Blame It on My Youth : [ вини нашу юность ]

Сегодня должна прийти Сэнди. Нил думает об этом, когда просыпается. Это его не нервирует. Нет, правда. Просто немного странно. Это все равно лучше того времени, когда Натали и Пейдж только появились в доме, потому что сегодня приедет всего один ребенок — вместо двух — и им не нужно оставлять ее дольше чем на одну ночь, и они уже знают ее, и им даже не нужно ее развлекать. Они просто должны будут покормить ее и проследить, чтобы она случайно не умерла, пока находится у них. Но почему-то это все равно ощущается куда серьезнее. Может, дело в том, что он знаком с родителями Сэнди… в том, что, если он проебется, это может навредить и его детям, даже косвенно… Он в порядке. И все в порядке. Он что, опять параноит? Он больше не может ни от чего отмахнуться. Это и есть паранойя? Ну, об этом пиздец как тупо думать. Он никогда в жизни ни от чего не отмахивался. Но. Вопрос остается открытым. Он не боится, что Сэнди убьет их всех, нет. Он не боится, что Сандра и Рик могут оказаться членами мафии. Его не беспокоит, что Ичиро мог сделать Сэнди своим любимым средством уничтожения. Хорошо. Тут решили. Следующий вопрос: должен ли он параноить по этому поводу? Нил обдумывает. Он знает этот путь, знает досконально, и будь он где-то еще, а не здесь — в постели, в тусклом свете пасмурного дня, проникающем в их с Эндрю спальню, в мягком посапывании одной из кошек под кроватью, в еще более мягком дыхании Эндрю — будь он в любом другом месте, он пошел бы этим путем из чистой привычки. Просто потому, что был бы слишком занят другими вещами, чтобы анализировать собственные мысли. Но он здесь. И здесь ему не страшно. Логично ли это? Нет. Глупо? Да. Дала бы Мэри ему пощечину, будь она здесь? Абсолютно точно дала бы. Но. Сэнди четырнадцать. Она — подруга его дочек. И у него нет паранойи по этому поводу. Он даже не собирается обдумывать все способы, которыми Ичиро мог бы использовать ее, чтобы убить их всех. Не собирается строить планы на случай непредвиденных обстоятельств. Эти мысли не стоят его времени. Нил закрывает глаза. В груди у него спирает. Ей четырнадцать лет. Она на четыре года старше, чем был он сам, когда Кенго Морияма решил, что надо бы подарить его Тэтсуи и Рико. Старше, чем был Кевин, когда его отдали Тэтсуи и Рико. И именно с этого все началось, да? Кейли Дэй умерла и бросила сына на Тэтсуи. Кевин с Ваймаком считают, что Кейли физически не могла знать, где состоял Тэтсуи; Нил склонен им верить, хотя бы потому, что альтернатива заставляет его чувствовать себя неуютно: странно думать, что даже его мать, абьюзившая его так сильно, все равно попыталась сбежать от мафии, чтобы спасти его, а в честь Кейли назвали спортивную награду, а она просто взяла и отдала собственного сына мафии, даже не задавая вопросов. Нет. Не имея возможности задавать вопросы, зная только ту информацию, которая им уже известна; Кевин и Ваймак оба предполагают, что у Кейли и Тэтсуи, скорее всего, были какие-то отношения — неважно, взаимные или нет — просто потому, что в ином случае у Кейли не было бы никаких мыслимых причин ожидать, что Тэтсуи позаботится о Кевине. Она не хотела разрушать карьеру Ваймака из-за ребенка; тогда, должно быть, она считала, что Тэтсуи справится сам. Хотя, может, она так думала, потому что знала, что он якудза. Он мог делать все, чего хотел. Считала ли она, что Тэтсуи защитит Кевина? Думала ли, что Кевин будет жить так же, как Тэтсуи — разъезжать по всему миру, учиться, заводить друзей; думала ли, что он никогда не станет жертвой насилия якудза? Сейчас Нила волнует не это. Его волнует факт, что Кевин задел за живое Кенго — концепцию, в которой пара детей больше не были косвенной угрозой для его империи, а стали потенциальными активами. И что Мэри совершенно ясно показала Ичиро, что, к сожалению, эта концепция не всегда может быть безопасной или прибыльной. Конечно, Нил все перевернул и показал Ичиро прямо противоположное — что даже если ребенок не был ценным приобретением в десять лет, он станет ценным приобретением уже на всю свою взрослую жизнь. Но в конечном итоге Ичиро не нуждается в детях — он решил вообще не использовать их. Сэнди в безопасности. С Сэнди все будет хорошо, а Нил просто снова ушел в себя и предался паранойе и роящимся мыслям — именно тому, чего делать не должен был. Не то чтобы Сэнди вломилась к нему в дом в костюме и с пистолетом наперевес. Нил открывает глаза, поворачивает голову влево и смотрит на Эндрю. Он не может параноить, когда смотрит, как Эндрю спит — это физически невозможно. За исключением того, что Эндрю не спит. Он не спит, и он очень симпатичный. — Ты очень красивый, — шепчет Нил. Эндрю любит его. — Спасибо. — Не за что. Я люблю тебя. — Я тоже тебя люблю. Собираешься на пробежку? Нет. Эндрю не будет бегать с ним, а ему сейчас нужен Эндрю. Но, с другой стороны, Натали вряд ли оставит Сэнди дома, чтобы пойти на пробежку с ним, так что вряд ли ему удастся побегать днем. Да и Эндрю будет здесь, когда он вернется. — Ага. Эндрю берет его за руку и целует тыльную сторону ладони. — Будь осторожен, любимый. — Буду, — улыбаясь, соглашается Нил. Эндрю целует лишь его ладонь, потому что у них обоих утренний запах изо рта. Но Нил не собирается его в этом винить. Вместо этого он проводит пальцами по волосам Эндрю. — Спи сладко. — Обязательно, — соглашается Эндрю, наблюдая, как Нил встает. Он одевается. Спускается вниз — кошки идут за ним, явно больше не желая спать, если есть возможность поесть, и Нил насыпает им корм. Он же может быть уверен, что они не съедят корм друг у друга, так? Король не станет красть еду у Сэр, правда? Он не может им доверять. Он стоит рядом, пока они едят, и использует это время, чтобы размяться. Отталкивает Короля ногой от Сэр. Он смеется над собой — это что, паранойя? Каким образом Король, подворовывающий у Сэр корм, может убить всех в этом доме? М-м. Может, Ичиро подмешал что-то в корм, и у Короля начнется ну очень вонючее пуканье, и им всем придется выйти из дома, и они попадут прямо на мину. Сэр доедает корм, и Нил выходит из дома и принимается бегать. Холодно. Пиздец как холодно. Так холодно, что, если бы Ичиро подъехал к нему и сказал садиться, Нил бы нырнул прямо в ебучее открытое окно, лишь бы забраться в теплую машину. Ну, может, он преувеличивает. Все равно он немного разогревается во время бега, так что на самом деле все не так уж плохо. Да и к тому же, если бы Ичиро реально хотел его смерти, он бы не стал заморачиваться и подстраивать что-то необычное. Не стал бы заморачиваться с ребенком или бомбой. Он отправил бы к ним в дом пару наемных убийц и бригаду уборщиков, если бы подумал, что Нил его обворовывает. Нил прекрасно это знает. Так почему же он тогда все еще так параноит из-за всего? Он вздыхает. Посчитает ли Эрика это смешным? Нил вот считает — ну, немного. Со всех сторон. Смешно, что он боится девочку-подростка, и что Ичиро вдруг приуныл и захотел организовать для него самую интересную смерть из всех возможных. Смешно, что он спрашивает себя, почему у него такая паранойя, когда пару месяцев назад ему пришлось заговорить наемнику зубы, а затем и вовсе убить. Все это просто смешно. Но пока он бежит, все эти мысли медленно сходят на нет. В середине пробежки он останавливается на полминутки, чтобы написать Натали и Пейдж сообщение: он вышел на пробежку, скоро вернется, пусть не пугаются, когда откроется дверь, — а затем продолжает бежать. Он входит, когда Натали и Пейдж спускаются по лестнице. — Доброе утречко! — Какой ты веселый, — говорит Натали, глядя на него прищуренными глазами. — Еще же утро. — Дап, — соглашается Нил. — Это ты недостаточно веселая. Пейдж стонет: — Это