Blame It on My Youth : [ вини нашу юность ]

Нил прижимается к Эндрю поближе. Ему снились фиолетовые волосы. Фиолетовые волосы, фиолетовая краска, фиолетовые руки и Эндрю, и на какое-то мгновение любимым цветом Нила вполне мог бы стать фиолетовый. Эндрю приятно пахнет. Это правда всегда, но сейчас это тоже правда, а Нил любит говорить правду. Нил открывает глаза. Их стены покрашены не в тот оттенок фиолетового. Нет, их стены покрашены в правильный оттенок фиолетового. Тот фиолетовый, что возник у него в голове, был цветом не стен их спальни, а дешевой краски для волос. Нил переводит взгляд на Эндрю и обнаруживает, что он уже проснулся. — Ты меня только что понюхал? — спрашивает Эндрю. Нилу удается совершить чудо и целых три секунды испытывать смущение, но затем он понимает, что еще недостаточно проснулся, чтобы поддерживать это состояние. — Ага. Ты хорошо пахнешь. — Никто не пахнет приятно сразу после пробуждения, — спорит Эндрю. Нил пожимает плечами: — Не похоже на мою проблему. Теперь я говорю правду, а ты приятно пахнешь. — Это очень субъективно. — Возможно, — соглашается Нил. — Я люблю тебя. — Я тоже тебя люблю. Но это не делает мой запах приятнее. — От меня плохо пахнет? — Я воспользуюсь Пятой поправкой. Нил хихикает. Целует Эндрю в щеку. Перекатывается на него сверху и тычется лицом в шею. Эндрю обнимает его за спину. Одну руку запускает ему в волосы. М-м-м. Эндрю медленно описывает ладонью круги на пояснице Нила. И почему от Нила вообще ждут каких-то действий? Будь жизнь хоть капельку справедливой, он остался бы здесь навсегда. Эндрю любит его. А Нил, каким-то образом, любит Эндрю сильнее, чем экси, и лучше останется здесь и не будет делать абсолютно ничего вместе с Эндрю, чем сдвинется хоть на два дюйма ради игры в экси. Он никогда, вообще никогда не скажет об этом Ники. Наверное, странно, что секрет, который он хочет скрыть от Ники, заключается в том, что он на самом деле влюблен в своего мужа, причем сильнее, чем в спорт, но плевать. Что ему теперь, быть нормальным? Абсолютно точно нет. Он лучше подумает о том, как это здорово — когда Эндрю его обнимает. Спустя какое-то время он снова засыпает и просыпается, видя, что Эндрю спит, и Нилу это нравится. Нравится, что Эндрю может уснуть, пока Нил лежит на нем сверху. Нравится, что Эндрю существует. Нравится, что он здесь. Стоит ли будить его? Нет. Точно нет. Эндрю выглядит таким безмятежным. И Нилу нравится его лицо. Нравится смотреть, как он спит. С другой стороны, есть контраргумент: Нил по нему скучает. Нил берет себя в руки и находит остатки самообладания. Он не станет прерывать сон Эндрю. Не то чтобы это их единственный шанс поговорить друг с другом. У них есть время, и его полно, так что Нил может просто довольствоваться тем, что лежит здесь и слушает дыхание Эндрю. Он, наверное, мог бы помедитировать в таком положении. Он разглядывает лицо Эндрю. Подстраивает свое дыхание под его вдох и выдох. Время идет. Это не несправедливо. Дело не в этом. Нилу не нужна память Эндрю. Чего он на самом деле хочет, так это способности запоминать Эндрю так же досконально, как Эндрю запоминает его. Нил в любом случае делает все, что в его силах. Он не хочет, чтобы Эндрю старел незамеченным. Чтобы жил незамеченным. Жизнь Эндрю заслуживает того, чтобы быть записанной где-то, где ее будут любить. Эндрю заслуживает того, чтобы его помнили таким — умиротворенным, окутанным первыми лучами солнца. Он смотрит, как Эндрю просыпается. Это тихий процесс, который завершается тем, что рука Эндрю вздрагивает на талии Нила и притягивает его ближе, вовлекая в поцелуй еще до того, как он вообще открывает глаза. Океюшки. У Нила нет никаких жалоб. Нил целует его снова, и Эндрю отвечает на поцелуй. — Доброе утро, — шепчет Нил. Эндрю распахивает веки. У него очень красивые глаза. — Доброе утро, — отвечает он, прежде чем снова поцеловать Нила. Нил, наверное, мог бы к этому привыкнуть. Ну, может быть. Может, решение в том, чтобы просыпаться на час раньше, чистить зубы, возвращаться в постель и уже потом целоваться. Не убьет ли это всю романтику? М-м. Нилу нужно прекратить так много думать. Мысли не идут ему на пользу. — Хорошие сны? — спрашивает он, когда Эндрю наконец отпускает его. — Возможно, — говорит Эндрю, удерживая руку на бедре Нила и скользя мизинцем под резинку его пояса. — То есть да, — переводит Нил, ухмыляясь. — Да, — соглашается Эндрю, на секунду опуская взгляд к губам Нила. — Я люблю тебя. — Я тоже тебя люблю, — говорит Нил. — Но сегодня не такое утро. Эндрю кривится. — Ненавижу выходные. — «Я тоже ненавижу, когда наши дети дома», — переводит Нил. — «Из-за этого сложнее заняться утренним сексом». — Ну вообще-то мы могли бы, — замечает Эндрю. — Просто пришлось бы вести себя тихо, а мне не хочется. — То есть сон был просто супер, — заключает Нил. — Поговорим позже, — говорит Эндрю, увиливая от необходимости объясняться. Но все равно. Нил может догадаться. Рука Эндрю на его бедре вздрагивает, кольца скользят по коже, прикосновения пальцев едва ощутимы, и Нил вздыхает. Они не знают, когда девочки встанут, чем захотят заняться, нужно ли будет их куда-то отвозить. — В любое другое утро, — обещает Нил. В любое другое утро он отказался бы от всего на свете, кроме прикосновений Эндрю, с радостью посвятил бы себя тому, чтобы заставить Эндрю закатывать глаза от удовольствия — теперь ему позволено это делать, и это привилегия, которой он намерен пользоваться сполна. Но они сами пошли и завели детей, лишив себя этой возможности, и это исключительно их собственная вина. И, на самом деле, оно того стоило, но Нилу не обязательно в этом признаваться. — В любое другое утро, — соглашается Эндрю, целуя Нила еще раз, жадно, голодно, словно пытаясь восполнить будущие лишения, и только после этого перекатывается в сторону. Нил смотрит, как он встает. Очень красивый. У Нила самый красивый муж на свете. — Наслаждаешься видом? — спрашивает Эндрю. — Нравится моя футболка? — Ага, — честно говорит Нил. — В какой день возвращается Элиана? — спрашивает Эндрю. — Кажется, в понедельник, — говорит Нил, выбираясь из постели. Эндрю не стал бы спрашивать без причины. — Значит, завтра дети дома. А в понедельник нам придется беспокоиться о том, что Элиана разбудит нас в ебучую рань. — Не думаю, что у нее найдутся для этого веские причины, — замечает Нил. — Может, нам стоит навести справки, — предлагает Эндрю. — Кто-нибудь узнал о твоей поездке в больницу? Что они об этом думают? Мы могли бы сделать обоснованное предположение. — Чтобы мы могли, типа, предугадать, разбудит нас Элиана или нет? — Да. Вот тебе идеальный расклад, — говорит Эндрю и сует зубную щетку в рот. — Гигиена полости рта, — кивает Нил. — Согласен. Эндрю зажмуривается. Его версия смеха. Нил чистит зубы. Они одеваются; Эндрю, явно не уверенный в том, что принесет этот день, выбирает два ножа. На улице холодно. Нил в любом случае надевает кофту с длинным рукавом. Он натягивает повязку на руку и протягивает ладонь. Эндрю