступим в брак меньше чем через полторы недели. Эндрю напрягся, и Нилу на миг показалось, что сейчас он уйдет, исчезнет — Нил бы не обиделся — но потом Эндрю расслабился. Ничего не ответил. Просто смотрел на него. А Нил был доволен, что на него смотрят, и доволен глядеть в ответ. Полторы недели спустя в окружении друзей и близких, не в смокингах, но все же в красивых рубашках, Нил с Эндрю подписали свидетельство о заключении брака. Мэтт и Аарон расписались в качестве свидетелей. Кейтлин тоже пришла, и Эндрю не стал протестовать; он лишь скользнул по ней оценивающим взглядом, от которого она замерла как олень в свете фар, но ни Нил, ни Аарон не сочли нужным вмешиваться. Это был просто взгляд, и в нем не читалось ненависти — а это уже был прогресс. Дэн вовсю фотографировала, и Эндрю с Нилом не возражали, хотя оба наотрез отказались позировать. А потом назаказывали китайской кухни и съели все в их с Кевином спальне. Торта у них не было, зато было мороженое. В самом здании суда они не произносили клятв, но Кевин каким-то чудом умудрился исчезнуть на всю ночь — за это провидение Нил до конца жизни останется благодарен Ники, — и Нил с Эндрю принесли друг другу клятвы в темноте, сидя, скрестив ноги, колено к колену на кровати. За твою честность. За твою ласку. За твою силу и твои слабости. Любить и оберегать. Уважать и доверять. Обговаривать все проблемы. Сдерживать слово. Я буду стоять на твоей стороне так долго, как только смогу стоять, а когда не смогу — сяду рядом. Я стану опорой, которая удерживает тебя на плаву, а не якорем, который тянет ко дну. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Той ночью Нил и Эндрю дали друг другу много обещаний, и они не нарушили их по сей день. И не нарушат даже после того, как эта история завершится. Но эта история совсем о другом. И все же это их история. И именно поэтому сегодня, пользуясь тем, что по вторникам Эндрю уезжает на терапию отдельно от него, Нил притормаживает у цветочного магазина и берет дюжину красных роз, дюжину каких-то синих цветов и охапку гипсофил. — А это еще зачем? — спрашивает Пейдж, спрашивает Пейдж, едва он переступает порог дома. — Сегодня наша с Эндрю годовщина, — отвечает Нил. — О! У вас есть планы на вечер? — Ага, закажем китайской еды. — И все? — она выглядит огорченно. — Это традиция. — Почему? — Мы ели ее в день нашей свадьбы, — с улыбкой объясняет Нил, принимаясь расставлять цветы. — Почему? Нил пожимает плечами: — Мы учились в колледже, нам нужно было накормить еще человек пятнадцать, а вдобавок мы, возможно, просто забыли забронировать столик. — С деньгами проблем не было, у Нила их все еще оставалось достаточно. А вот с бронью вышла накладка. — А вы… разве свадьбы не должны быть масштабнее? — Наверное, да — для тех, у кого есть семья. И целая куча друзей. — Как ты сделал предложение? — спрашивает Пейдж. — Его сделал Эндрю. — Эндрю сделал тебе предложение? — встревает в разговор Натали. — Он что, правда тебя любит? — А вы думали, не любит? — спрашивает Нил, отступая на шаг, чтобы оценить получившийся букет. — У него никогда такой вид, будто он вообще ничего ни к чему не испытывает, — говорит Натали. — Разве что злость. Гм. Нил настолько привык считывать малейшие эмоции Эндрю — в прикосновении руки, в напряжении плеч, в подрагивании крыльев носа, в прямом взгляде, в отсутствии выражения на лице, — что совсем позабыл: для остальных людей за всем этим по-прежнему стоит лишь пустота. — Он много чего чувствует. — Ну так, может, ему стоит это хоть иногда показывать, — отвечает Натали. Нил бросает на нее беглый взгляд. — Ну чего? — Ты ведь тоже чувствуешь что-то, кроме злости, верно? — Я не злая, — раздраженно бурчит она. — Девочки не злятся. — Тот, кто наплел тебе, будто девочки не злятся, просто идиот, — произносит Нил. — С чего бы это у женщин вдруг оказался какой-то урезанный спектр эмоций? Мне казалось, стереотип как раз в обратном — будто женщины чересчур эмоциональны? Кто эти люди, которые умудрились запустить сразу два противоположных стереотипа? В любом случае, я на твоем лице тоже вижу в основном только гнев, но это ведь не значит, что ты злишься постоянно. А может, и значит. Но иногда ты наверняка чувствуешь и другие вещи. И то, что на лице Эндрю не отражается буря эмоций, еще не означает, что внутри у него ничего нет. Натали испепеляет его взглядом. — Почему ты купил голубые цветы? — спрашивает Пейдж. — Любимый цвет Эндрю. — Как Эндрю сделал предложение? — Он положил кольцо мне на тетрадь и извинился, что слишком бедный, чтобы купить мне помолвочное. — На тетрадь? Ты что… делал домашку? — М-м. Нет. Пытался расшифровать собственные лекции. Меня за несколько дней до этого сбила машина — счесало кучу кожи на руке, так еще и мизинец сломал. Вся правая рука была забинтована, так что конспектировать приходилось левой, и выходило, честно говоря, просто жутко. — Романтика, — хмыкает Натали. — Именно. — Он встал