пытка. — Ага, — соглашается Нил. — Все знают, что подросткам не положено вставать в такую рань. — Ну и почему тогда нас заставляют вставать так рано? — хнычет Пейдж. — Чтобы вы точно выросли в недосыпе и считали потом, что вы — всего лишь винтик в механизме мира. — И зачем ты нас заставляешь? — спрашивает Натали. — Я спрашивал, хотите ли вы учиться на дому, — напоминает ей Нил. — Вы мне отказали. На мгновение Натали выглядит абсолютно виноватой, затем отворачивается, чтобы взять хлопья, а когда поворачивается обратно, ее лицо снова становится нейтральным. Нил не станет спрашивать. Она поговорит с ним, когда будет готова. Она уже делала так раньше. Он может доверить ей сделать это снова. — Хочешь, я постелю брезент в ванной? — спрашивает Нил, садясь завтракать с ними. — Зачем, типа мы там людей будем мочить? — спрашивает Пейдж. — Я думал скорее об отрезанных волосах и краске, которыми вы точно заделаете все вокруг, но можно и для убийства. — О да, — говорит Пейдж. — Чуть не забыла об этом. Знаешь, как Рене укладывает волосы? Я, наверное, сделаю примерно так же. — Скинь ей потом фотку, — предлагает Нил. — Она будет в полном восторге. — Только если мы не сожжем волосы, типа, полностью, — говорит Натали. — Ну, мы же не будем их выпрямлять, — отмечает Пейдж. — А даже если бы и выпрямляли, но это не так вредит. — Я говорила скорее о том, что можно сжечь их краской, — говорит Натали. — Мы их не обесцвечиваем, — говорит Пейдж. — Ну, хотя у тебя такие темные волосы, что краска может даже не проявиться. При этих словах Натали немного оживляется. — Ой. Ну да, тогда выйдет хрень. Она передумала. Она передумала и не хочет идти на попятную. Нил понятия не имеет, как поговорить с ней об этом наедине. И, очевидно, если он собирается с ней поговорить, разговор должен быть приватным — она не поговорила об этом с Пейдж, поэтому и он не может обсудить это в присутствии Пейдж. Но они доедают и спешат поставить тарелки в раковину, и у Нила нет времени отвести Натали в сторону, потому что он не хочет, чтобы они опоздали и пропустили автобус. Окей. Ну круто. После школы он тоже не сможет с ней поговорить — так будет еще труднее отвести ее от Пейдж и Сэнди. Ничего страшного. В распоряжении Нила есть и другие инструменты. Он достает свой телефон.       Просто хотел сказать: если ты не хочешь, чтобы они тебя стригли и красили, можешь просто сказать им, что не хочешь. Если тебе нужна помощь, я могу побыть плохим парнем и сказать им, что не разрешаю тебе — я придумаю какую-нибудь причину. Дописав эту смску, Нил переходит к другим сообщениям: Райли просит их прийти в четверг — на третий день Хануки, и, следовательно, для нее это отличный повод попросить у Эндрю домашнее яблочное пюре к ее латкес. Нил отвечает, что да, конечно, в их расписании больше ничего не запланировано, и настало время ежегодной битвы, в которой Райли всю жизнь любит играть в дрейдл, а Эндрю — получать шоколадки, — и переходит к сообщению от Лорны, в котором она перепроверяет, принесут ли они с Эндрю лазанью, на что Нил снова отвечает утвердительно и спрашивает, могут ли они принести что-нибудь еще и как дела у собаки. Он пишет Сандре и Рику, чтобы поздравить их с годовщиной. Есть еще несколько сообщений, но ни на одно из них необязательно отвечать прямо сейчас, и ни одно из них не от Натали, так что они могут подождать. Можно приготовить панкейки. Но ему не хочется их готовить. Вместо этого он берет клубнику, промывает ее и кладет в миску, а затем останавливается. От него плохо пахнет? Он нюхает свою рубашку. Он совершенно уверен, что совсем не вспотел, пока бегал, учитывая температуру, и от него на самом деле не пахнет; он просто пахнет свежестью улицы. Он поднимается по лестнице, открывает дверь их спальни и обнаруживает, что Эндрю все еще спит, лежа на животе, и дыхание у него ровное и спокойное. Насколько тихим Нил может быть? Невероятно тихим. Он подходит к кровати со стороны Эндрю и кладет клубнику на прикроватный столик, а затем идет в ванную, чтобы принять душ так быстро, как никогда в жизни не принимал. Он подсушивает волосы — немного, просто чтобы с них не капало, — а затем оборачивает полотенце вокруг бедер и выходит из ванной. Эндрю еле-еле приоткрывает глаза, когда Нил выходит из душа. А потом он бросает один взгляд на Нила и полностью просыпается, широко раскрыв глаза, приподнимается на локте и поворачивается, чтобы посмотреть на него. Нил хихикает: — Доброе утро. — Дап, — говорит Эндрю. — Дап? — спрашивает Нил. — Пикачу? — Я тебя ненавижу, — спокойно говорит Эндрю. — Несправедливо, что у красивых людей всегда ужасные характеры. — Но ты все равно взял меня в мужья, — весело говорит Нил, отказываясь от идеи найти нижнее белье и одеться. Вместо этого он, улыбаясь, забирается в постель, потому что Эндрю почти не моргает и, конечно же, не отводит взгляда. — Как ты, любовь моя? — Неплохо, — говорит Эндрю, моргая на него. — Все еще разговариваешь, — замечает Нил. — Мне не удалось лишить тебя дара речи. — Ты мог бы это исправить, — предполагает Эндрю, — если захочешь попробовать. Нил начинает наклоняться, но Эндрю протягивает руку, и Нил останавливается. — Леденцы, — говорит Эндрю, бросает на Нила еще один взгляд, словно может забыть, и отворачивается, замирая, когда видит клубнику. — Оу. — Я достал их из холодильника всего пять, ну, может, десять минут назад, — говорит Нил. — Так что они еще вкусные. Эндрю отрывает листики у одной ягоды и отправляет ее в рот целиком, чтобы сок никуда не попал, а затем отрывает у другой ягоды и поворачивается к Нилу. Поднимает ее. Нил наклоняется, позволяя Эндрю положить клубнику ему в рот, и Эндрю пристально смотрит на него. Нил не планировал, что сегодня будет такое утро, но он и не расстроен изменением планов. Эндрю тянется за еще одной клубникой, и хорошо — не нужно ему смотреть, как Нил ест, — а потом возвращается и обнаруживает, что ему, по-видимому, нечем заняться, кроме как пялиться на живот Нила. — Все нормально? — спрашивает Нил. — Мгм, — отвечает Эндрю. Он проглатывает клубнику. — Я очень-очень гей, и очень рад этому, и очень люблю тебя, и ты очень горячий. Нил хихикает: — Оу? — И я очень рад, что ты меня разбудил. Я еще буквально никогда не просыпался таким счастливым. — Нижняя половина моего тела прикрыта. А верхнюю ты и так видел много раз. — Нил, когда ты решил забраться в постель насквозь мокрым и… — Я не насквозь мокрый, — поправляет Нил. — Я чуть влажный. — И в одном полотенце, — продолжает Эндрю, как будто его не перебили, — ты знал. Ты знал, что делаешь. Так что, если захочешь, чтобы я остановился, дай мне знать, потому что все, что я могу сказать, это: «да, спасибо». Нил может забавляться над Эндрю сколько угодно, но ответом не будет «нет». В ту секунду, когда он увидел, как глаза Эндрю полезли на лоб, ответом стало «да». Нил наклоняется, двумя пальцами берет Эндрю за подбородок, и Эндрю приподнимается, потянувшись навстречу его губам, и на вкус он как клубника. Рукой, на которую не опирается, Эндрю находит путь к руке Нила, к его плечу, затылку, притягивая ближе — словно он мог вообще подумать отстраниться прямо сейчас — и Нил прикусывает нижнюю губу Эндрю, всего на мгновение, просто чтобы услышать, как его дыхание становится чуточку тяжелее, просто чтобы заставить его подождать еще мгновение, прежде чем Нил проскользнет языком меж его губ. Эндрю опускает руку ему на талию, и Нил вздрагивает — его ладонь мокрая из-за воды, капающей с его же волос, и холодная. Нил опускает ладонь ему на горло — если он дрожит, то и Эндрю должен дрожать тоже, и его ногти, скользящие по впадинке на горле Эндрю, прекрасно справляются со своей задачей. Эндрю опускает руку еще ниже, ведя по