дает ему нож. В этом жесте ни секунды колебания. Если бы Нил не знал Эндрю лучше, он бы подумал, что тот даже не раздумывал над выбором, но… на самом деле куда более вероятно, что Эндрю уже какое-то время приберегал этот нож именно для него. Нил разглядывает его, прикидывает вес. Это не тот нож, которым он убил Синего Костюма; тот все еще у Натали. И это не тот нож, который сам Эндрю носил в последнее время, но, справедливости ради, Эндрю теперь вообще редко берется за ножи. Хорошая это идея или плохая — то, что Нил снова начинает носить ножи? Если это поможет ему почувствовать себя в достаточной безопасности, чтобы перестать так сильно параноить, то это хорошо? А если это очевидное потакание собственной паранойе, то плохо? Он не знает. Он ничего не знает. Он вставляет нож в ножны и решает, что это будет вопросом для Эрики в понедельник. Они выходят в коридор и на секунду замирают — никаких звуков движения; дети еще не встали. Они спускаются вниз. — Можем приготовить панкейки, когда они проснутся, — предлагает Нил, когда они заходят на кухню. Эндрю указывает на него пальцем в знак согласия, а затем направляется к кофемашине. — Так вот, насчет идеального расклада, — тихо говорит он, заливая воду. О? Так после тех слов должно было быть продолжение? — Мы просыпаемся, — говорит Эндрю. Продолжение все-таки было. — Ты трахаешь меня. Мы сразу же ложимся спать дальше. А. Нилу требуется секунда. Если он не даст себе хотя бы одну-единственную секунду, он откроет рот и понесет полную околесицу. — Во сколько, в два ночи? — спрашивает он. Эндрю смотрит на него, развлеченный. Готовый подыграть. — Не в первый раз, нет, — задумчиво говорит он. — Может, в пятый. — А в десятый? Эндрю обдумывает. — Два часа ночи, и после этого мы уже не ложимся спать. Нил морщится. — Это рановато даже по моим меркам. Что насчет двадцать пятого? — Наша серебряная годовщина? — спрашивает Эндрю. О нет, о нет, Эндрю включает свое каменное лицо, он сейчас уничтожит Нила… — Обратная наездница, — говорит Эндрю. Нил закрывает глаза: — Ты даже не знаешь, что это значит. — Нил? — произносит Эндрю с тревогой. — Нил, конечно же я знаю, что это значит. Нил, а ты сам-то знаешь, что это значит? Нил, родной, я знаю, что ты долго жил за пределами страны, но ты ведь должен знать. Даже в европейских школах говорят о сексе в старших классах, правда? — Я знаю, что это значит, — возражает Нил. Он знает. Он не тупой. — С чего ты вообще взял, что я могу не знать? Нил пожимает плечами. Он без понятия. — Когда в последний раз я вообще думал перед тем, как что-то сказать Эндрю смотрит на него. — Я произнес слова «обратная наездница», и у тебя отключился мозг? — Я не виноват, что ты мне нравишься, — протестует Нил. — Нил, ты ведь знаешь, что я бы наступил на ржавый гвоздь ради тебя, да? — Не вижу, как это связано. Эндрю поворачивается обратно к кофе. Нил, наверное, может помочь. Он достает кружки. Сливки. Сахар. Какао-порошок для Эндрю. Эндрю бросает взгляд на какао, а затем аккуратно берет Нила двумя пальцами за подбородок и притягивает для поцелуя. Нил с радостью посмеялся бы над Эндрю за такое утро, но, но вообще-то он ведет себя точно так же. Так что. Они делают кофе. Садятся на свои места. Эндрю заглядывает в телефон, вздыхает, делает глоток кофе, а затем поворачивается к Нилу. — Вот какой план. Нил приподнимает бровь. — Я просто сплю в презервативе и с мятной конфеткой во рту, типа капсулы с цианидом? — Что? Нет, я уже проехал тему с… ну, ладно, может, мы еще вернемся к этому. Но нет. Я пошел дальше. — Есть второй план? — спрашивает Нил. Прошло всего тридцать секунд. Что Эндрю увидел в телефоне? Что бы это ни было, оно натолкнуло его на новую мысль. Нил устраивается поудобнее и выжидающе смотрит на Эндрю. — Мы идем на «Холостяка». — Мы? — Я — холостяк, очевидно же, а ты — участник. — Почему это ты холостяк? — спрашивает Нил. — Меня обычно считают более приятным в общении. — Потому что участники даже не попытались бы меня поцеловать. А тебя они поцеловать как раз попытались бы. — Погоди. Ты хочешь пойти на «Холостяка» и сделать так, чтобы тебя не поцеловал ни один из участников? Эндрю смотрит на него. — Мы в браке. Ты хочешь, чтобы я целовался с другими мужчинами? Нил обхватывает кружку с кофе обеими руками. — Так, ладно. Погоди. Я думал, мы придумываем какой-то фанфик про нас, где мы познакомились на «Холостяке»? — Нет. Не отставай от мысли, Нил, я говорю про следующий сезон «Холостяка», когда у них появится первый холостяк-гей, и это буду я, а мы притворимся, что не в браке, чтобы попасть на проект. — Не сработает, — замечает Нил. — Все знают, что мы в браке. Все знают… — А все ли? — спрашивает Эндрю. — Все знают, что мы недавно обручились. Кто вообще делает это задом наперед? — Я почти уверен, что мы объявили о замужестве еще несколько лет назад. — Ну, смотри, мы скажем им, что развелись, потом снова обручились, а потом разорвали помолвку. Я пришел искать любовь, а тебя они позовут ради гарантированной драмы… — И все-таки, опять же, почему я не могу быть холостяком? — спрашивает Нил. — Меня многие считают более милым, думаю, продюсеры выбрали бы меня, а не тебя. — Эта фишка с твоей милотой — вещь относительно новая. Но у тебя хорошо получается, нам всем повезло, что ты не серийный убийца… о, постой, вот и отличная реплика для момента, когда я буду холостяком и узнаю, что ты участвуешь в шоу: «нам всем повезло, что он не серийный убийца». Они будут вставлять эту фразу в каждую серию. Так вот, в общем, тебя зовут ради драмы, и ты, очевидно, становишься главным злодеем сезона… — Я никогда раньше не слышал, чтобы ты вообще говорил об этом шоу, — замечает Нил. — Нет, но я слышал, как о нем говорил Ники, и я помню каждое его слово. Так вот, ты злодей, потому что ты ходишь вокруг и ржешь над людьми за все, что они делают — «неужели ты думаешь, что этим привлечешь его внимание? Да ты ж вообще его не знаешь» — и тебя поголовно ненавидят за излишнюю уверенность, ведь ты, конечно же, должен проиграть. Проблема в том, что неделя за неделей ты продолжаешь оставаться в проекте. У нас будет пара свиданий тет-а-тет, и каждое из них будет заканчиваться дракой. Но ты все равно будешь получать розу. — А розы обязательно? — Если ты не получаешь розу, ты едешь домой. Короче. Все будут свято верить, что у нас с продюсерами какой-то сговор — будто мы держим тебя ради рейтингов и сюжета — но ты доходишь до финальной четверки. Мы даже не сможем поехать в твой родной город, это будет просто наш дом… — С чего бы нам вообще ехать в мой родной город? — Когда участников остается четверо, холостяк знакомится со всеми их семьями и едет к ним в родные города. — Это пиздец. — Короче, — продолжает Эндрю невозмутимо, — ты оказываешься в финальной тройке. Остальные двое участников в ярости. Происходит как минимум три абсолютных истерики. Тебе, наверное, тоже стоит устроить одну, просто чтобы поддержать градус драматизма… — Поплакать о том, как я снова в тебя влюбился, сказать, что