на одно колено? — допытывается Пейдж. — Не-а. Он уселся на мой стол. — Походу, он реально спланировал все заранее, — саркастично замечает Натали. — Вообще ничего не планировал, — радостно отвечает Нил. — Вы могли бы завести новую традицию, — предлагает Пейдж. — Почему нет? То, что вы сделали что-то в день свадьбы, еще не обязывает вас повторять это всю жизнь. — Для Эндрю это был последний год учебы, — объясняет Нил, — а для меня нет. Эндрю подписал контракт с Орегоном. Наша первая годовщина выпала на понедельник — у меня был учебный день, а у него выходной. Он прилетел всего на пару часов. Нам не хотелось никуда идти. Так что мы снова заказали китайскую еду. Вот так это и стало традицией. — Он подписал контракт с командой в Орегоне? — переспрашивает Пейдж. — А ты где был? — Я был там же. В Пальметто. — Он улетел на другой конец страны? — Ага. Он оборачивается и застает Пейдж с Натали в середине невербального диалога. — А что? Натали пожимает плечами и снова опускает взгляд, утыкаясь в телефон. Нил ждет. Пейдж вздыхает, сдаваясь: — Ну кто выходит замуж, а потом уезжает на другой конец страны? — Эндрю, — отвечает Нил. — И, послушай, это же спорт. Ты далеко не всегда можешь контролировать, куда именно тебя забросит. — А ты не волновался? — По поводу? — Что он, может, просто не хочет быть с тобой в браке? Нил закрывает глаза. О, он ненавидит это. Он ненавидит, когда люди не знают Эндрю. Но он не имеет на это права. Если бы Эндрю хотел, чтобы его знали, он бы позволял людям себя узнавать. Но неужели это такая сложная просьба для людей — попытаться? Им по четырнадцать, напоминает он себе. Дети. Дети, которые навидались в жизни бог знает чего. Он открывает глаза. — Нет, не волновался. — Тебе пришлось подумать над ответом. — Вовсе нет. — Ты молчал целых десять секунд. — Пейдж, — Нил замирает. Одно неверное движение, и она закроется, уйдет в себя. Один раздраженный жест — и контакт будет потерян. А ему жизненно необходимо, чтобы она его услышала. Поэтому он медленно опускается и садится прямо на пол. — Пейдж, ты когда-нибудь чего-то хотела? Хотела чего-то аж до боли? Так, что если ты этого не получишь, то просто умрешь? Они с Натали переглядываются, и это — полный понимания взгляд. — Да. — Вот и Эндрю хотел. И каждый раз, стоило ему потянуться за чем-то, оно исчезало. Снова и снова. И тогда он просто перестал чего-либо хотеть. Пейдж хмурится. Натали слушает уже очень внимательно. — А потом он захотел меня — что, если честно, было так себе идеей, учитывая мою привычку постоянно влипать в неприятности. Но он уступил своему желанию. И я остался. И тогда уехал он. Он просто не хотел снова испытывать боль. Он ждал, что я исчезну, как и все остальное. — Но ты не исчез, — произносит Пейдж. — Не исчез. И он вернулся. И с тех пор всегда со мной. — Лады. Но, типа, — Натали упирается ладонями в стол. — Откуда ты знаешь? — Знаю что? — Вот это вот. Вы противные. Ты такой… слащавый. Это странно. — Спасибо. — Но он же ничто. Так откуда ты знаешь? Или тебе просто пофиг? — Он — не ничто. — Ты прекрасно понимаешь, о чем я. — Понимаю. Но ты не должна звать людей ничем. — Чудно. Нил откидывает голову назад, упираясь затылком в кухонный шкаф. — Почему тебя это волнует? — Не волнует. Нил смотрит на нее снизу вверх и выгибает бровь. — Большинству наших приемных родителей было глубоко насрать друг на друга. — Ага, и? Она закрывает рот. Нил внимательно изучает их обеих. По какой-то причине им отчаянно важно знать, любит Эндрю его или нет. Или, может, они считают, что не любит, и им важно, чтобы Нил наконец открыл глаза и понял это. Ну, как бы там ни было. Ладно. — Я просто умею обращать внимание на детали. У меня, ну. Моих собственных родителей нельзя было назвать хорошими. — Ну-ну, — отвечает Натали. — Оно и видно. — Так что я научился читать людей. Я научился на глаз определять длину чужих рук, чтобы стоять почти в пределах их досягаемости — так, чтобы в случае удара успеть отпрянуть. Я научился считывать напряжение: если человек уже на взводе, я знал, что нужно держать рот на замке, чего бы мне это ни стоило. Я научился расшифровывать мимолетные взгляды, потому что на людях они бы меня пальцем не тронули, но стоило нам остаться за закрытыми дверьми — и мне доставалось; мне важно было ранее знать, что со мной сделают, едва мы сядем в машину или когда уйдут гости. Я научился подмечать чужие привычки, тики и мимику; моих родителей не всегда выводило одно и то же, но существовали вещи, которые срабатывали гарантированно. Нил смотрит на них и видит в их глазах понимание. Им это известно. Они знают, каково это. Они умеют считывать людей мгновенно, прямо на лету; возможно, шум может взбесить одну пару приемных родителей, в то время как другой будет плевать на звуки, но не плевать на вопросы. Они знают. И он ненавидит сам факт того, что они это знают. — Когда я встретил Эндрю, я прекрасно умел просчитывать людей на предмет