его животу и забираясь под полотенце, и Нил выдыхает прямо ему в губы и меняет положение. Он скручен, как сраный крендель, и ему никогда не было так неудобно, как сейчас, а ведь раньше он часами лежал запертым в багажнике машины. — Подожди, — говорит Нил, и Эндрю так быстро отдергивает руку, будто ее там никогда и не было. — Нет… ну, то есть да, но если я буду так сидеть, то у меня просто спина сломается, — говорит Нил на предельной скорости, пытаясь успокоить Эндрю. — А, — говорит Эндрю, явно успокоенный. — Должен честно признаться, мне лично было очень удобно. Нил улыбается: — Что хочешь сделать? Что у нас в планах? Взгляд Эндрю опускается вниз, а затем снова поднимается — вот что у него в планах. Он садится. Раздумывает. Нил улыбается еще шире. Он практически видит, как в голове Эндрю крутятся шестеренки. Еще СОВСЕМ рано, имеет ли это значение? Эндрю, может, и съел клубнику, но зубы он так и не почистил. И тогда возникает все еще неожиданный, всепоглощающий вопрос: чего хочет Эндрю? — Я не знаю, — говорит Эндрю. Нил пожимает плечами: — Можно я сяду к тебе на колени? — Да, — отвечает Эндрю еще почти до того, как Нил успевает договорить. Однажды Нил перестанет находить это забавным. Или, может быть, правильным понятием будет «приносящим удовольствие». Что-то такое. Как бы там ни было, Нилу доставляет огромное удовольствие тот факт, что Эндрю считает его горячим, и это неизменно вызывает у него странное чувство. Может, просто нынешний Эндрю так непохож на того, с которым ему пришлось чуть ли не воевать в том баре, прежде чем он признался, что хотел ему отсосать. Хотя Эндрю никогда не был таким уж замкнутым — по крайней мере, по отношению к ему. И Нилу нравится, когда Эндрю это говорит. Нил снова заворачивается в полотенце — Эндрю строит ему гримасу — и маневрирует, пока не оказывается лицом к нему, обхватив ногами за талию. Конечно, его лицо чуть выше лица Эндрю, но все это лишь означает, что у Нила есть повод приподнять лицо Эндрю, положить руку ему на шею. И всякий раз, когда Нилу нужно отстраниться, горло Эндрю уже открыто. И Нил чувствует член Эндрю. И это приятно. — Хей, — мурлычет Эндрю несколько минут спустя. — Я сейчас откинусь назад. — Мх-м-м, — соглашается Нил. Он отпускает Эндрю, когда Эндрю отпускает его — хороший ход, как выясняется, потому что Эндрю снимает футболку, хотя Нил понятия не имеет, какое это имеет отношение к тому, что он откинулся назад. Нил ждет, ничегошеньки уже не соображая, и быстро понимает, что ему холодно, когда Эндрю поворачивается, чтобы немного поправить подушки у себя за спиной. Нил приходит в себя настолько, что протягивает руку и натягивает одеяло на плечи. Эндрю наблюдает за ним, откидываясь на несколько дюймов назад, чтобы зарыться в груду подушек, устраиваясь поудобнее. Он тянется к руке Нила. Нил берет его ладонь. Целует. Наклоняется, чтобы устроиться сверху на Эндрю. Слегка двигает бедрами, ухмыляясь, когда Эндрю стонет, и притягивает его к себе для поцелуя. Целует в щеку, висок, нос, снова возвращается к губам. Эндрю опускает руки на его бедра. М-м. — Ты уже решил, чего хочешь? — спрашивает Нил. — Потому что я знаю, чего хочу. — Такое ощущение, что мы обмениваемся рождественскими списками хотелок. — Ну это уже тоже скоро, — отмечает Нил. — Уже декабрь. Что ты хочешь? На Рождество. Не сейчас. То есть, прямо сейчас тоже, но я больше думаю о Рождестве. — Понятия не имею. Возможно, второе предложение руки и сердца. — Могу организовать, — соглашается Нил. — У воды уже было, какой элемент хочешь дальше? — Не знал, что мы рассматриваем в этом плане стихии, — говорит Эндрю. — Я думаю о земле. Хочу узнать, как бы ты сделал грязь романтичной. — Горы, — говорит Нил. — Очевидно, — говорит Эндрю. — Очевидно, — повторяет Нил. — Мы могли бы взять… о, знаешь, мы же все равно едем в Денвер, — замечает Эндрю. — Все сходится, — говорит Нил, ухмыляясь. — Хочешь еще одно кольцо? — Нет, можешь просто забрать это. — Я заберу его за несколько дней, чтобы сделать тебе сюрприз. — Ты собираешься сделать предложение, когда мы будем в горах? Потому что меня будет трудно удивить. Реально трудно. — Думаю, высота достаточно тебя отвлечет, — отмечает Нил. — Это правда. Но она может отвлечь меня и от самого предложения. — Может, я сделаю предложение еще на уровне земли. — До или после того, как мы поднимемся на гору? — А это имеет большое значение? — Если после, значит, я уже получу выброс адреналина и, возможно, захочу вздремнуть. — А потом ты снова проснешься с кольцом на руке, — решает Нил. — Совсем не заметишь. — Могу и не заметить, — говорит Эндрю. — Я уже очень привык его носить. Нилу это нравится. Нравится Эндрю. Нравится, кем он был, кто он есть и кем он может когда-нибудь стать. Нравится, что Эндрю продолжает принимать решение остаться с ним. — Хорошо. Ты мне нравишься. — Ты мне тоже нравишься, — задумчиво произносит Эндрю. — Я рад. Что думаешь о проникновении? Эндрю закрывает глаза. Нил хихикает. — Это я тут возбужден, — говорит Эндрю. — Ага, — соглашается Нил. — Меня постоянно обвиняют в том, что я мыслю односторонне. А твой член уже наполовину у меня в заднице. — Я пытался не обращать на это внимания, — говорит Эндрю. — Если я признаю это, мне придется найти способ снять штаны. Нил хихикает: — Думаю, со штанами я могу помочь. — Это значит, что тебе придется встать. — М-м. Ну, мне, наверное, все равно придется вставать? Нам стоит поменяться местами. — Я не против, — говорит Эндрю. — Я не против, чтобы ты был сверху. Я доверяю тебе. Эндрю говорит это так легко, потому что Нил воспринимает это так серьезно. Нил наклоняется для еще одного поцелуя. Сейчас они задерживаются из-за него, но разве это его вина? Нет. Эндрю — тот, кто так хорошо целуется. Это вина Эндрю. Эндрю отстраняется и тянется к прикроватной тумбочке. Теперь у них просто охуеть какой выбор всякой всячины — смазка, перчатки, презервативы — и Эндрю просто хватает их все и бросает рядом. — Хорошо, что у тебя полотенце уже с собой. — Спасибо. Я пришел подготовленным. Эндрю вопросительно поднимает брови, глядя на него. — Я не это имел в виду, — говорит Нил. — Но это то, что ты сказал, — подчеркивает Эндрю. Он смеется над ним. — Ты надо мной прикалываешься, хотя сейчас будешь пихать пальцы мне в задницу. — Ага, — весело соглашается Эндрю, натягивая перчатку. — Другие люди хотели бы иметь то, что есть у меня. — Внешность и мозг? — И мужа, — добавляет Эндрю, смазывая пальцы. — У меня все это есть. Как ты себя чувствуешь? — Расслаблено. Эндрю останавливается. — Шутки в сторону. Да или нет? — Да, — обещает Нил. Они оба сидят неподвижно. — Такое чувство… — Как будто… — Нет, сначала ты… — Нет, нет, ты первый… Нил протягивает кулак. Эндрю требуется секунда, но в конце концов он понимает, что к чему, и протягивает кулак, не одетый в перчатку. Они играют в «камень-ножницы-бумага». Нил выбрасывает бумагу, Эндрю — камень; Нил накрывает камень бумагой. — Мне как-то неловко откидывать полотенце в сторону. Даже больше, чем просто раздеваться. — Прискорбно, — говорит Эндрю ровным, сухим голосом, — потому что именно это я и собирался сказать. — Оу. Секунду они смотрят друг на друга. Блять, это просто уморительно. Эндрю тоже считает это забавным, Нил видит по его глазам, и по мере того, как на лице Эндрю появляется понимание этого, Нил начинает смеяться. Они в ловушке. В ловушке его полотенца. Все, они застряли. Нил наклоняется для поцелуя и, прежде чем позволить себе полностью отвлечься, все-таки убирает полотенце — это единственный способ довести дело до конца — берет Эндрю за запястье и тянет, и Эндрю понимает намек, протягивает руку за спину Нила, и Нил вздыхает прямо ему в губы. Эндрю впивается в