изначально я пришел сюда только ради того, чтобы подгадить тебе, но теперь вспомнил, почему мы вообще полюбили друг друга? Эндрю кивает: — В точку. Изначально ты пришел ради корыстных целей, и один из участников даже предупреждал меня об этом, но теперь-то твои намерения чисты. Так или иначе, ты побеждаешь, это очевидно. Мы получаем новые помолвочные кольца. Мы женимся в прямом эфире — пышная свадьба, все расходы оплачены, мы заставляем наших друзей поливать нас говном на камеру, получаем новые обручальные кольца… а на следующий день начинаем ходить, нацепив на пальцы все четыре кольца… Нил выпрямляется на стуле. — Это все было просто планом, чтобы раздобыть побольше колец? — Верно, — говорит Эндрю, указывая на него пальцем. — Именно так. И это оборачивается скандалом, так что теперь мы делаем телевизионное шоу-разоблачение, где рассказываем, как сильно мы любим кольца… — Ты любишь кольца. — Конечно — а потом оставляем номер нашего абонентского ящика и смотрим, будут ли люди присылать нам еще кольца. А потом мы открываем благотворительный фонд, который рассылает помолвочные и обручальные кольца людям, у которых не хватает денег на их покупку, и рассказываем очень душещипательную историю о том, как мы были молоды, бедны и даже не могли нормально обручиться, а потом нам пришлось покупать дешевые обручальные кольца — вы можете себе такое представить? — и как это, вероятно, и привело к тому, что мы развели шоу «Холостяк» на целый сезон, это по-настоящему сломало нам психику, но сейчас мы ходим к терапевту ради этого, так что, пожалуйста, простите нас. — Эндрю откидывается на спинку стула с таким видом, будто только что рассказал историю века. — Дрю, я ведь могу просто… я могу просто купить тебе кольца, — замечает Нил. Эндрю какое-то время пристально смотрит на него, а затем разочарованно качает головой. — Поверить не могу, что когда-то называл тебя драматичным, — говорит он. — Никакого чувства драмы. Обручальные кольца достал я, ты подарил мне это чудесное помолвочное кольцо, и теперь, если мы хотим больше, единственный способ повысить их эмоциональную ценность — это развести кого-нибудь на них. Нил отпивает кофе. — Я говорил тебе, что я не драматичный. — Ладно, но этот ответ — драматичный, так что я думаю, это просто с твоей стороны отказ подыгрывать мне. — Я просто принципиально не согласен с самой концепцией этого шоу, — защищается Нил. — Разве половина сути там заключается не в том, чтобы перепихнуться с кучей народа? — По словам Ники, изначально так и было, но теперь секс до вилл влюбленных не приветствуется из-за проявления мизогинии в одном из сезонов «Холостячки». — А виллы влюбленных — это что вообще такое, если точнее? — Когда участников остается трое, ты можешь провести по одной ночи с каждым из них и, предположительно, заняться сексом. Нил смотрит на него. — Я, очевидно, этого делать не стал бы. — Честно, — говорит Нил, — меня это волнует гораздо меньше, чем тот факт, что… что? Чем… как вообще заканчивается это шоу? В смысле, что получает победитель? — Победивший участник обручается с холостяком или холостячкой, — говорит Эндрю. — То есть холостяк может буквально переспать с тремя женщинами, а неделю спустя сделать предложение одной из них — со всем этим пафосом в духе «ты любовь всей моей жизни, и я хочу быть с тобой навеки»… — Некоторых людей это не смущает, — подмечает Эндрю. — Ники и Эрика, к примеру. — Их я тоже не понимаю. Это что, обязательное условие для участия в шоу? Ты должен нормально относиться к вероятности того, что твой жених переспит с кем-то за неделю до того, как сделает тебе предложение? Господи, как можно заняться сексом с одним человеком, а потом повернуться к другому и сказать, что ты никогда не захочешь быть ни с кем, кроме него? Вообще, если честно, единственное, что могло бы спасти это шоу — если бы все его участники были полиаморами. Сколько длятся эти отношения, два часа? — Понятия не имею, — говорит Эндрю. — Ники никогда не проверяет, сколько они длятся, никогда не смотрит свадебные спецвыпуски и в половине случаев забывает всех участников шоу, как только они выбывают. — И ты хочешь сказать, что сам никогда этого не проверял? — Смотри. Из принципа я отказываюсь знать об этом шоу больше, чем знает Ники. На практике это не работает, потому что мозг Ники — это черная дыра, тогда как я не могу забыть ничего из того, что он мне рассказывает, но сам я ничего не гуглю. Я не вынесу этого позора. — Не вынесешь по… а насколько все было бы хуже, будь ты сам холостяком? — Нил. Пожалуйста. Поразмысли со мной: драма. Нил глубоко вздыхает. Ладно. Он может подыграть. Он может подыграть. — Драма. — Русский. — Русский? — Ты в невыгодном положении, учитывая наше бурное прошлое — но так ли это? В конце концов, у нас есть язык, на котором говорим только мы двое. — Если предположить, что на шоу не будет никого другого, кто говорит по-русски. — Тогда немецкий. — Та же проблема. — Японский. — Опять та же проблема. — Но ведь мы тем самым только добавим драмы. Мы можем ходить на групповые свидания… — Что? — Они же ненастоящие, Нил, все понарошку… — Что такое групповые свидания? — Ну, участников много, а времени в обрез, так что холостяк идет на групповое свидание сразу с толпой претендентов. Это буквально шоу массовых свиданий, Нил, не отставай. Так вот, мы идем на групповые свидания. Кто-то делает глупость. Ты косишься и комментируешь это по-русски — и никто не понимает, что ты сказал. Никто не знает, как я на это реагирую. Драма, Нил. — Это тебе снилось прошлой ночью? Эндрю бросает на Нила уничтожающий взгляд. — Нет, мне снился сон получше. Ну, это хотя бы радует. Если бы Эндрю приснилось вот это, и он сразу после пробуждения принялся бы целоваться с Нилом, Нилу, возможно, пришлось бы съехать. Групповые свидания. Нил никогда не поймет. Нил смотрит на Эндрю. — Так почему бы мне не быть холостяком вместо тебя? — Ты гораздо целовабельнее меня, — без запинки отвечает Эндрю. — Люди, скорее всего, просто лезли бы к тебе без спроса. Я же, с другой стороны, вайблю чем-то типа «коснись меня — и получишь перо под ребро», а еще мог бы ввести правило, что никто не может поцеловать меня, пока сначала не заставит меня улыбнуться, что свело бы все подобные попытки к минимуму, а еще обеспечило бы мне личное постоянное развлечение — наблюдать за тем, как люди пытаются выжать из меня улыбку. Как думаешь, мы бы увидели элементы буффонады? Настоящая проблема в том, что если кто-то хорошо ее исполнит, это может меня реально рассмешить. — Серьезно? О, ну тогда между нами двумя разыгралась бы настоящая драма. Мне приходится тратить восемь недель на изобретение шутки, чтобы вытянуть из тебя улыбку, а какой-то парень шмякается лицом в асфальт на подъездной дорожке и получает поцелуй? — Честно говоря, сама мысль о том, чтобы смотреть, как кто-то эпично приложился, кажется забавной, — задумчиво говорит Эндрю. — О, вот в чем уловка: он получает право поцеловать меня… в щеку. — А в руку? — предлагает