угрозы. Я умел считывать напряжение. Умел следить за руками — на случай, если они резко дернутся. Но я совершенно не стремился к дружбе. Или доброте. Или состраданию. Или заботе. Моя команда — моя семья — это они научили меня всему этому в течение года. А Эндрю научил меня считывать любовь. И она здесь. Такая очевидная. Такая понятная. Я вижу ее. Чувствую как нечто физическое. — Ты злишься. — Его собственная семья считала его психопатом. Они не знали, какие он принимал препараты, но свято верили, что это антипсихотики. Ники как-то сказал мне, что Эндрю не понимает чужих границ. Что у Эндрю нет чувства правильного и неправильного. Они думали, что Эндрю ненавидит Аарона. Они ужасно переживали, что Эндрю причинит кому-то боль. Они ничего не понимали. Они думали, что там и понимать-то нечего, поэтому даже не пытались. И до сих пор не пытаются. Никто не смотрит. Никто не обращает внимания. — Он, в общем-то, к этому и не располагает. — Да. Но мне хватило всего полгода, чтобы понять его, вопреки всем, кто твердил мне, что он психопат. При том что я ничего не знал. Я знал о его прошлом или его жизни не больше, чем все остальные. Я высматривал угрозы, жестоких людей и людей с оружием, и Эндрю врубил во мне все эти красные флажки с лихвой, но я все равно видел: что-то здесь не сходится. Я все равно понимал, что история, которую они все про него рассказывают, фальшивая. Мне нужно было просто обратить внимание. Но никто другой так и не обратил. Девочки пристально смотрят на него. — Он любит меня. Если вы этого не видите, возможно, вам самим стоит быть чуточку внимательнее. Они даже не моргают. Что ж. — Вы все еще не сказали мне, какие хотите игры, чтобы Райли смогла принести их завтра. Полчаса спустя они обсуждают тонкости разных версий ГТА, а Эндрю заходит в дверь, держа в руках дюжину роз, дюжину серых цветов и букет гипсофил. Нил тает. — Где ты достал серые? — спрашивает он, поднимаясь с места как раз вовремя, чтобы Эндрю успел зацепить пальцем одну из шлевок на его джинсах и притянуть к себе для поцелуя. — Спецзаказ, — отвечает Эндрю. — А почему ты купил серые цветы? — спрашивает Пейдж. — Это любимый цвет Нила. Нил ожидает чего-то — какой-то реакции от Натали на вопиющую демонстрацию «противности» — но ничего не следует. Он забирает цветы у Эндрю, утыкается в них носом и чувствует, что когда поднимает голову, то расплывается в сладкой-сладкой улыбке; Эндрю снова притягивает его к себе и целует. Нил улыбается слишком широко, так что поцелуй долго не длится, но Эндрю удерживает его рядом еще минуту — лоб в лоб, с открытыми глазами, вдыхая аромат роз. Эндрю забирает цветы обратно, легонько касаясь пальцами пальцев Нила, чтобы найти вазу. Он размещает их и ставит вазу рядом с той, в которой находятся цветы для него. Поднимает руку, чтобы дотронуться до голубых лепестков. Поворачивается, чтобы посмотреть на Нила. В конце концов Эндрю отводит взгляд. — Как там в школе? — спрашивает он девочек, пока они обе зависают в телефонах. — Норм, — отвечают они в унисон. Эндрю переводит взгляд на Нила, тот лишь приподнимает плечи. — Почему ты сделал предложение? — спрашивает Пейдж. — С чего вы взяли, что предложение делал именно я? — Нам Нил сказал. Эндрю косится на Нила. — Они спросили. — Его сбила машина, — говорит Эндрю. — Как итог: больница. — Нил нам это уже говорил, — отвечает Натали. — Часы посещения были с двух до семи. В другое время пускали только супругов и законных опекунов. — И? — И я решил подстраховаться и сделать так, чтобы у меня была возможность навещать его в любое время, если он снова окажется прикован к больничной койке. — И это вся причина, почему ты сделал ему предложение? Эндрю смотрит на них двоих. Они смотрят в ответ, и на их лицах читается крайнее смятение. Эндрю склоняет голову набок: — В чем по-настоящему дело? Они глядят на него. Он ждет. Натали стенает и откидывается на спинку стула, скрещивая руки на груди. — Типа. Ты же его любишь, да? Эндрю приподнимает бровь: — Почему тебя это волнует? Натали уж очень театрально пожимает плечами. Пейдж ковыряется в телефоне. Эндрю с Нилом ждут, совершенно неподвижные. — Просто, — подает наконец голос Пейдж, — у стольких наших приемных родителей никакой любви не было. Ну или, типа, они вроде как и любили друг друга, но у кого во взрослом возрасте есть на это время. Ой, огогошеньки, он подарил ей букетик на день рождения, но она терпеть не может лилии, как можно не знать этого после пятнадцати лет брака? Но они женаты, так что пофиг. Получается, они все еще вместе, потому что раньше хотели быть вместе, а сейчас уже понятия не имеют, что им еще делать. Эндрю и Нил ждут. Молча. — И они все просто такие несчастные, — вклинивается Натали. — И я понимаю, что у них стресс, им надо тащить на себе кучу детей, вкалывать как проклятым, чтобы нас содержать, но они даже не выглядят счастливыми, когда они вдвоем. Но, типа. — она разводит руками, и на ее