него пальцами, притягивая ближе, член Нила касается живота Эндрю, и у Нила голова идет кругом. Он почти готов начать нести всю эту романтическую хрень — что-то о желании глотнуть воздух, которым дышат легкие Эндрю, что-то о тепле их тел, согревающем пространство под одеялом, о пальцах Эндрю, о его языке. Когда Нил отстраняется, он чувствует, как касается губами горла Эндрю. Крепче обнимает его за плечи. — Я хочу тебя, — шепчет Нил. — Навсегда. Лишь тебя, всегда только… Эндрю снова притягивает его к себе для поцелуя — голодного, отчаянного, и Нил не может справиться, они движутся слишком медленно, он просто хочет… он хочет… он раскачивается взад-вперед, пытаясь сказать Эндрю, чего он хочет, что ему нужно, не произнося этого вслух, потому что он не знает как озвучить это, не знает, что говорить, он знает так много языков, и ни одного из них недостаточно; он переходит на русский просто потому, что может, но это все равно не значит, что он озвучивает, чего желает — он просто говорит. Просто что-то говорит. — Я мог бы заставить тебя кончить вот так, — предлагает Эндрю, голос у него низкий и грубый, и это правда, Нил знает, что его слова — правда, Эндрю знает, что делает, половина причин, по которым Нил сейчас так бесполезен, это пальцы Эндрю, половина причин, по которым его мозг совсем не работает, но он качает головой. Это почти эгоистично. Он хочет видеть Эндрю с неработающим мозгом, бесполезного, потерянного в этом моменте, но он хочет наблюдать за этим не только в моменте, когда теряется сам, он хочет… хочет… он снова качает головой. Эндрю перестает двигаться, и Нила это устраивает — должно устраивать, потому что ему нужна минута, нужна всего секунда, и им все равно приходится иметь дело с существованием штанов Эндрю, и эта проблема сейчас настолько далека от всего остального, что кажется ненастоящей. Но штаны реальны. Игнорировать их невозможно. Нил очень старается заставить их исчезнуть силой мысли, и кажется, что это должно сработать — конечно, они сами возьмут да поймут, что вообще-то очень им мешают. Конечно, они сами найдут, как сняться. И все же. Они не снимаются сами. Нилу приходится убрать ноги с талии Эндрю; и снова все кажется ненастоящим. Это проблемы, которых у них просто не должно быть. Другие люди так легко занимаются сексом; почему именно Нилу приходится постоянно двигаться? Почему именно ему и Эндрю приходится так тяжело? — Нил? — спрашивает Эндрю. — Все хорошо? — Я хочу, — говорит Нил. Он не хнычет. Он совершенно уверен, что не стал бы хныкать. — Ты выглядишь сердитым. Нил замолкает. Выражение его лица меняется. — Твои штаны еще не исчезли. — А, — нейтрально произносит Эндрю. Он все еще выглядит более чем растерянным. Нила это вполне устраивает. А еще, похоже, Эндрю самую малость смеется над ним. — Мне просто кажется, что они ведут себя грубо, — объясняет Нил, отодвигаясь и хватая Эндрю за пояс. — Поднимись, пожалуйста. Эндрю приподнимает бедра, чтобы Нил мог стянуть с него штаны. Хорошо. Хорошо. Нил снова настоящий человек в реальном мире. Ладно. Может, смешно было ожидать, что штаны Эндрю исчезнут только потому, что доставляли Нилу неудобства. Нил улыбается. Эндрю снимает перчатку, выворачивает ее наизнанку и выбрасывает в мусорное ведро; Нил достает презерватив. — Ты смеешься над моим членом? — спрашивает Эндрю. — Я серьезно, искренне ожидал, что твои штаны исчезнут, — говорит Нил, посмеиваясь над собой. — И так злился, когда они не исчезли. Я был лично оскорблен, — он поднимает взгляд на Эндрю и видит, что он смеется над ним, что вполне справедливо — Нил тоже смеется над собой. — Я и не знал, что мои пальцы так хороши, — говорит Эндрю. — Еще как хороши. Безусловно. Боже. Господи, какой же ты твердый. — Ты уже пять минут успешно двигаешься на моем члене, — замечает Эндрю, совершенно спокойный, хладнокровный, собранный, за исключением того, что мышцы его живота заметно вздрагивают от прикосновений Нила, а лицо раскраснелось. Нил берет у него смазку. — И правда, — соглашается Нил, смазывая его. Ему не нужно быть таким медлительным. Но он хочет, чтобы Эндрю хоть немного потерял контроль. Если Нил собирается забыть о существовании реальности, Эндрю тоже должен ее забыть. Это просто честно. И вообще, Эндрю уже на грани терпения… А потом он отводит взгляд. Грубо. — Эндрю, — говорит Нил. — Дрю. — М-м? — Посмотри на меня. Эндрю смотрит на Нила, и… все. Эндрю закончился. Он тянется к Нилу, и Нил позволяет притянуть себя, сохраняя достаточный контроль, чтобы встать на колени, прижимая Эндрю к подушкам, чтобы у него самого было пространство для нужного положения, и на мгновение Нил обеспокоен — может, ему не следовало давить, не следовало этого делать, может… но Эндрю смотрит на него расширенными зрачками, ладонями сжимает его бедра, и Нил не улавливает ни малейшего намека на то, что Эндрю хочет, чтобы он остановился. Эндрю доверяет ему, доверяет, хочет его, и Нил вот-вот сойдет с ума, потому что Эндрю прямо здесь, и он опускается на член Эндрю, и Эндрю отводит взгляд. Нила это устраивает — ему тоже необходима минутка, необходима эта разлука хотя бы на мгновение, потому что сейчас ни одному из них не нужно терять контроль. Но Нил устраивается на нем, садится ниже, и когда оказывается на коленях у Эндрю, Эндрю стонет, и Нил это чувствует. Это приятно. Он наклоняется вперед, протягивая руку к Эндрю, но — он не подумал — не подумал, что будет чувствовать, как будет двигаться, когда наклонится вперед — и он смотрит на Эндрю, и Эндрю краснеет, и любит его, и тянется к нему, притягивает ближе, чтобы поцеловать, даже когда Нил стонет, и теперь им больше не нужно существовать в реальном мире. Нил позволяет себе снова откинуться назад, позволяет себе забыть о штанах, натягивает одеяло на плечи, кладет руку на живот Эндрю и начинает двигаться, ища тот угол, который Эндрю нашел в прошлый раз, ища способы заставить Эндрю закатить глаза, забыть обо всем на свете, ищет, как заставить их обоих чувствовать себя так охуенно хорошо, чтобы не мочь думать, чтобы едва мочь дышать, мочь только чувствовать руки Эндрю на своих бедрах, он хочет поцеловать Эндрю — хочет так сильно — но верхом на Эндрю это сложно, так что Нил останавливается, двигается чуть иначе и все-таки целует Эндрю, двигает бедрами, понимая, что, когда он это делает, Эндрю даже не может целовать его как следует, может только цепляться за него, и, о, Нилу это тоже нравится. Он находит нужный темп, скачет на Эндрю до тех пор, пока Эндрю не начинает хотеться поцеловать его, садится и двигает бедрами, хнычет, когда Эндрю останавливает его, оставляя внутри него лишь головку, растягивая его лишь кончиком члена, и льнет, чтобы провести языком по соску Нила; Эндрю чертыхается и не протягивает руку между ними, чтобы обхватить член Нила рукой — Нил почти останавливает его, потому что, если он это сделает, все прекратится, а он не хочет кончать раньше Эндрю, и это отчасти эгоистично; Нилу, наверное, нужно будет вздремнуть после всего этого, но он не хочет оставлять Эндрю неудовлетворенным, но… но это была глупая мысль, потому что, как только Нил на полсекунды задумывается об этом, он замечает, что Эндрю тоже на грани, поэтому Нил не останавливает его, просто толкается ему в руку, пока… Несколько мгновений спустя Нил делает себе мысленную пометку никогда больше не сомневаться в правильности выбора тайминга Эндрю. Сам он только лишний раз напрягал голову. Эндрю утыкается лицом в его плечо. Нил прижимается щекой к его волосам. Кажется, у него все хорошо. Эндрю испускает глубокий вздох. — Если мы сейчас же не встанем, все высохнет. Нил морщится: — Портишь весь настрой — Это не у тебя презерватив скоро прилипнет к члену. — Я почти