Нил. — О, это намного лучше, — соглашается Эндрю. — Тыльную сторону, а то не хочу, чтобы люди целовали мне ладонь. Нил смотрит на него. — Тебе это не нравится? — О, нет, все нормально, когда целуешь ты. Странно, если бы это делал кто-то другой. — Значит, уловка тут в том, чтобы продержаться целый сезон и не вызвать бунт из-за того, что ты вообще ни с кем не хочешь встречаться? — спрашивает Нил. — Не, уловка в том, чтобы просто попасть на шоу. Как только я там окажусь, мое нежелание ходить на свидания станет именно тем, ради чего они заставят зрителей смотреть каждую серию. Каждый тизер будет состоять из кадров, где участники говорят, что собираются подобраться ко мне поближе… о, постой, а будет более драматичным или менее драматичным выгонять тех людей, которые реально стараются? — Разве они не все стараются? — Ну да, но просто некоторые люди умудряются подобраться к холостяку ближе, чем остальные. — Вот видишь, я вообще не понимаю, с чего ты взял, будто твоя кандидатура на роль холостяка имеет больше смысла, чем моя. — Я уже объяснил свои доводы. — Конечно. Но, я имею в виду, у одного из нас личный бренд, по сути, завязан на привлечении внимания к проблемам, с которыми я сталкиваюсь, а второй как знак почета носит тот факт, что в мире нет ни одного пиар-агента, согласного с ним работать. Так что, для начала, если они вообще захотят затащить к себе игрока в экси, почему они должны выбрать тебя, а не меня? Во-вторых, им, скорее всего, нужен кто-то, кто разделяет саму концепцию шоу, а я, как мне кажется, смогу продать ее публике гораздо лучше, чем ты. — Но ты же открытый деми, — возражает Эндрю. — Зачем им тебя выбирать? — Ну так именно поэтому все и сработает, — говорит Нил. Не слишком ли сильно он втягивается? Возможно. Но это вина Эндрю. — Настоящая проверка для их проекта. Отличный повод предоставить… сколько там обычно участников? — В районе двадцати? Чаще больше. Господи. — Отличный повод предоставить так много людей, чтобы дать мне шанс получше. Отличный повод позвать на шоу тебя, ведь я уже однажды был в тебя влюблен, так что у них хотя бы будет запасной вариант. Отличный повод для того, чтобы никто не лез ко мне с поцелуями — мне нужно сначала узнать человека, прежде чем я вообще захочу его поцеловать. Любая попытка поцеловать меня, если только инициатива исходит не от меня, автоматически означает, что человек отправляется домой. А проявлять инициативу я не собираюсь. Так почему этот вариант не подходит? Эндрю смотрит на него секунду. — Ладно, Нил, тогда объясни мне, почему изначально тебя так задела сама концепция этого шоу? Почему ты не приревновал? — К чему приревновал? — спрашивает Нил. — К тебе? — К людям, которые попытаются со мной встречаться, Нил. — Это же все понарошку, — подмечает Нил. — И вообще, ты постоянно повторял, что конечной целью все это время был я. Из-за чего тут ревновать? Из-за того, что с тобой кто-то заигрывает? Это не моя проблема. — А вот я ревную, когда к тебе кто-то подкатывает, — говорит Эндрю. Нил прыскает, но уже через секунду берет себя в руки, надеясь, что не разбудил детей. — Ревнуешь к вымышленным людям, которых сам же и придумал? И исключительно ради того, чтобы со всеми ними повстречаться? — Я не хочу, чтобы другие люди думали о поцелуях с тобой. Нил пожимает плечами: — Ну, тогда не записывай нас на «Холостяка». Как думаешь, может, в этом и кроется половина причин, почему они никогда не делали сезон с холостяком-геем? — Потому что… потому что муж холостяка может приревновать? — Нет, потому что там ровно столько же шансов, что участники влюбятся друг в друга. У них вообще когда-нибудь были бисексуальные участники? Это, кстати, могло бы опровергнуть мою теорию. — Ники говорил, что однажды была одна женщина, но он уже забыл ее имя. А еще в австралийском «Холостяке» две девушки влюбились друг в друга и ушли с проекта вместе. — Святая у них вера в то, что участники обязательно влюбятся именно в того, в кого нужно, да. — Гетеросексуалы, — Эндрю пожимает плечами. Нил кивает. Проходит пара секунд. —Значит, мы согласны, что в этой афере из меня вышел бы лучший холостяк? — Думать о варианте, где холостяк ты, вообще не смешно, — жалуется Эндрю. — Именно, — подмечает Нил. — Ты бы исходил ревностью, даже несмотря на то, что мы вроде как расстались, а ты все равно решил туда пойти — это же куда драматичнее. Эндрю размышляет об этом несколько мгновений. — Так вот, по словам Ники, иногда участники приходят к холостяку, чтобы сказать: «эй, этот участник с нами ведет себя совсем не так, как с тобой, он ужасен, и вот почему» или «нам кажется, этот участник пришел сюда ради корыстных целей, он здесь не ради любви», и у меня такой вопрос: что ты будешь делать, когда люди начнут приходить к тебе и жаловаться, что в доме я веду себя совсем по-другому, нежели с тобой? Нил фыркает: — Они бы даже утруждаться не стали; ты ни за что не стал бы общаться с ними достаточно долго, чтобы успеть им нагрубить. Эндрю на секунду опускает голову, беззвучно смеясь, а затем снова поднимает взгляд. — Ошибаешься, я буду. Мы все живем в одном доме, они не умеют держать дистанцию и заниматься своими делами, и к тому же они постоянно говорят о тебе так, будто собираются выйти за тебя замуж. Я буду вести себя как говнюк. — И что они мне тогда скажут? «Он грубый и оскорбляет нас»? Проблема в том, что ты правда грубый и оскорбляешь людей, и это совершенно не помешало мне влюбиться в тебя в первый раз. Они прибегут ко мне и скажут: «он угрожал убить моих родителей, а потом оскорбил меня словами, которые я не могу повторить», а мне придется закатить глаза и ответить: «ну ладно, согласен, проблема налицо. Либо он так с тобой флиртует, либо надеется, что его старые проверенные трюки снова сработают на мне», — говорит Нил, расплываясь в улыбке, пока Эндрю сгибается пополам от смеха, закрыв глаза рукой. — А потом, когда они спросят, почему я вообще все еще держу тебя на проекте, мне придется заявить им, что я не люблю, когда кто-то ставит под сомнение мои решения. И когда в финале я выберу тебя, все остальные будут искренне счастливы, потому что к тому моменту я окажусь настолько невыносимым кошмаром, что они в любом случае ответили бы мне отказом. Эндрю, похоже, никак не может заставить себя разогнуться. Это нормально. Нил может продолжать. — Блять, да я, может, и соглашусь на эти виллы влюбленных, но мы зайдем туда, и я скажу: «я могу кончить только если мы поиграем в какие-нибудь психологические игры, чтобы мы оба почувствовали себя лучше, несмотря на наши разнообразные неврозы. И еще, в тебе шесть футов роста, так что мне нужно, чтобы ты сжался на футик, потому что высокие мужчины меня не возбуждают», и тогда он сам уйдет по доброй воле, а я смогу провести обе ночи с тобой. Эндрю уже откровенно трясет. — Надеюсь, мне дадут право хоть как-то выбирать свидания, — продолжает Нил. — Я заставлю их печь торты с нуля. Лучшему торту — гарантированная роза. Следующее групповое свидание. Я