лице отчетливо проступают разочарование, раздражение и глухое нежелание что-то объяснять. — Самое худшее. Самое-самое худшее. Это когда один из них был по уши влюблен, а второму было абсолютно насрать. Это ощущалось даже хуже, чем когда опекуны постоянно собачились между собой. Ну типа. Где твое самоуважение? С какой стати ты… из кожи вон лезешь, чтобы ужин вовремя стоял на столе, если он этого даже не замечает, если ему плевать и он бесится на тебя потому, что ты слишком громко смеешься? Ого, ничего себе, он не забыл спросить, как прошел твой день? Да это же… да это же фигня! Из-за этого не стоит так радоваться, но нет, она радовалась, потому что больше ей фиг что светило, да просто… просто свали от него, он же там кувыркается и изменяет тебе с коллегой по работе, а потом раз в сто лет очухивается, вспоминает про твое существование и снисходит до взгляда на тебя, а ты преданна ему как псина, это же просто отвратно. Вымаливать объедки вместо того, чтобы пойти, блять, в другой ресторан. Нил смотрит на Эндрю. Эндрю хмурится. Такое выражение лица у него увидишь нечасто. Впрочем, у него большинство выражений лица увидишь нечасто. — Почему вы так встревожены? — спрашивает он. Затем поднимает палец. — Я понимаю, почему вам это не нравится. Но почему вы тревожитесь? Этот вопрос дает толчок к разговору, но к разговору, в который Нила с Эндрю не приглашают. Это беседа, которую Пейдж и Натали ведут без слов: они смотрят друг на друга в упор, выгибая брови, раздувая крылья носа, закатывая глаза. А затем Пейдж поворачивается к ним: — Вы хотите нас? — Что? — переспрашивает Нил. Натали закатывает глаза. — Вы хотите нас? Удочерить, типа? — А, — отзывается Нил, и слова покидают его. Потому что он хочет. И Жан с Джереми усыновили детей, так что у Морияма с этим точно никаких проблем не возникнет. Он знает, что Эндрю тоже не против. Но им ведь по четырнадцать. Они уже достаточно взрослые, чтобы иметь право выбора, чтобы самим решать, в каком доме им жить. А они даже не знают, в чьем доме находятся. — Какая разница? — спрашивает Эндрю. Они даже не знают, как выглядит лицо Нила. — Потому что нам не хочется родителей, которые друг друга не любят, — отвечает Пейдж. Родителей? Они бы стали его дочерьми. Как у него вообще могут быть дочери? Они хорошие. Ему всегда казалось, что если у него и появятся дети, то они должны быть ужасными. Испорченными. Должны в свободное время отрывать бабочкам усики. Но биологически — они ему неродные, что как-то странновато все это смахивает на обман. У него просто не может быть двух дочерей, которые при этом не являются чудовищами. Эндрю внимательно смотрит на него. Натали с Пейдж тоже. — Ты можешь просто сказать «нет», — шипит Натали в ярости. — Я не говорил «нет», — отвечает Нил. — Но ты не сказал «да», — парирует Натали. — И я же все вижу. Мы вам не нужны. Можешь так прямо и заявить. Необязательно, блять… мягенько нас подводить. — Я не говорил, что вы нам не нужны, — пытается Нил. — Просто… прошла всего неделя, разве вам самим не хочется… подождать и разузнать, вдруг мы на самом деле ужасные люди? — Мягенько нас подводишь, — повторяет она, бросая на Пейдж я-же-тебе-говорила-взгляд. — Я просто… пока еще не могу. — Почему же? Что мы должны сделать? — спрашивает Пейдж. Ох. О, нет. — Ничего. Дело не в вас. Дело во мне. С вами обеими все в порядке. Дело во мне. — Мягенько, — рычит Натали, поднимаясь. — Не хочешь на пробежку? — предлагает Нил. — Нет, — отвечает она свирепо, пулей вылетая из кухни. А потом останавливается в дверях: — Да. И продолжает подниматься по лестнице. Нил смотрит на Эндрю. Он все еще хмурится, но теперь хмурится на Нила. — Они и глазом не поведут, — произносит он по-русски, имея в виду Морияма. — Они даже не знают, как я выгляжу, — сетует Нил, имея в виду других «их». — Они даже понятия не имеют, кто я такой. Эндрю пожимает плечами. — Так скажи им. — Я не могу просто сказать им. — Почему нет? — Они дети! — Напомни-ка, сколько тебе было, когда ты сбежал? Нил беспомощно, растерянно разводит руками: — Дрю. — Абрам. Эту битву Нил проигрывает. Да и не то чтобы это была настоящая битва. — Они хотят, чтобы мы их удочерили, — произносит Эндрю. — У меня возражений нет. Они напуганы. Не хотят больше мотаться по разным домам — и их можно понять. К тому же они нас пока не пришили и не начали таскать в дом дохлую мелкую живность, а с понятием «временно» у меня проблемы, так что шло бы оно все нахуй. Ну? У тебя какие-то возражения имеются? Нил качает головой. Разве он не думал об этом вот буквально прошлой ночью? Но с другой стороны если они боятся угодить в плохую семью, то это еще один повод для Нила не привязывать их к себе намертво. Ведь он и есть та самая плохая семья. — Тогда единственное, что мешает удочерению, — это ты, — говорит Эндрю. — Тебе нужно рассказать им. — Я не знаю как. Эндрю пожимает плечами. — Придумай что-нибудь во время пробежки, — он тыкает Нила