уверен, что это так не работает. — Почти уверен? Это значит, что ты не знаешь. — М-м. У меня проблема. Эндрю поднимает голову так резко, что чуть не бьет Нила в подбородок. — Я не знаю, смогу ли двигаться, — говорит Нил. — Возможно, тебе придется просто… оттолкнуть меня назад и смотреть, что будет дальше. — Нам нужно начать приглашать третьего человека, чтобы он мог потом поднимать тебя, о олимпийский атлет. Нил вздыхает. Ну что ж, справедливо. И, по правде говоря, он, скорее всего, может встать. Просто он двигался и не совсем думал, как эти движения повлияют на его тело. Боже. Ладно. Он золотой медалист. Все, что ему нужно сделать, это немного приподняться на коленях, а затем он сможет упасть и, возможно, выпрямить ноги, впервые, как ему кажется, за несколько десятилетий. — Нил? — спрашивает Эндрю, и теперь в его голосе действительно слышится беспокойство. Нельзя этого допустить. Нил осторожно приподнимается на колени, оценивает, где находится край кровати, и перелезает через ноги Эндрю, а затем боком через край, приземляясь на ноги. — Я рад, что мы поняли, что все это здо́рово именно сейчас, а не, скажем, лет так через десять, — решает Нил, беря Эндрю за руку, когда тот встает. — Однажды мы станем слишком старыми. И даже не сможем подрочить друг другу из-за артрита. — Людям как-то удается заниматься сексом и после сорока, — говорит Эндрю, пока они направляются в ванную. — Бля, к тому времени, как мы состаримся, технологии, наверное, будут настолько продвинутыми, что появятся секс-роботы-ассистенты или что-то типа того. — Секс-роботы-ассистенты, — повторяет Нил, наблюдая, как Эндрю включает воду в раковине. — В отличие от третьего человека, который просто поднимет тебя, когда ты закончишь? Ах, у меня есть решение, — говорит Эндрю, проверяя температуру воды, прежде чем сунуть под нее мочалку. — Мы поставим огромный кран-автомат над кроватью. А потом, когда мы закончим, тот, кто снизу, сможет сыграть в забавную игру и поднять человека сверху. — Ты вытираешь мой живот так, будто если будешь слишком резким, сработает бомба, — замечает Нил, улыбаясь. Хотя он не жалуется. Ему приятно. Эндрю любит его. — Я бы с пиздецким удовольствием посмотрел, как ты пытаешься аккуратно подцепить меня этим краном. — Я могу быть грубым, — возражает Эндрю, убирая руки, чтобы Нил мог снять с него презерватив. — Я определенно могу. Ты хочешь, чтобы я был грубым? — Нет, — говорит Нил. — Не сейчас. Спроси меня снова через год, может, я передумаю. — Ты же знаешь, что я реально запомню и спрошу, — предупреждает Эндрю, нанося зубную пасту на щетку. — Знаю, — говорит Нил, прислонившись к столешнице. — Ловлю на слове. Кстати, в четверг мы идем к Райли. Ханука же. Яблочное пюре обязательно. И я беспокоюсь насчет Натали. Не знаю, насколько ей в самом деле интересна вся эта тема стрижки, и она не разговаривает со мной, — у него все ноет. Сейчас он начинает ощущать. Он спортсмен олимпийского уровня, разве он не должен спокойно переносить боль? Если нет, то почему? У него есть вопросы, а ответов нет. — И, кстати, я хочу вздремнуть. Эндрю споласкивает рот, а затем зубную щетку, кивая. — В этом году я выиграю гельт, как раз отомщу Райли за тот год. — В прошлом году Райли прошлась по нему, как каток. У Эндрю не осталось ни одной шоколадной монетки, когда она закончила. — Натали заговорит, когда захочет. Честно говоря, нам следовало бы прочитать ей пространную тираду о согласии. — Я тоже так подумал. Сейчас уже поздно, но… когда-нибудь. — И мы можем купить ей парик, если ей не понравится стрижка. — Это тоже. Я просто не хочу, чтобы она чувствовала, что не может сказать «нет». — Нет, — соглашается Эндрю. — Я понимаю. — Я знаю, — говорит Нил. Он правда знает. Но что им следует делать? Запретить Натали делать то, что она говорит, что хочет сделать? Чему это научит ее о согласии? И, блять, может, ей все же понравится. Она же не героин собирается пробовать. Нил берет Эндрю за руку, и они возвращаются в кровать, свернувшись калачиком посередине. Эндрю теплый. Одеяла теплые. Сейчас у Нила больше тактильного телесного контакта, чем за первые десять лет жизни. Все хорошо. Они просыпаются, когда солнце уже высоко в небе. — Как ты себя чувствуешь? — спрашивает Эндрю, обняв Нила поперек груди. — Болят мышцы, но приятно, — говорит Нил. — А ты? — Не болят. Но как будто меня чуток перекосило. Нил пожимает плечами: — Я явно не страдаю. Хочешь есть? — Думаю, мне придется приготовить клубнику, чтобы ее можно было есть. — Наверное, она теперь комнатной температуры, — соглашается Нил. — И не совсем почахшая. Видишь, вот где, мне кажется, пригодился бы кран-автомат. Я хочу встать, но я не хочу подниматься. Если бы ты поднял меня краном, это было бы приятнее для всех участников. — Ты бы и сам себя мог спокойненько им поднять, — замечает Нил. — Но мне придется перекатиться, чтобы увидеть сам кран. — Или можно сделать это вслепую — так будет еще веселее. — Ты просто хочешь видеть, как я восемь раз промахнусь мимо себя краном, — обвиняет Эндрю. — Ага. Эй, а металл будет холодным? Потому что если мы голые, от холода будет неприятно. — А резиновые наконечники? — предлагает Эндрю. — Нам тоже было бы полегче, будь он из резины, а не из металла. — Верно. А если дать крану больше сочленений, он мог бы делать нам массажи. — Думаю, мы вернулись на территорию обычных роботов, — говорит Эндрю, но откатывается от Нила. Помогает ему сесть. Притягивает к себе для поцелуя. — Я люблю тебя, — говорит Нил, когда они разъединяются. — Я тоже тебя люблю, — отвечает Эндрю, глядя на Нила, и Нила осеняет, что, возможно, в последнее время он слишком многое принимает как должное. Было время, когда Эндрю буквально уходил из комнаты, если Нил получал малейший намек на то, что у него есть чувства. Он целует Эндрю снова. Протягивает ему левую руку: «видишь? На пальце у меня два кольца, и они здесь, потому что я остаюсь с тобой». Нужно ли Эндрю это заверение? Насколько Нил может судить прямо сейчас, не особо, но тем не менее. Эндрю целует Нила в лоб, встает и ждет, пока тот поднимется. — У меня просто ноги немного затекли, — говорит Нил. — Расхожусь немного — и пройдет. — Ты уверен? — спрашивает Эндрю. — Могу гарантировать, что твой член не нанес мне непоправимого вреда, — заверяет его Нил. — И к тому же, я сам абсолютно настаивал на анале, а еще сам выбирал позу, в которой мы были. — Вообще-то я сказал, что ты можешь быть сверху, — возражает Эндрю. — Конечно, но если бы я решил, что мне это не подходит, я бы заставил нас сменить позу, — говорит Нил. — Я сделал то, что хотел. И оно того стоило. Я счастлив. Мне не больно. Скованность пройдет, Дрю, а пока что я не жалуюсь. Эндрю обхватывает его щеку свободной рукой, секунду вглядывается и, не найдя на его лице ничего, что указывало бы на ложь, кивает, берет миску с клубникой и идет первым вниз по лестнице. Они едят. Потом пускают мыльные пузыри. На улице холодно. Нил прижимается ближе к Эндрю. Эндрю не двигается с места. Нил так сильно его любит. Ему нравится, что Эндрю любит его в ответ. — Надо сделать сэндвичи, — говорит Эндрю. — Положить в холодильник. Чтобы дети могли поесть, когда захотят, и не просить разрешения. — Хорошая идея, — соглашается Нил. Они сидят так еще несколько минут, пока Нилу не надоедает холод. Годы жизни в Южной Каролине окончательно испортили его способность переносить температуру ниже пятнадцати градусов. Раньше он мог справляться с условиями куда хуже. — Мне холодно. — Тогда внутрь, — говорит Эндрю, поднимаясь и протягивая руку, чтобы помочь Нилу встать. — Брезент, — говорит Нил. Эндрю приподнимает бровь, но идет за Нилом в гараж. Нил достает малярный брезент. Протягивает Эндрю складной