нападающий, мне нужен кто-то, кто сможет выстоять со мной на поле, так что кто дольше всех удержит мяч вдали от ворот, тот и победил — тут, конечно, выходит накладочка, ведь все мы знаем, что мастерство в экси меня заводит, так что, к несчастью, в итоге я целуюсь со своим бывшим, но это реально вина всех остальных, потому что они хреново играют в экси. Следующее свидание — метание ножей. А на свидании после этого я буду оценивать их чувство стиля, но, к сожалению, все, что я знаю о моде — это то, что стильные люди всегда ходят во всем черном… Эндрю смеется. Эндрю смеется вслух. Смешок короткий, и Эндрю выглядит точно так же потрясенно, как и Нил, но это был смех вслух — буквально в голос — и причиной этому стал Нил. Они смотрят друг на друга. Должен ли Нил продолжать? Должен ли что-то сказать? Или лучше промолчать? Если он и должен был притвориться, будто ничего не произошло, у него это не выйдет, потому что они сидят здесь в абсолютной тишине уже как минимум тридцать секунд. Наверху открывается дверь, заставляя Нила и Эндрю одновременно вздрогнуть, и Нил слышит голоса — дети проснулись. — Наш выход, — бубнит Нил, допивая кофе. Он принимается за панкейки. Эндрю поднимается, направляется к морозилке, достает пакет с шоколадными каплями и встает рядом с Нилом, выжидая момент, чтобы всыпать их в тесто. — Знаешь, — говорит он, — меня рассмешило не то, что ты сказал. А сама мысль о том, что кто-то вообще позволит тебе оценивать моду. Нил хихикает. — Плюсы роли холостяка. К несчастью для тебя, ты одеваешься точно в моем вкусе. Эндрю выжидает, пока Нил замирает, берет его двумя пальцами за подбородок и тянет вниз для поцелуя. Они успевают приготовить почти три четверти панкейков, прежде чем дети спускаются по лестнице. Натали первой заходит на кухню, держа голову гораздо выше, чем когда Нил видел ее прошлым вечером. — Доброе утро. — Доброе утро, — говорит Нил всем троим. Эндрю кивает им. Сэнди уже держит сумку в руках. — Оу, — произносит она, оглядываясь по сторонам и косясь назад в коридор. — А где мой папа? — Твой папа? — переспрашивает Нил. — Он здесь? Если он тебе что-то писал или вроде того, то в дом он не заходил. — Да нет, — говорит Сэнди. — В том-то и странность. Мы услышали смех, и Пейдж сказала, что это был точно не кто-то из вас, но… они не знали, кто еще это мог быть? Если честно, это не особо походило на голос моего папы, но мы как бы решили, что больше некому. — А. Его здесь нет, точно, — говорит Нил. — И еще, надеюсь, девчата, вы любите панкейки с шоколадной крошкой, потому что… Эндрю поднимает вверх пустой пакет из-под шоколадных капель. — …их мы будем есть. Три пары глаз загораются. Круто. — Да, пойдет, — говорит Сэнди, переводя взгляд на Пейдж, которая повторяет это вместе с ней, а затем смотрит на Натали, которая замыкает группу и тоже соглашается. — Так а кто здесь был? — спрашивает Пейдж. — Никто, — говорит Нил. — Кроме Сэнди, очевидно. — Я точно знаю, что мы слышали смех, — говорит Пейдж, — и он не был твоим. О, вы с кем-то по телефону разговаривали? — А! — выдает Нил. — Да-да, его-то вы и услышали. Это был Эрик — муж Ники. — Они не знают, как звучит смех Эрика, и не услышат его еще пару недель, а к тому моменту они уже не вспомнят звук достаточно хорошо, чтобы сообразить, его ли они слышали. Нил бросает на Эндрю извиняющийся взгляд за то, что соврал; Эндрю принимает его и ничего не говорит. — А-а, — говорит Пейдж. — Оки. Нил переводит взгляд на Натали и взъерошивает ей волосы. Плохая это идея? Возможно. — Как ты себя чувствуешь? В плане прически. Она убирает его руку со своей головы и заявляет: — Я обнаружила, что мои волосы в расчесанном виде выглядят абсолютно так же, как и в нерасчесанном. — Короткие волосы рулят, — говорит Пейдж, поднимая руки в воздух. — В смысле, они выглядят растрепанными, — уточняет Натали. — Просто фишка в том, что они могут быть растрепанными, и это ничем не отличается от того, когда они уложены. Я могу вообще прикладывать просто, типа, ноль усилий. Пока не отрастут. — Спорим, краска тоже будет смотреться очень круто, когда они начнут отрастать, — говорит Сэнди. Нил косится на ее волосы и обнаруживает, что Пейдж их, как они и говорили, взъебала, хотя саму Сэнди это, похоже, вообще ни капли не колышет. — Ну, типа как омбре. — И еще у меня такое чувство, будто голова весит теперь, килограмма, типа, на два меньше, — говорит Натали, мотая головой. — Погоди, пока ты ее не помоешь, — говорит Сэнди. — Это так странно. Шампуня и кондиционера нужно намного меньше, чем когда они длинные, это просто безумие: ты начинаешь распределять его по волосам, а волосы бац — и уже закончились. Это очень странно. Натали снова похлопывает себя по волосам. — Это уже как-то странно. Но все нормально, — поспешно добавляет она, и Нил понимает: Сэнди, должно быть, чувствует вину, а Натали изо всех сил старается избавить ее от этого чувства. — Думаю, я уже привыкаю, если честно. — Ну окей, — соглашается Сэнди. Нил косится на Эндрю — должны ли они попытаться как-то сгладить эту неловкость? Должны ли предложить новую тему для разговора? По идее, им стоит позволить детям самим во всем этом разобраться, верно? — А кто такие Эрик и Ники? — спрашивает Сэнди. О, сладкое облегчение от того, что не нужно принимать решение. — Ники — папин двоюродный брат, — говорит Натали. — Эрик — его муж. Они живут в Германии, и мы поедем к ним в гости через пару недель. — Через семнадцать дней, — уточняет Пейдж. — На Рождество. — О, так вот почему у вас тут нет вообще никаких украшений или чего-то такого? — спрашивает Сэнди, выглядя так, словно испытывает облегчение от того, что получила ответ на свой вопрос. — Вас же здесь не будет? Пейдж выжидающе смотрит на Нила, пока тот перекладывает последний панкейк на общую стопку. Эндрю принимается накрывать на стол, Натали тут же подскакивает, чтобы помочь, пока Нил переносит блюдо. Тема временно отходит на второй план, пока они разбирают топпинги, а Нил собирает свои сэндвичи. А затем Пейдж снова переводит на него взгляд. — Мы не особо празднуем Рождество, — говорит Нил. — Мы празднуем его с Ники и с братом Эндрю, Аароном, потому что они его празднуют, но будь мы предоставлены сами себе, мы бы, наверное, вообще его не отмечали. Ну и к тому же, да, мы обычно уезжаем в Германию на две недели, нам ни к чему оставлять включенные гирлянды и ставить елку на все то время, пока нас не будет, это как-то смахивает на пожароопасную ситуацию. — А, — отвечает Сэнди. — А вы будете продолжать свои четверговые стримы? — спрашивает Пейдж. — Пока мы будем в отпуске? Нил пожимает плечами. — Скорее всего, нет. Не думаю, что Элиана горит желанием работать на праздниках. То, что нас не будет в стране, для нее идеальный вариант. Да и к тому же, я без понятия, как бы мы удерживали Ники, не давая влезть в кадр. — Если только, — говорит Натали, откладывая вилку и соединяя кончики пальцев домиком, — вы не возьмете Ники на стрим. — Не самая лучшая идея, — говорит Эндрю. — Но