в плечо. — Иди переоденься. И убедись, что с макияжем все нормально. Нил разворачивается, но Эндрю ловит его за рубашку. — С годовщиной, — говорит он. Нил ухмыляется: — Да или нет? — Да, — отвечает Эндрю, и Нил с жаром наклоняется для поцелуя. — С годовщиной, — говорит он, после чего направляется наверх переодеваться. И встречает Натали у выхода; она безмолвно открывает дверь. Она не говорит ни слова, пока они спускаются по подъездной дорожке, пока выбегают на дорогу и когда сворачивают на совершенно другой маршрут, нежели вчера, — Нил старется разнообразить их путь. Пробежав милю, она останавливается. Возможно, дело в том, что тротуар здесь огибает лесную полосу, а не в том, что они преодолели ровно половину дистанции, потому что она спрашивает: — Что я должна сделать? — В смысле? — С Пейдж проблем нет. Так что я должна сделать, чтобы вы захотели нас оставить? Я могу перестать злиться. Нил останавливается. Он рискует остыть, но сейчас это совершенно неважно. Он медленно протягивает руки, давая ей время отпрянуть, время вздрогнуть, но она не отстраняется, и он мягко берет ее лицо в ладони. Неужели он сам когда-то выглядел таким юным? Этот момент как-то в корне меняет его представление о собственном отце, о Морияма, о людях, которые годами за ним гнались, уедь ему всегда казалось правильным и естественным, что его хотят убить за побег, но сам он ведь бежал, будучи куда моложе и меньше нее, и он сейчас ни на секунду не может вообразить себя способным разозлиться настолько, чтобы причинить боль Натали — не говоря уже о том, чтобы выстрелить в нее или оставить на ее теле все те шрамы, которыми он сам обзавелся к ее возрасту. Он не может представить, как берет в дом двух мальчишек, смотрит, как они выводят номера на щеках друг у друга, и относится к этому спокойно; не может представить, как насильно загоняет их в Гнездо на все детство; не может представить, как отнимает маленького французского мальчика у семьи и отдает кому-то на растерзание; не может представить… ему даже думать больно о том, через какой ад пришлось пройти Эндрю. — Натали. Ты… с тобой все отлично. В тебе нет ничего такого, что было бы «недостаточно хорошим», или… Я бы никогда не попросил тебя злиться меньше. Ты имеешь полное, безоговорочное право быть в ярости, и я никогда не стану отнимать его у тебя. Но я не могу с чистой совестью удочерить двух детей, которые не хотят, чтобы их удочерял именно я, и я знаю… я знаю, вам кажется, будто вы хотите этого, но вы совершенно меня не знаете. Есть вещи, о которых вы понятия не имеете, а вам необходимо их знать, чтобы сделать осознанный выбор. — Ну так расскажи нам, — требует она. Он качает головой: — Пока не могу. И мне очень жаль. Мои проблемы не должны вот так ложиться на ваши плечи. Но эти проблемы стоят у нас на пути, и мне нужно сообразить, что с ними делать, прежде чем я смогу вам открыться. — Когда? — Я не знаю. Она шмыгает и устремляет взгляд в небо. — Мы хотим остаться здесь. — И мы хотим, чтобы вы остались. Но я не стану привязывать вас к нам навечно, пока… пока не могу. Но это не ваша забота. Я со всем разберусь. Хорошо? Она кивает: — Можно я тебя обниму? Нил осторожно притягивает ее к себе, и она сжимает его в объятиях, и, о, боже, ему придется со всем этим разобраться. Он сам не понимает, на что рассчитывал. Неужели думал, что они с Эндрю просто… подержат у себя приемных детей какое-то время? Понянчатся пару месяцев и передадут дальше по цепочке? Нет, конечно, но он точно не ожидал, что проникнется к ним таким мощным защитным инстинктом всего за одну неделю. Не ожидал, что будет мысленно плясать вокруг слова «дочь». Он вообще не должен был становиться отцом. Может, он и не способен быть хорошим папой. И теперь в голове так много мыслей, которых, как ему казалось, у него никогда в жизни не возникнет. — Никогда, — произносит он, — не перекраивай себя ради кого-то другого, даже ради человека, который когда-нибудь может стать твоим родителем. Если тебя не любят такой, какая ты есть, разворачивайся и ищи тех, кто полюбит. Не выпрашивай объедки, когда вокруг полно других ресторанов. Она кивает, отстраняется и срывается с места в бег. Нил следует за ней. Когда они возвращаются, Эндрю с Пейдж смотрят серию «Охотников за домами». — Уебищные дома с открытой планировкой, — цокает Эндрю. — Абсурд. Просто берут, втыкают туда стол и прикидываюся, что это кухня. — А что ты имеешь против открытой планировки? — спрашивает Натали, остановившись на лестнице по пути в душ. — Никакого разделения, — отвечает он. — Никаких границ. Никаких комнат. Просто непонятный столб посреди того, что обзывают «гостиной», потому что где-то там должно быть что-то там, несущее нагрузку. — Я поняла, — отвечает Пейдж, бросая вредный взгляд на Натали. — Ты не сможешь демонстративно топнуть и унестись в другую комнату, если другой комнаты нет. Натали закатывает глаза, демонстративно топает в коридор и