стул. Идет первым в ванную на втором этаже и расстилает брезент. Делает жест рукой, и Эндрю ставит складной стул. — У нас нет накидок, которые используют парикмахеры, — замечает Эндрю. — Пончо? — Нет. — Футболки, — решает Нил. — Наши малярные футболки. Они кладут свои малярные футболки в ванную — для покраски волос. Потом делают сэндвичи. Понятия не имеют, что любит Сэнди. Они делают много сэндвичей. Что дети не съедят, доедят сами. Нил бросает взгляд на часы — скоро дети вернутся домой. Они с Эндрю убивают время, разбираясь с группой в Фейсбуке. Знает ли об этом Элиана? Она в отпуске — они даже не стримили прошлым вечером, поленившись искать другого модератора, слишком не желая доверять случайным людям, слишком не желая доверять еще одному пиар-агенту. Ни один из них не предложил пиар-агента Эндрю, лучшее качество которого заключается в том, что он оставляет Эндрю в покое. Так что, вообще-то, Элиана вполне может быть не в курсе. Должен ли Нил сказать ей? Он сможет разобраться с этим позже. В любом случае, дети уже дома, судя по звяканью ключей в дверях. Натали, Пейдж и Сэнди заходят в дом, уже хихикая, и Нил принимает мгновенное решение, что ему это нравится. Что он это просто обожает, вообще-то. Ему нравится, что его дети могут смеяться, заходя в собственный дом. Он никогда не думал об этом ни доли секунды, но сейчас решает, что, задним числом, он всегда хотел именно такой дом — в который дети могли бы заходить со смехом. И неважно, его это дети или чьи-то еще. Нил хочет, чтобы они его не боялись. — Мы дома, — кричит Пейдж, рассеянно заглядывая в кухню. А потом заглядывает снова. — О. Вы здесь. — Мы здесь, — подтверждает Нил. — Обычно вы в гостиной, — говорит она, пока Натали заходит следом за ней. — Это правда, — соглашается Нил, когда Сэнди заходит за Натали. Сэнди машет рукой, Нил с Эндрю машут в ответ. — Мы постелили брезент в ванной. И еще поставили туда складной стул. — У нас вообще был брезент? — спрашивает Натали. — Остался с тех пор, как мы с Эндрю красили дом, — говорит Нил, жестом указывая на стены. — Краска для волос правда так сильно все пачкает? — спрашивает Пейдж. — Нет, если делать все правильно, — говорит Нил. — Но вы подростки, которые никогда раньше не красили волосы. И к тому же, если вы планируете как-то стричься, волосы тоже будут повсюду. О. И еще. У нас нет никаких накидок, так что мы положили туда пару старых футболок — они очень большие, вы сможете надеть их поверх одежды, и если испачкаете краской, то не страшно. Я бы все равно советовал быть аккуратнее, когда будете их снимать, потому что их никак нормально не снять, не перепачкавшись в волосах, но… проявите изобретательность, наверняка что-нибудь придумаете. — Ну, это… а откуда у вас такие большие футболки? Они не могут быть вашими, — замечает Натали. — Вы что, купили старое тряпье? — Ой, нет, — Нил фыркает. — Мы их украли… — Одолжили, — поправляет Эндрю. — Мы их одолжили. — «Одолжили» — и что, будем их возвращать? — спрашивает Нил. — На них хрень с каждого проекта, за которой мы брались. — О, пока я жив, об этом даже не заикайся, — говорит Эндрю. — У меня в завещании прописано, что мои футболки отправятся либо к их законным владельцам, либо к их наследникам. Насчет твоих, честно говоря, не знаю. — Ты реально включил это в завещание? — спрашивает Нил. — Это же… — А ну хватит флиртовать, — приказывает Пейдж. — Где вы их украли? — У Мэтта и Кевина, — говорит Нил. — жили в одной комнате с Кевином на моем втором курсе, когда они были на третьем, и просто… — Послушай, у него были деньги, — говорит Эндрю. — И у Мэтта тоже. И ни один из них ничего не заметил. А когда заметили, им было насрать — Нил надел одну из футболок Мэтта, и Мэтт, блять, просто растаял. Отказался забирать ее назад. Иногда мне кажется, что этот человек не такой уж натурал, каким себя считает. — А кто из нас полностью натурал? — спрашивает Нил. — В общем, ни один из них так и не попросил свои футболки обратно, а мы просто как бы… перестали их замечать… — Я одолжил их очень осознанно, — возражает Эндрю. — Я прекрасно понимал, что одалживаю их. Я осознавал, что перевожу их из общаги в свою квартиру. — А как исполнители твоего завещания узнают, какие футболки должны достаться Мэтту, а какие — Кевину? — Я их описал, — говорит Эндрю так, будто это очевидно. — Детально. Вплоть до пятен краски. — Ты говоришь так, будто мы просто выльем на них весь флакон с краской для волос, — говорит Натали. — Мы их так не уделаем. Мы же не настолько расточительные. — Я уверен, что нет, — соглашается Нил. — Но случайности случаются. А так вам не придется прерываться на уборку. — Мы будем аккуратны, — обещает Сэнди. Нил пожимает плечами: — Это просто на всякий пожарный. Так вам в любом случае не придется беспокоиться. — Крутяк, — говорит Сэнди, ухмыляясь. Она толкает локтем Натали, и та ухмыляется ей в ответ — несчастная, но хорошо это скрывающая. Она так и не ответила на сообщение Нила. — Мы пойдем наверх, — решает Пейдж. — Веселитесь, — говорит Нил. — Зовите, если что-нибудь понадобится. — Договорились, — соглашается Пейдж, выпроваживая их всех из комнаты. Нил поворачивается к Эндрю: — Ты правда вписал футболки в завещание? — Ага. Нил выдавливает из себя подобие смешка, но… Эндрю выглядит серьезным. — И описал их? — Разумеется. Я что, вру? — Нет, — говорит Нил. — Ты никогда не интриговал меня сильнее, чем в этот самый момент. — Сейчас? — спрашивает Эндрю. — Серьезно? Вот прямо сейчас? — Что творится у тебя в голове? — То, что это будет охуенно смешно. Представь. При таком раскладе я умираю раньше них. Они оплакивают меня, как и положено, а потом, может, неделю спустя, исполнитель моего завещания добирается до самой, блять, простой его части и немедленно приводит ее в исполнение. Боже. Это самое смешное, что я могу вообразить. Вторая по счету забавная штука, которую только можно вообразить, это быть, скажем, Джоном, у которого умер отец, а теперь умер и дядя, и ты горюешь, и тут тебе вручают пару засранных футболок, измазанных краской, герметиком и шпатлевкой, потому что они принадлежали твоему отцу. Твою мать. Это просто слишком хорошо. — Это считается за розыгрыш? — Я могу лишь надеяться, что футболки отдадут в первое апреля, — мрачно говорит Эндрю. — Думаю, тут нужен будет дополнительный толчок. Не уверен, что они оценят юмор сам по себе. Нам придется постараться воспитать Джона так, чтобы он понимал такие вещи. Это должно быть проще, когда мы станем соседями. — Может, стоит прописать в завещании, чтобы футболки отдавали именно в первое апреля? — спрашивает Нил. Эндрю на мгновение задумывается, а затем качает головой. — Я боюсь, что Кевин и Мэтт умрут через несколько дней после меня, тогда футболки могли бы им достаться, но не достанутся. Так что, если я умру второго апреля, я не хочу, чтобы исполнитель моего завещания продержал эти футболки у себя целый год. Во-первых, он и так выполняет огромную работу, не нужно нагружать его еще и футболками. Во-вторых, есть риск, что Кевин и Мэтт умрут, так и не получив их. — Может, нам стоит приложить больше усилий к их сохранению, — предлагает Нил. — Вместо того чтобы позволить нашим детям пачкать их фиолетовой краской для волос? — спрашивает Эндрю. — Возможно. Но если честно, чем очевиднее, что это просто тряпки, тем лучше, как мне кажется. Если исполнитель моего завещания сможет вручить пакет с зип-локом, в котором лежат куски ткани, полностью покрытые всевозможными засохшими жидкостями и ошметками, я вернусь с того света, чтобы посмотреть на лицо того, кто это получит. — Засохшими жидкостями и ошметками, — медленно повторяет Нил. — Это же пиздец мерзость. — Скажи же? — спрашивает Эндрю. — Я подумываю