это ведь наверняка было бы прикольно, правда? — спрашивает Натали. — Ники не то чтобы… — Эндрю умолкает, подбирая помягче слова для объяснения. — Сейчас ему получше, — вставляет Нил. И это не ложь. Теперь, когда Ники живет в Германии, больше не несет ответственности за Эндрю и Аарона, не трясется от ужаса, что Эндрю сиганет с какого-нибудь обрыва, а у Аарона случится рецидив, и проводит больше времени с Эриком и его родней — Ники действительно в порядке. По крайней мере, он куда менее несчастен, а значит — ему лучше. — Но я все равно не уверен, что нам нужно, чтобы он читал чат и отвечал на некоторые вопросы, которые нам присылают, — деликатно произносит Эндрю. — Особенно если Элиана не будет удалять их сразу же, как только они появляются. Да и втянуть Ники в наши споры будет сложно. — Рождественский спецвыпуск, — предлагает Пейдж. — Все мы. И Анджела. Дочка Ники и Эрика, — поясняет она Сэнди. — Она как-то болтала с папой минут десять, и половина разговора была на немецком, по-моему, это было бы весело. — А это хорошая идея или плохая — ну, типа, рассказывать семейные истории? — спрашивает Сэнди. — Про прошлые Рождества? Или… просто истории из жизни, раз уж вы не празднуете? — Плохая идея, — отзывается Нил. — Думаю, мы могли бы рассказать про несколько последних лет, — говорит Эндрю, постепенно проникаясь мыслью. — Они были вполне себе ничего. — А что вы делаете на Рождество? — спрашивает Натали у Сэнди. — Ну, когда я была маленькой, я была ужасно нетерпеливой, так что родители начали разрешать мне выбрать один подарок из-под елки, чтобы открыть его в сочельник, и обычно это был самый большой подарок, но потом мама с папой прочухали эту фишку и стали, типа, брать футболку, вешать ее на вешалку, зажимать все это между двумя кусками картона, чтобы держало форму, и вот это заворачивать, чтобы выглядело очень большим; а вот мой первый сотовый телефон они запрятали на самое дно кучи, чтобы рождественское утро все равно оставалось сюрпризом, так что теперь это превратилось в целую игру: какую дурацкую штуку они завернут покрасивее, чтобы она бросалась в глаза и я открыла ее раньше времени, и что они сделают, чтобы крутые подарки выглядели максимально неприметно, и что могу сделать я, чтобы вычислить, где лежит самое годное. Через неделю или около того они разложат все подарки под елкой, и я думаю устроить небольшую разведку — попробовать подглядеть, как они их выкладывают, и сообразить, что там к чему. — Потряси коробки, — предлагает Натали. — Попробуй развить рентгеновское зрение, — предлагает Пейдж. — Думаю, тебе нужны монокль и плащ, — заявляет Натали, заставляя Сэнди и Пейдж разразиться хохотом, пока сама она изображает, как подносит монокль к глазу и изучает свои панкейки. — Я вижу… красную оберточную бумагу. — Я вижу… что это завернули три месяца назад, — подхватывает Сэнди, сделав кольцо из большого и указательного пальцев вокруг глаза. — Я могу сказать точно, потому что коробка пыльная. — А они правда упаковывают их так рано? — спрашивает Пейдж. — Как они вообще помнят, в какой коробке что лежит? Сэнди пожимает плечами. — Думаю, они просто помнят, какая из них важная, которую мне открывать нельзя, а та, которую они как раз хотят мне подсунуть, настолько очевидная, что ее не пропустишь. — А они стали бы упаковывать важный подарок так рано? — спрашивает Натали. Сэнди хлопает в ладоши пару раз. — Нет! Не-а! Пыльные подарки сразу выбывают нафиг из гонки. — Открой в этом году тот, который очевидный, — предлагает Нил. — Но его-то я как раз открывать не хочу, — говорит Сэнди. — И ты это знаешь. А они знают, что ты это знаешь. Поэтому ты не собираешься его открывать, ведь именно так ты побеждаешь в игре. Так что в этом году они вполне могли упаковать важный подарок в ту самую очевидную оберточную бумагу. Сэнди обдумывает это. Кривится. — Проблема в том, что если они этого не сделали, я упущу свой шанс. И буду выглядеть глупо. Словно я повелась на их уловку. — О, нет, вот как тебе надо поступить, — заявляет Натали, положив обе ладони на стол. — Ты заходишь. В плаще. Ноль колебаний, срываешь обертку с очевидного подарка. Бум. Никаких раздумий. Полная решимость. Каким бы ни был исход, ты уже приняла решение сделать именно это. — Но вдруг они подумают, будто мне больше не интересна игра? — спрашивает Сэнди. — Ну, ты же сама сказала, что собираешься начать разведку пораньше, верно? — подмечает Пейдж. — Сделай так, чтобы они видели, как ты их изучаешь. Только не так, будто ты делаешь это специально ради них, потому что это слишком очевидно. Но к сочельнику ты уже должна принять решение. И ты не собираешься устраивать перед ними представление. Ты уже провела расследование и выстроила стратегию. Это серьезная работа. Сэнди переваривает услышанное. — Это я могу устроить. — Еще бы, блять, ты не могла, — соглашается Натали. — Или скажи что-то типа: больше всего в этом году тебе не терпится узнать, какую вещь они умудрились сделать на вид огромной и пафосной. Но не говори этого, пока они не упакуют вообще все. — О, это хорошая идея, — говорит Сэнди, ухмыляясь. — И очень взрослая, к тому же, — добавляет Пейдж. — Ты ценишь не просто шмотки. Ты ценишь приложенные усилия. — О-о-о, да, — соглашается Сэнди, ерзая на стуле от восторга. — Может, я буду разворачивать его о-о-очень медленно. — Оценивай мастерство исполнения, — предлагает Натали. — И надо восхититься тем, как ровно сложена оберточная бумага, — добавляет Сэнди. — Прокомментируй количество использованного скотча, — добавляет Пейдж. — А когда скотча много — это лучше? Или хуже? — спрашивает Сэнди. — О, определенно хуже, — кивает Натали. — Во-первых, нужно думать об экологичности и осознанном потреблении. — О, разумеется, разумеется, — соглашается Сэнди, кивая в ответ. — Во-вторых, нужно думать об аккуратности. Чем больше скотча, тем неопрятнее все выглядит. — Чистоплотность сродни праведности, — цитирует Пейдж. Все они замолкают. Ждут. — Третьего пункта у меня нет, — признается Натали, и вся троица взрывается хохотом. А ведь Нилу выпало растить двоих из этих детей. Как им с Эндрю так повезло? — Ладно, но стойте, хорошо, — говорит Сэнди, вскидывая руки. — А что если они обклеили подарок плохо? — А обычно они плохо заклеивают? — спрашивает Пейдж. — Если честно, я никогда не обращала внимания, — говорит Сэнди. — Я обычно просто рву. Натали и Пейдж кивают. — Резонно, это резонно, — говорит Натали. — Думаю, тебе нужно устроить им разбор полетов. — Разбор полетов? — переспрашивает Сэнди. — Ага, — соглашается Пейдж, без раздумий поддерживая Натали. — Типа: «хм-м, мне кажется, если бы вы приклеили один кусочек скотча вот сюда, то могли бы избежать использования всех вот этих кусков», верно? Па? Нил приподнимает брови. С чего вдруг его в это втянули? — Хочешь мое мнение? Пейдж пожимает плечами: — Вы же взрослые, так что, типа, как бы вы поступили? Если бы мы раскритиковали то, как вы упаковали подарки? — Ну, наверное, в следующем году у вас было бы меньше