поднимается по лестнице. Эндрю вскидывает руку, Нил опасно перевешивается через спинку дивана, чтобы оставить на его губах перевернутый поцелуй, а затем направляется наверх переодеваться. Спустившись обратно, он закидывает ноги Эндрю на колени и принимается вовсю критиковать экранную парочку, которая желает жить одновременно в пяти минутах от центра мегаполиса и в пяти минутах от пригодного для хайкинга горного хребта. В конце концов к ним присоединяется Натали, сворачиваясь калачиком в кресле-качалке. Затем все перемещаются на кухню. Занимаются немецким. Английским. Эндрю достает меню китайского ресторанчика и делает заказ. Следом — математика. Приезжает доставка, учебники отправляются в сторону, и под столом нога Эндрю едва заметно стукается о ногу Нила. Эндрю отпускает дурацкий каламбур, и Натали резко заходится кашлем, подавившись водой, — это самое близкое к смеху от нее за всю неделю, и Нил, конечно, не хочет, чтобы она задохнулась, но он искренне рад, что она рассмеялась. Пейдж улыбается. Она улыбается Нилу, Эндрю, Натали, Нил в обязательном порядке подталкивает контейнеры с едой в их сторону. Натали и Пейдж подцепляют оттуда кусочки, будто не обращая внимания, хотя на самом деле еще как обращают, и Нил это подмечает. Остатки еды убираются в контейнеры. Натали и Пейдж помогают убраться, закрывают контейнеры и освобождают место в холодильнике, пока Нил с Эндрю высвобождают место для тарелок в посудомоечной машине. А потом девочки идут наверх, забирая домашние задания по естествознанию и истории — Нилу определенно стоит запрячь Кевина, чтобы тот помог им с историей, — и весь первый этаж оказывается в полном распоряжении Нила и Эндрю. Они не танцевали на свадьбе. Они не выбирали свадебную песню и не танцевали вообще — ни под какую-то конкретную музыку, ни в принципе. Никаких традиционных танцев жениха с матерью по целому ряду причин не было и в помине, но самое главное — ни Нил, ни Эндрю не хотели танцевать на публике. Так что они и не стали. Свою первую годовщину они отметили за пару часов, ради которых Нил ушел пораньше с лекции и опоздал на тренировку. Они поели китайской еды и мороженого и не танцевали. Вторая годовщина и вовсе пошла прахом; в тот год она выпала на среду, и ни один из них не смог отпроситься с работы. Они не виделись целую неделю до этой даты и неделю после. В конце концов, когда их игры совпали где-то неподалеку, Нил приехал к Эндрю в отель, остановившись по дороге за китайской едой. Это случилось с опозданием на полторы недели, но они притворились, будто им все равно, притворились, будто ни один из них не отличается особой романтичностью, притворились, что не особо-то они и романтики, притворились, что ни один из них по-настоящему не волновался о годовщине, и притворились, будто их брак — лишь юридическая необходимость, позволяющая им беспрепятственно проникать в больничные палаты друг к другу. На третью годовщину они вместе возвращались домой с тренировки. Эндрю, держа обе руки на руле, произнес: — Я не умею танцевать вальс. — Я тоже. И что? Эндрю хмыкнул. — Хочешь учиться? — Если ты хочешь. Нил развернулся в кресле всем корпусом, чтобы обрушить на Эндрю всю силу своего пристального взгляда. — О нет, даже не думай перекладывать это на меня. Ты хочешь научиться танцевать вальс? Эндрю смерил его тем самым взглядом, а затем неохотно процедил: — Да. Поэтому они посмотрели уроки. Туториалы на Ютубе. Дорожка шагов очень напомнила Нилу работу ног в экси, а он был экспертом в координации движений человеческого тела. Эндрю просмотрел видео, а потом поправлял Нилу позу и стойку. Неделю спустя они кружились в вальсе по гостиной своей квартиры. Никаких наград они бы, конечно, не завоевали. Да и на публике вряд ли когда-нибудь стали бы танцевать, да и кто бы их просил? Никто и заподозрить не мог, что они умеют водить вальс, пусть даже довольно коряво. Но вальсировать они научились. Поэтому, когда Натали и Пейдж поднимаются наверх, а дверь их комнаты для домашних заданий закрывается, Нил тихонько включает музыку. Эндрю одной рукой берет его за ладонь, а другую кладет ему на талию. И позволяет Нилу вести. Нил кружит их по комнате, ловко огибая журнальный столик и край кресла. Мать говорила мне быть осторожным, не думать сердцем. Они пробуют кое-какую необычную дорожку шагов. Все хорошо. Выходит сносно. Но, точно дурак, я побрел за огнями прямо к искрам. Эндрю подталкивает Нила пальцем под подбородок — нужно держать голову выше. Нила это мало заботит. Они выступают не на сцене, и сам Нил здесь только ради того, чтобы смотреть на Эндрю. Это повторяется вновь и вновь, пока мы не отыщем путь назад. Нил уводит их назад как раз вовремя, чтобы не врезаться в книжный стеллаж. Эндрю даже не вздрагивает, когда они приближаются — его к Нилу доверие непоколебимо. Тебе правда нужно было вообще спрашивать? Нил хихикает, когда Эндрю тянет его ниже — для поцелуя. Нет, я не помню, как мы