вложить записки в эти пакеты. Может, приколоть к футболкам. «Пожалуйста, наслаждайтесь этой покрытой выделениями тканью. Раньше она принадлежала вам, и вот теперь снова ваша». — Покрытая выделениями ткань, — говорит Нил, позволяя каждому слогу не торопясь слететь с языка. — Значит, твоим финальным актом, посланием с того света, призванным коснуться жизней твоих друзей, будет вот это. — Ага, — говорит Эндрю. — А что еще это могло бы быть? Нил медленно кивает. — Знаешь, Дрю, кажется, я в тебя влюбляюсь. — Только сейчас? — спрашивает Эндрю. — Кажется, я тоже в тебя влюбляюсь. Нам стоит посмотреть «Холостяка». — Я разлюбливаю тебя, — говорит Нил. — Зачем? — Ники его смотрит. Могло бы быть весело. — У Ники худший вкус на сериалы в мире. — Полнейший шлак, — соглашается Эндрю. — Но мы, в общем-то, и не киноведы. — Но «Холостяк»? — спрашивает Нил. — Мы правда хотим опуститься до этого? — Мне любопытно. Можем вместо этого посмотреть «Холостячку», — предлагает Эндрю. — Тогда я смогу залипать на двадцать с лишним парней, которые бродят туда-сюда и строят из себя горячих красавчиков. — А они правда такие красавчики? — интересуется Нил. — Ну то есть, не могут же они быть настолько хороши, верно? Разве не половина сути шоу в том, что все они выглядят абсолютно одинаково? — Ну, они, скорее всего, будут фута на полтора выше меня. — Это твой критерий? — Вообще-то, это традиционная американская система, а не метрическая. — Дрю. Эндрю выглядит абсолютно довольным собой. — Значит, рост? — Да, — говорит Эндрю. — Рост — это необходимость. — Какая планка? — Наверное, шесть футов, — решает Эндрю. — Ровно? — Ну, чтобы считаться горячим, нужно быть еще выше, — поясняет Эндрю. — Я говорю о реально высоком росте. Кто-то, на кого я могу залезть, как на дерево. — Кого-то с множеством точек опоры для ног, — говорит Нил. — Очевидно, — соглашается Эндрю. — Несколькими толстыми ветками. — Очевидно. Нил хихикает: — Я не это имел в виду, но ладно. — А как еще я должен был это истолковать, Нил? — Типа… дерево. — Да. — Я больше никогда не смогу нормально смотреть на деревья, — осознает Нил. — Всего-то и понадобилось? Что еще я могу для тебя испортить? — Наверное, телевизор, — говорит Нил. — Пошли. Можем начать прямо сейчас. — Нет, — говорит Нил, поудобнее устраиваясь на своем месте. — Нам нужно модерировать Фейсбук. — Можешь модерить, пока мы смотрим телик, — говорит Эндрю. — Нет. Впускать этого человека в группу? Эндрю громко вздыхает, но тоже устраивается поудобнее. Помогает Нилу с модерацией. — Па? Нил поднимает взгляд и откладывает телефон. Пейдж выглядит откровенно паникующей. — Да? — Можешь пойти поговорить с Натали? Мне кажется, она нас ненавидит. А. — Не ненавидит, — успокаивает ее Нил, поднимаясь. — Она злится на саму себя. Я поговорю с ней. — Хочешь, пойду с тобой? — спрашивает Эндрю по-русски. — Не-а, — отвечает Нил. — Но спасибо. — Люблю тебя. — Тоже люблю тебя. — Нил идет за Пейдж наверх. — Извините, мистер Джостен, — говорит Сэнди. Она одета в одну из малярных футболок и латексные перчатки, и выглядит растерянной. — Я не знаю, что я сделала не так. — Ты ничего не сделала, — успокаивает ее Нил. — Тебе не за что извиняться. Пейдж, разве ты не хотела покрасить кончики? — Ага, — говорит Пейдж, маня Сэнди за собой, подальше от двери в комнату Натали. Нил стучит в дверь: — Нат? — Я в порядке, — доносится из-за двери. Звучит она так, будто явно не в порядке. — Можно войти? — спрашивает Нил. — Да, наверное. Нил приоткрывает дверь и проскальзывает внутрь. У Натали теперь короткие волосы. Торчат ежиком. Стрижка определенно неровная. А фиолетовый цвет едва заметен, как и предсказывала Пейдж — Я присяду? — спрашивает Нил, указывая на кровать. Натали кивает, и Нил садится рядом с ней, приобнимая за плечи. — Так в чем дело? — Ненавижу, как получилось, — всхлипывает она. — А, — говорит Нил. — Я хотела, чтобы мне понравилось, — протестует Натали. — Правда хотела, но мне не нравится, и фиолетовый этот не нравится, и я вообще ничего этого не хочу, и я просто перевела столько краски, воды и времени, и… — Не так уж много, — вставляет Нил, когда она обрывает себя на полуслове, судорожно сглатывая и пытаясь не расплакаться. — Волосы отрастут. И если тебе так не нравится краска, ее наверняка можно смыть или хотя бы перекрасить — мы отвезем тебя в салон завтра или в воскресенье. — Но салоны дорогие, — всхлипывает Натали. — У нас есть деньги, — напоминает ей Нил. — Но я ничего не сделала, чтобы их заслужить, — рыдает она. — Я их не заслужила, мне просто повезло. М-м. И она зря потратила краску для волос и воду. И чувствует вину из-за мысли о домашнем обучении — или вину из-за того, что отказалась от него? В любом случае, из-за чего-то подобного. Возможно, сейчас она и ненавидит свои волосы, но плачет явно о чем-то большем. — Это не имеет значения, — мягко говорит Нил. — Мы с Эндрю их тоже не заслужили. Никто не «заслуживает» денег. — Вы заслужили. У вас есть работа, вы их заработали. — Того, что мы сталкиваемся с людьми и гоняем мяч, недостаточно, чтобы мы заслуживали быть миллионерами. Мы обеспечиваем зрелище, и это чего-то стоит, но фермеры производят еду, а зарабатываем мы больше них. Мы получаем больше, чем врачи. Мы не заработали наших денег и мы их не «заслужили». Натали. Послушай. То, что ты не могла… — что? Какие слова тут будут правильными? Испортить волосы? Абсолютно нет. Принимать импульсивные решения? Тоже мимо. — То, что ты не могла делать выбор, а потом решать, что это было ошибкой, и исправлять ее — это не то, что ты должна была как-то заслуживать или зарабатывать. Твое пребывание в ситуации, когда тебе не хватало еды или места, которое можно назвать домом, никак не помогало другим людям, у которых не было еды или дома. Отсутствие возможности профессионально подстричься не помогает тем, кто не может позволить себе профессиональную стрижку. И вообще-то, когда ты делаешь прическу в салоне, ты платишь деньги людям, которые в них нуждаются. Все твое детство было абсолютным провалом со стороны каждого, кто тебя воспитывал, каждого окружения, в котором ты находилась, и всего нашего общества и правительства. Тот факт, что другие люди все еще остаются там, где когда-то была ты, не делает тебя плохим человеком из-за того, что сейчас ты в лучшем месте. Это не меняет того факта, что общество точно так же подводит и их. Покрасить волосы и понять, что тебе не нравится результат — это не конец света. — Но… я… я все равно чувствую себя виноватой. Нил гладит ее по плечу. Кем были те дети, которых она упоминала? Персонажи? Те, которые ей нравились? — В той книге, что делают Адам и Блу? У них есть работа? Я не знаю, сколько им лет. Она кивает: — Адам чинит машины. И ходит в школу. И он должен помогать оплачивать счета. И платить за свою учебу. А Блу работает в ресторане и выгуливает собак. И делает что-то еще, но я не помню, там был целый ебанутый список. А я ничего не делаю. — Ну, тебе четырнадцать, — напоминает ей Нил. — Тебе вообще-то по закону нельзя работать, потому что это детский труд. Но Блу и Адам все еще бедные, да? — Да. Но это несправедливо. — Несправедливо, — соглашается Нил. — Со всей той работой, которую они делают, они заслуживают больше денег? — Да! — Натали теперь злится, причем на него. Она поняла его неправильно. — Да, блять, заслуживают! — Но у них их нет, — говорит Нил. — Потому что наличие или отсутствие денег — это не показатель того, заслужил ты их или нет. Это показатель того, заботится ли о тебе общество. А обществу плевать на большинство людей. Так что не могла бы ты сделать мне одолжение? Натали смотрит на него. — Не трать все свое время и энергию на ненависть к себе и чувство вины из-за того, что