оберточной бумаги, — говорит Нил. — Возможно, мы бы чаще упаковывали несколько подарков вместе или больше использовали подарочные пакеты. А еще, если нам нужно будет упаковать подарки для других людей, мы, скорее всего, просто заставим это делать вас, раз уж вы так круто в этом разбираетесь. — Беру свои слова обратно, — говорит Натали. — Не критикуй их упаковку. — Ладно. Что ж, мы вернулись к исходной точке, — серьезно говорит Сэнди. — Что мне делать, если скотч наклеен плохо? — спрашивает она Нила. М-да. Нил, может, и взрослый, но лишь формально, да и родителем он стал всего три месяца назад. — Ничего не говори, — предлагает он. — Пусть сидят в полной тишине, пока ты разворачиваешь. — Все дело в безмолвном драматизме, — соглашается Эндрю. — Никакого разрывания бумаги. Бля, складывай обертку по ходу того, как снимаешь ее, растягивай время. Сэнди кивает: — А что вы делаете со своими панкейками? Нил смотрит вниз: — Панкейкосэндвич. — Он странный, — говорит Натали. — Игнорь его. — А вы никогда не думали просто сложить его пополам? — спрашивает Сэнди. — Ну, как пиццу? — Разве тогда он не станет больше похож на тако? — спрашивает Нил. — О, точно, — соглашается Сэнди. — А вы никогда не думали использовать панкейки вместо лепешек для тако? Пейдж и Натали покатываются со смеху. Нил тоже смеется. Это забавно. Хотя он не уверен, что это смешно прямо-таки до колик. Господи. Он безнадежно отстал от жизни. Он понятия не имеет, над чем теперь смеются подростки. — Не уверен, как это сработает в плане вкуса, — серьезно замечает он. — К тому же это, вероятно, считается преступлением, — добавляет Эндрю. — Десертное тако, — предлагает Сэнди. — Вот это уже другой разговор, — говорит Эндрю, выпрямляясь на стуле. — Ладно. Я знаю, что существуют Чоко Тако. Но из панкейков? Нил уже гуглит это. — Похоже, люди используют вафли, крепы и самые обычные тортильи. Уверен, панкейки треснут ровно посередине, если слишком сильно согнуть. — Вафли? — переспрашивает Эндрю. — Если они используют вафли, то с панкейками уж точно не должно быть никаких проблем. — Ну, у вафель вообще-то есть маленькие ячейки, — подмечает Нил. — Если положить мороженое на панкейк и взять его как тако, мороженое этот панкейк просто покинет. — То же самое можно сказать и о крепах, — возражает Эндрю. — А они куда тоньше, тающее мороженое пройдет сквозь них насквозь. Нил пожимает плечами: — Думаю, тебе придется приготовить целую гору, чтобы разобраться. Эндрю откидывается на спинку стула и вздыхает: — И как это в итоге обернулось лишней работой для меня? — Так что, типа, в январе, — говорит Пейдж, — после того как мы все вернемся, устроим вечеринку с десертными тако? Для нас? И для Сэнди? — Ладно, — соглашается Эндрю. — Выберем день, когда я пойму, как их готовить. Девочки вскидывают руки вверх и ликуют. — Дэйв обзави-и-идуется, — напевает Сэнди. — Дэйв вечно творит со своей едой какую-то странную хренотень, — рассказывает Натали Эндрю и Нилу. — А теперь кто-то будет готовить странную еду для нас. И нам даже не придется участвовать в процессе, — произносит Пейдж, подпрыгивая от радости. — Что он делает? — спрашивает Эндрю. — Он поливает кленовым сиропом гамбургеры, — говорит Сэнди. — И макает картошку фри в майонез. — Он ест пиццу, сворачивая ее неправильно, — добавляет Натали. — Ну, типа, от бортика к кончику. Иногда он подворачивает кончик на треть, а потом сворачивает все остальное, как письмо, которое засовывают в конверт, это максимально странно. — Надо полагать, у него нет проблем с корочкой от пиццы, — замечает Эндрю. — Нет, он ее любит, — говорит Сэнди. — Это так разочаровывает. — Разочаровывает? — переспрашивает Нил. Разочаровывает? То, что он любит корочку от пиццы? — Ну, типа, практически все остальные, с кем мы обедаем — кроме Натали и Пейдж, но это ладно — ненавидят корочки от пиццы, поэтому отдают их мне; обычно они отрезают их перед тем, как есть, не в смысле что они достают прям изо рта, а я потом доедаю… Нил и Эндрю кивают с таким видом, будто говорят: «да, конечно, мы понимаем, что ты делаешь это исключительно в рамках санитарных норм». — Но раз уж Дэйв съедает свои, мне ничего не достается, а я просто, типа, хочу больше хлеба, всегда, понимаете? — говорит она, заставляя Пейдж и Натали снова зайтись в приступе смеха. — Я прекрасно тебя понимаю, — торжественно произносит Эндрю. — Хлеб — это хорошо. — Хлеб — это бог, а бог — это хле-е-еб, — затягивает Пейдж басом, и Сэнди резко выпрямляется. — О боже! Мы можем это посмотреть! — О, да, точно! — говорит Натали, выпрямляясь. — У нас есть ноутбуки, если у тебя есть аккаунт на Нетфликсе. — Что вы собираетесь смотреть? — спрашивает Нил. Что он упустил? — Джона Мулейни, — говорит Пейдж. — Тина цитирует его уже целый месяц, а у нас все не доходили руки посмотреть его стендап, но мы можем глянуть его, типа, прямо сейчас, так что мы, наверное, пошли? Натали уже встает, принимаясь убирать тарелки со стола. — Звучит как отличный план, — соглашается Нил, пока Эндрю поднимается, чтобы помочь Натали. — Ага, — говорит Пейдж, вставая. Сэнди тоже поднимается, но выглядит неуверенно, не понимая, что ей делать дальше. — Если хотите пойти наверх, мы с Эндрю сами приберемся, — говорит Нил, принимаясь расставлять заправки и топпинги по местам. — Если вы не против, — говорит Пейдж, выглядя немного виноватой. — Абсолютно, — говорит Нил. У них в гостях подруга. Они могут убрать со стола и в другой раз. — Спасибо! — хором отзываются Пейдж и Сэнди, первыми выходя из комнаты. — Спасибо, па, — говорит Натали, вовлекая его в самое быстрое в мире объятие, после чего стремительно убегает вслед за ними. Нил и Эндрю молча моют посуду. У них хорошие дети. Возможно, даже самые лучшие. Им повезло, что они могут воспитывать детей, которые им достались, и наблюдать за тем, как они взрослеют. Проводить время с Натали, Пейдж и их друзьями. Нил хочет, чтобы они были в безопасности и благополучии настолько сильно, что это ощущение отзывается физической болью. Они с Эндрю по молчаливому согласию перебираются в гостиную, где сворачиваются калачиком на диване со своими книгами. Вскоре после этого приходит сообщение — Рик и Сандра уже в пути, и они уже написали об этом Сэнди. — Жаль, — говорит Эндрю. — Им весело. Нил кивает в знак согласия: — Ну, она может прийти к нам снова. — Может, они приведут еще кого-нибудь, — с надеждой говорит Эндрю. — Было бы здорово, — соглашается Нил. — Я бы не отказался убирать за ними. Или уступать им телевизор. Или позволять им громить ванную. — Может, они приведут Диану. Нил, какая у нас родительская стратегия насчет свиданий? — У нас должна быть родительская стратегия? — уж конечно, вряд ли они смогут придумать что-то хуже, чем родительская стратегия Мэри в отношении свиданий Нила. Нила прошибает внезапная, жуткая, пьянящая радость от того, что Мэри умерла, потому что, даже если проигнорировать тот факт, что его жизнь сейчас была бы радикально иной или, возможно, вообще бы закончилась — даже если