влюбились, но уверен, что это случилось. На какое-то время Эндрю перехватывает инициативу, ровно на столько, чтобы крутануть Нила в пируэте, и тот выполняет его с изяществом человека, привыкшего разворачиваться на полной скорости с клюшкой в руках. Нет, я не помню, как мы влюбились — это так старомодно. Я знаю это — знаю, что не знаю. Нил снова берет инициативу в свои руки, вращая их в танце дважды быстрее. Они замирают, когда песня обрывается, а затем начинают заново под следующую. Они не останавливаются, даже когда трек меняется — на этот раз звучит чистый инструментальный вальс — но по ходу мелодии замедляют шаг. Эндрю перемещает руку с талии Нила вверх, бережно обхватывая его щеку, большим пальцем едва заметно оглаживает скулу. А затем, когда на его лице на мгновение вспыхивает тревога, он резко убирает ладонь и осматривает пальцы. Нил берет его ладонь и вновь прикладывает к своей щеке. — Я уже наловчился его закреплять, — шепчет он. — Пудра не должна осыпаться. Эндрю легонько ведет носом по его подбородку, и Нил счастливо мурлычет; Эндрю запускает пальцы в его волосы, а Нил открывает глаза и останавливается. Эндрю оборачивается и видит то же, что и Нил: Натали стоит в коридоре, замерев на полушаге в попытке тихонько попятиться обратно к лестнице. Скрипка берет высокую ноту. — Простите, — произносит Натали. Нил с Эндрю пожимают плечами. — Ты не сделала ничего плохого, — отвечает Нил. — Я просто хотела взять стакан воды, — извиняющимся тоном добавляет она. — Тогда проходи, — говорит Нил. Эндрю запоздало отходит от него на шаг, убирая руку с лица. Натали влетает на кухню. Эндрю делает «ну, ладно» выражение лица, и, беря инициативу, вовлекая Нила в жутчайше-замысловатую связку шагов, от которой Нил расплывается в улыбке от того самого чистого восторга, какой бывает, когда получается сделать что-то по-настоящему сложное. Эндрю снова крутит, и на этот раз выходит куда лучше, учитывая, что для Нила это вторая попытка, а затем уводит его в наклон, отчего Нил уже просто искренне хохочет. После этого Нил опять начинает вести, увлекая их в кружение по комнате, прижимаясь все ближе и ближе; скрипучая ступенька наверху издает характерный звук, они подступают еще ближе, пока незаметно не пролетают три песни. Нил потягивает его назад, увлекая за собой, и Эндрю вжимает его спиной в стену, перехватывая ладони Нила и фиксируя их над его головой, — у них есть этот удивительный феномен: стоит Эндрю коснуться Нила, как тот буквально тает, из-за чего его лицо оказывается ровно на одном уровне с лицом Эндрю. Весьма удобно. Нил отстраняется. — Наверху, — напоминает он. — Дети. И могут зайти. Эндрю издает тихий недовольный звук, и Нил чувствует его, почти непроизвольно притягивая Эндрю ближе ногой. — Нам надо перенести спальню в подвал, — бурчит Эндрю, просовывая одно колено между ног Нила, — чтобы ты снова мог быть громким. Бедра Нила двигаются сами по себе, и он на мгновение задумывается: во сколько там обойдется двойная шумоизоляция спальни, а затем крепче обхватывает бедра Эндрю ногами, а Эндрю прижимается ближе, и у Нила уже ноль мыслей в голове. — Надо запереть дом, — выдыхает он в конце концов, — и подняться к себе. Глаза Эндрю — темные, бездонные; ладонь, та, что не удерживает руки Нила над головой, движется по его боку вверх, но Эндрю разрывает контакт, и Нил не в силах этого вынести. — Душ, — задыхаясь, выдавливает Нил. Проверка замков прошла бы куда быстрее, если бы они разделились, но тогда пришлось бы отстраниться друг от друга, а этого никто из них не хочет, поэтому и не разделяются; держатся за плечи, бедра, а рука Эндрю на животе Нила, губы и зубы на шее, а потом все двери уже проверены, и свет всюду выключен. Поднимаясь, они наступают на скрипучую лесенку. Нил запирает дверь спальни. Эндрю включает воду в душе, выуживает из ящика очищающую салфетку и принимается стирать макияж с лица Нила, пока сам Нил щелкает выключателем, запуская вытяжку. Его рубашка исчезает, рубашка Эндрю — тоже; кожа льнет к коже Эндрю, а спина прижимается к раковине; Нил обнимает Эндрю за плечи — больше близости — и Эндрю издает отчаянный звук под шум воды и вентилятора, но Нил все равно слышит, и этот звук находит в нем ответный отклик: его бедра двигаются, вжимаясь в ногу Эндрю в поисках трения и давления, а потом появляются руки Эндрю — расстегивают молнию, толкают ткань вниз, и Нил пинком сбрасывает брюки, а ладонь Эндрю все еще там — мозолистая и настойчивая, и Нил толкается в нее и стонет, пока другую руку Эндрю отнимает от его кожи достаточно надолго, чтобы схватить его собственную и уложить себе на грудь. Нил наслаждается этим: когда ему позволяют, давая ладони блуждать по коже Эндрю, оглаживая пальцем сосок; наслаждается тем, как Эндрю трепещет в ответ, как жадно целует его — так, будто это все, что дарит им жизнь, будто это единственное, ради чего стоит дышать, и, на краткий миг, левой ладонью Нил обхватывает