мы тебя удочеряем, пожалуйста. Мы удочеряем тебя, потому что любим, и тебе вроде как с нами тоже классно, а деньги у нас есть потому, что мы, так уж вышло, состоим в профсоюзе. Пожалуйста, трать свое время на то, чтобы злиться, что так много людей лишены базовых, простых вещей вроде возможности есть любимую еду и стричься. Если честно, я не думаю, что ты прямо сейчас можешь что-то с этим сделать, — уточняет Нил. Ей ни к чему начинать чувствовать себя беспомощной только из-за того, что ей исполнилось четырнадцать. — Так что не трать все свое время на злость, это мало чем поможет. Я знаю, что легче злиться на саму себя, потому что ты всегда рядом и до себя гораздо проще добраться, но… есть и другие вещи, которые ты можешь сделать со своей жизнью, с нашими деньгами, со своим временем и силами. От того, что ты ненавидишь себя и чувствуешь вину, никому не легче. И если бы завтра мы выставили тебя вон, и ты снова оказалась в приемной семье и голодала — это тоже никому бы не помогло и не сделало бы тебя лучшим человеком. Вырасти таким человеком, который слушает людей, который добрый и помогает им — это гораздо полезнее, чем чувствовать вину и ненавидеть себя. Идет? Она шмыгает носом. Вытирает глаза. — Спроси Рене, — добавляет Нил. — Она годами пыталась выбрать какую-то одну благотворительную организацию, чтобы основать ее, а потом просто устроилась на работу, где помогает им всем. И она помогает многим, очень многим людям и старается сделать так, чтобы они получали… достоинство. Уважение. Свободные деньги. То, что они должны иметь просто потому, что они люди. Возможно, когда тебе будет шестнадцать, ты сможешь устроиться к ней на работу, или на стажировку, или куда-то еще. И это принесет гораздо больше пользы, чем если бы ты просто не стала красить волосы, я обещаю. Океюшки? Она кивает. — Но мне все равно не нравятся мои волосы, — бубнит она. Нил усмехается: — Ничего страшного. Волосы — дело поправимое. — Но не быстро, — ноет она. — Мы купим тебе какие-нибудь крутые шапки, — предлагает Нил. — Мне нельзя носить их в школе, — говорит она. Она изо всех сил старается не хныкать. Очень сильно старается. Нил не знает, как это исправить. У него нет никаких идей. Ему никогда не разрешали так краситься или делать такую стрижку. Сама мысль о том, что он не может спрятать волосы просто потому, что школа этого не позволяет, никогда не была для него проблемой — он бы просто не пошел в школу. И он лишь однажды облажался с покраской волос. В тот день он просто не пошел на занятия. Вообще не выходил из квартиры, если честно. Эндрю? Вот это как раз может быть по части Эндрю. — Думаю, нам нужно привлечь помощь со стороны, — предлагает Нил. — Кого, типа, парикмахера спросить? — интересуется Натали. — Или Эндрю. Или Рене, в самом деле… или Эллисон. Дэн тоже носит короткую стрижку. И Пейдж. Думаю, если мы выйдем за эту дверь, мы найдем кучу помощников. Как тебе идея? — А скольким людям помогает Рене? Нил пожимает плечами: — Не знаю, есть ли точное число. И не знаю, так ли просто подсчитать. Но ты определенно могла бы спросить ее саму. Думаю, она будет рада поговорить с тобой об этом. Она ведь раньше была такой же, как ты — без гроша в кармане, на улице, брошенная, пока ее не удочерила мама. И она приносит этому миру больше пользы, чем кто-либо другой, кого я знаю. Думаю, ты тоже так смогла бы, если бы захотела. Если ты именно так хочешь помогать людям. Натали пожимает плечами: — А какие еще есть способы? — Политика? — предполагает Нил. — Наверное, ты могла бы сделать что-то там, возможно. Если честно, я без понятия, как устроена политика. Законы на меня никогда особо не влияли. — Белый мужчина. — Ну, вообще-то я больше в том смысле, что я член якудза, но это тоже. Он ловит ее на середине очередного шмыганья носом, и она едва не давится неожиданным смешком. — Даже белых мужчин, как известно, сажают за убийство, — подмечает Нил. — Посадят ли когда-нибудь меня? Не-а. — Привилегии, — говорит Натали. — Мафиозные привилегии. Нил гладит ее по руке: — Как ты вообще? — Я бы попросила тебя спрятать меня, чтобы я могла дойти до ванной и умыться, но ты реально слишком мелкий. — Я тут распинаюсь, утешаю тебя, а ты оскорбляешь мой рост. Понятно все с тобой. Понятно. — Да нет, я просто честна… — Нет, все понятно, я же вижу… — Я просто констатирую факт, — говорит она, тыча его пальцем в ребра. — Молчи. — Эй, если ты выглядишь так, будто плакала, тебе положены очки жалости, — говорит Нил. — Пользуйся. Натали на минуту утыкается головой ему в плечо. Нил целует ее в макушку. — Ты отлично справляешься, Нат. Вообще умничка. Натали делает вдох. Садится прямо. — Ладно. — Хорошо? — Хорошо, — подтверждает она. Она встает. Нил тоже поднимается и жестом предлагает ей идти первой. Она открывает дверь, и Нил выходит как раз вовремя, чтобы увидеть, как к ней подлетают Сэнди и Пейдж. — Прости, мне так жаль, я какую-то хрень натворила… — Ты ничего не натворила, это не твоя вина… — Выглядит очень мило, — говорит Пейдж, поглаживая ее по голове. — Правда, по-моему очень красиво. — Спасибо, — говорит Натали. Нил проскальзывает мимо всех них. Эндрю приподнимает брови, когда Нил спускается вниз, и Нил рассказывает ему по-русски, что говорила Натали, стряхивая с руки обрезки волос. Он старается аккуратно собрать их в кучку на столе. Постель Натали, скорее всего, сейчас вся в волосах. — Со скольки лет она может начать заниматься волонтерством? — спрашивает Эндрю. — Может, это помогло бы? Нил пожимает плечами: — Понятия не имею. Хотя я не особо хочу, чтобы она упахивалась до изнеможения, ей всего четырнадцать. — Ну, помогать раз в месяц в пункте раздачи еды ее не убьет. — Это правда. М-м. Может, я напишу Рене и попрошу ее предложить это. — Почему мы сами не можем? — Потому что у Рене есть авторитет в этих вопросах. А у нас только дохуиллион денег. — К слову о деньгах. Мы просто… отложим миллион баксов на их колледж в этом году? Или распределим это на несколько лет? Нил пожимает плечами: — А есть большая разница? Не то чтобы у нас было много закрепленных за нами благотворительных фондов, которые ждут от нас этих денег. — Нет, — соглашается Эндрю. — Хотя рождественский благотворительный марафон в этот раз будет гораздо короче. — Может, попросим Натали помочь, — предлагает Нил. Эндрю кивает. Чуть позже девочки спускаются вниз. Натали теперь выглядит счастливее — ее волосы убраны назад одним из ободков Пейдж, а сама Пейдж кружится, демонстрируя свои новые фиолетовые кончики. — А вот и наша мастерица, — говорит Пейдж, отступая в сторону и указывая на Сэнди, которая раскланивается. — Пока что, — говорит Сэнди. — Одной из вас придется красить меня. — Пейдж, — немедленно говорит Натали. — Я могу, — соглашается Пейдж. — Получится паршиво, но я все сделаю. Сэнди пожимает плечами. — Я вроде как не провожу собеседование, так что мне пофиг. — О, ну тогда вообще балдеж, — радостно говорит Пейдж. — Взъеби меня по полной, — объявляет Сэнди. — Океюшки, — соглашается Пейдж, весело подпрыгивая на носочках. Они направляются обратно наверх, Натали успевает вполжеста махнуть рукой, прежде чем понимает, что Пейдж и Сэнди даже не удосужились попрощаться, на полсекунды застывает в неловкости, но Сэнди отвлекает ее вопросом, и она выходит из кухни. — Ладно, — говорит Эндрю, когда дверь ванной закрывается. — Ладно. Им хотя бы весело. — Наверное, мы не самые ужасные родители, — решает Нил. — Сойдет, — соглашается Эндрю, протягивая кулак. В голове у Нила вспыхивает смутное воспоминание из средней школы, и он прижимает раскрытую ладонь к кулаку Эндрю. — Индюшка. Эндрю убирает руку и отворачивается, а Нил начинает хохотать так сильно, что едва не теряет сознание.