шею Эндрю сзади, находя точку пульса безымянным пальцем, а правую кладет прямо на сердце, и эти двойные удары — все, что Нил знает, все, что ощущает, зачем ты поднимаешься на крышу, если боишься высоты — это заставляет меня чувствовать; рукой Эндрю подхватывает его под ягодицы и поднимает, стискивая, его ногу. Нил обхватывает ногой его бедра, прижимая Эндрю ближе к себе; ткань джинсов грубо ощущается под голенью, и он улыбается Эндрю в губы, покусывая нижнюю, трется кончиком носа о его, а затем происходит нечто неописуемое, — Эндрю отстраняется, раскрасневшийся, тяжело дышащий, пылающий под его ладонями, и Нил наблюдает, как он отходит, но Эндрю берет его за руку. Тянет вперед, в сторону душа. Нил заходит, опуская голову под горячей водой, и Эндрю отпускает его руку, а затем, немного отойдя, раздевается догола. Нил тянет ладонь, Эндрю берет ее и присоединяется к нему в душе. Нил поднимает руки — к щеке Эндрю, его локонам, и Эндрю прижимает его к стенке, укладывая руки на бедра, а не туда, где Нилу сейчас так отчаянно они нужны, а потом отстраняется и медленно, обводя губами каждый шрам на его торсе, опускается на колени, беря в рот его плоть. — Дрю… — задыхается Нил, упираясь одной рукой в стену в попытке устоять на ногах. Эндрю отрывается со влажным чпок и поднимает на Нила взгляд. — Да? Нил чувствует, что может расплакаться. Вместо этого он нежно путает пальцы в прядях Эндрю. — Я люблю тебя. Эндрю ведет рукой вниз по его бедру, обратно вверх, обхватывает ногу, а затем прижимается ртом туда, где Нилу нужно, и Нил теряет себя, разбиваясь на осколки под языком Эндрю, пока не начинает задыхаться и дрожать, позволяя Эндрю помочь ему мягко соскользнуть и присоединиться к нему на полу, где Эндрю уже держит одну руку на собственном члене. Осознание, что Эндрю почти так же близок к оргазму, как и сам Нил, разливается по венам жаром удовольствия. — Дрю, — шепчет Нил, — Дрю, я люблю тебя. — Мурлычет он Эндрю в губы, и Эндрю целует его, а Нил отстраняется, чтобы пролепетать ему на ухо какие-то глупости, а потом вновь находит его губы в поцелуе. Эндрю издает тихий звук, напрягается, замирая, а затем снова чмокает Нила — чтоб наверняка, и позволяет поднять себя на ноги. Нил целует Эндрю еще разок, когда они оба встают; вода струится по лицам, и Эндрю обвивает руками шею Нила, притягивая ближе. — Я люблю тебя, — в конце концов шепчет Эндрю. Нил запускает пальцы в его влажные пряди. — И я тебя люблю. Пару минут спустя Нил падает в постель, все еще мокрый после душа, и Эндрю тянет его на себя, пока Нил не укладывает голову ему на грудь. Эндрю обвивает его руками, и Нил вздыхает, прижимаясь теснее, — согретый, довольный, в уюте, и, вполне возможно, решает он, проваливаясь в сон, самый счастливый на свете человек. Еще крепче он укореняется в этой мысли, просыпаясь в четыре утра с затуманенными ото мглы глазами и обнаруживая, что они с Эндрю поменялись местами. Проводит ладонью по его волосам — мягким и шелковистым, прижимается к его подбородку и кладет Эндрю руку на плечи. Тяжесть его ноги, перекинутой через бедро Нила, успокаивает. Он снова закрывает глаза. Вся его жизнь кажется вполне приемлемой ценой за то, что он имеет сейчас. В конце концов, не будь он так чудовищно покалечен, он никогда не попал бы к Лисам. Никогда не встретил бы Эндрю. Эта мысль огромной, ужасающей глыбой вырастает в его блуждающем сознании: жизнь без Эндрю. Жизнь без Эндрю. У Нила есть друзья, но Эндрю — его самый близкий друг. Он обрел свою семью, и Эндрю — самый важный человек в этой семье. Так много всего, так много людей, но стоит Эндрю исчезнуть, как все погружается во тьму, и Нил теряет опору, а отсутствие Эндрю становится зияющей бездной, в которую Нил ныряет, пытаясь нащупать, хватаясь руками, отчаянно выискивая, за что бы удержаться; океан смыкается над его головой, утягивая на дно, пока он тянет руки в поисках ладоней Эндрю и находит… — Нил. Нил моргает, снизу вверх глядя на Эндрю, который стоит у кровати. Слышно, как в туалете шумит вода, наполняя недавно спущенный бак. Эндрю прикладывает два пальца к его горлу, чувствуя, как грохочет под кожей пульс. Нил тянется к нему. — Ты здесь, — шепчет он хриплым, все еще полусонным голосом, ощущая ком в горле. Эндрю ложится сверху, всем телом прижимаясь к Нилу, принося с собой утешение, покой и нежность, и целует тыльную сторону его ладони. — Я здесь, — произносит он, и его глаза кажутся совершенно нечитаемыми в темноте. — Прямо здесь. Эндрю стирает влагу с его щеки и оставляет поцелуй там, где только что был его большой палец. Нил обнимает его, вновь смеживая веки, держится за его футболку и плечи. — Дрю, — шепчет он, касаясь губами его лица, — мой Дрю. Останься. — Я никуда не уйду, — шепчет Эндрю. Проводит носом по скуле Нила, а затем смещается чуть ниже, устраивая голову под его подбородком. Нил утыкается носом в его волосы, вдыхает запах его шампуня и вновь засыпает.