бы он все-таки встретил Эндрю и ему позволили бы влюбиться в него, Мэри никогда бы не дала этому случиться. И будь он хоть трижды взрослым, он бы не пошел против нее; на кону стояла ее жизнь, точно так же, как и его собственная. — Наверное, да? — спрашивает Эндрю. — Мы ведь не станем… мы же не будем заниматься этой фигней с угрозами в адрес их ухажеров, верно? — В реальной жизни люди ведь так не делают, да? — спрашивает Нил. — Это же все выдумка? Эндрю пожимает плечами: — Понятия не имею. Нам что… просто молчать? Мы сами загнали себя в угол, да? Мы ведь не можем их контролировать. Особенно после того, как только что толкнули им целую речь о согласии. О котором нам еще нужно поговорить с Натали, не забывай. — Забить их ванную презервативами? — предлагает Нил. — Салфетками для орального секса? Смазкой? Это худший разговор в нашей жизни, Дрю, я его пиздец как ненавижу. Взгляд Эндрю говорит: «точно худший, и не говори». — Видимо, так. Мы должны заранее посадить их на противозачаточные? Вот об этом нам точно стоит с ними поговорить. Но что нам делать, когда они начнут приводить кого-то домой? Им можно будет оставаться на ночь? — Да, наверное? — спрашивает Нил. — Мы же не хотим, чтобы они… творили какую-нибудь опасную херню просто потому, что не могут спокойно целоваться в собственных комнатах. — Господи, Нил, это официально самый худший разговор в истории, и я его, нахуй, ненавижу. Они кривятся, глядя друг на друга. — Может, мы просто попросим их ни с кем не встречаться, пока они не вырастут, — предлагает Нил. — Или пока мы не умрем. В моем случае это, во всяком случае, сработало. — Не думаю, что это прокатит, — сухо роняет Эндрю. — К тому же мне хочется верить, что мы проживем гораздо дольше, чем твоя мать. Мое предложение — оставить их в покое и просто постоянно напоминать им, что они не обязаны делать херню, которую не хотят. Нил делает вдох. Ему хотелось бы верить, что Пейдж и Натали прекрасно знают, что не должны заниматься сексом — в любой форме — если не готовы, но ведь в жизни все далеко не всегда складывается ровно. Да и говорить «нет» тоже не всегда получается само собой. И что они с Эндрю вообще должны с этим делать? Настаивать на своем присутствии в комнате каждый раз, когда Пейдж или Натали будут наедине с кем-то, кто им нравится? Все, чего они этим добьются — дети просто перестанут рассказывать им, кто им вообще нравится. — Это как с покраской волос, — говорит Нил. — Все, что мы можем — это быть рядом, чтобы помочь, когда все закончится. Эндрю выглядит несчастным. — Ненавижу это. Нил закидывает ноги Эндрю на колени. Это лучшее, чем он может его поддержать прямо сейчас. Спустя какое-то время они возвращаются к своим книгам. Но вскоре после этого раздается дверной звонок, Король слетает со своего насиженного места на плече Эндрю, и Нил с Эндрю идут открывать. — Доброе утро, — говорит Нил, открывая дверь Сандре и Рику. Ему следовало сначала проверить, кто там, прежде чем открывать. Ошибка новичка. Что ж, при нем есть нож. Он подготовлен настолько, насколько это вообще возможно. — Доброе, — жизнерадостно отзывается Сандра. — Хотя уже полдень. Нил пожимает плечами: — Технически, да. Э-э, дети наверху, смотрят… Джона Мулейни? Рик складывает ладони рупором у рта. — Сэнди! — кричит он вглубь лестницы. — Мы приехали! — Сейчас спустимся, минутку! — отзывается Сэнди. — Досматривают до конца, да? — говорит Сандра, но не выглядит особо недовольной. — Сэнди уже пару недель только и твердила, что хочет посмотреть его вместе с ними. — Они начали минут сорок пять назад, — говорит Нил. — Думаю, он идет чуть дольше, — поясняет Рик. — Час? Наверное, минут пятьдесят, если выключить перед титрами. Нил кивает. — Надеюсь, вы хорошо провели годовщину? — деликатно спрашивает он. Ему не нужны подробности. Ему они без надобности, и он их не хочет. — Да, все было супер, — улыбается Сандра. — Сэнди хорошо себя вела? Они не хотят вдаваться в детали, и Нил от этого в полном восторге. — Сэнди вела себя отлично, они с Нат и Пейдж весело провели время. — Они все дружно исхерачили себе волосы? — спрашивает Рик. — Катастрофически, — подтверждает Нил. — Она говорила, что хочет, — кивает Рик. — Что ж, думаю, скоро сами увидим. — Ага, — говорит Эндрю, заставляя Нила остолбенеть. Что это за новый Эндрю? Смеющийся? Разговорчивый? — Что вы делаете на Рождество? — Днем поедем к моей маме, — говорит Рик. — Честно говоря, наша главная фишка каждый год — это игра, в которую мы играем с Сэнди. Когда ей было, м-м, года три, до нее дошло, что близится Рождество, а Рождество означает подарки, и она категорически не желала ждать — но мы не хотели вводить правило давать ей все, что она пожелает, понимаете? Так что в качестве компромисса мы разрешили ей открывать один подарок в сочельник, и она, разумеется, выбирала самый большой. С тех пор мы упаковываем один подарок так, чтобы он выглядел в разы больше и круче остальных, а нормальные подарки прячем в середину и на самое дно кучи, и теперь это превратилось в целую традицию. — Мы упахиваемся в хлам, чтобы завернуть одну несчастную книжку так, словно она размером с половину сраного матраца, а она ее даже не открывает, — соглашается Сандра, расплываясь в улыбке. — Тем временем у меня там лежит ноутбук, который я заворачиваю чуть ли не в тряпки, лишь бы он дожил до рождественского утра. — А почему бы вам в этом году не упаковать хороший подарок так, чтобы он выглядел как обманка? — предлагает Эндрю. Нил никогда в жизни не любил мужчину сильнее, чем в эту самую секунду. Он никогда в жизни не любил этого конкретного мужчину сильнее, чем сейчас. Сандра и Рик выйдут за дверь, и Нил подхватит Эндрю, прогнет его назад, словно они танцуют ебучую самбу, и зацелует его до умопомрачения. — Таким образом, ваша работа над упаковкой не пропадет даром, — продолжает Эндрю, — и это практически гарантирует, что она его не откроет. — Мы думали об этом, — говорит Рик, — но нам осталось всего несколько лет, прежде чем мы начнем урезать количество подарков, так что мы планировали приберечь этот трюк. — Но если вы сделаете это в текущем году, то в следующем она вполне может снова открыть обманку, — указывает Эндрю. — Так что в следующем году мы сможем замахнуться на… колоду игральных карт, упакованную в форме блядской люстры, — говорит Сандра, глядя на Рика и ухмыляясь. — Чистой воды манипуляция собственной дочерью, — соглашается Рик со смехом. — Именно, — подхватывает Сандра. Они все умолкают, когда наверху открывается дверь. Сэнди спускается первой, замечает тишину и оглядывается по сторонам, подбирая свою сумку. — Что, нечего обсуждать? — Не-а, — жизнерадостно отзывается Сандра. — Готова ехать? — Да. Э-э, спасибо, что разрешили остаться на ночь, — говорит Сэнди Нилу и Эндрю. — И за еду, и за то, что позволили покрасить волосы в ванной. — Не за что, — говорит Нил. — Кстати, выглядит здорово, — говорит Рик, протягивая руку, чтобы взъерошить волосы Сэнди. — Напоминает мне о моих молодых годах. — Не-е-е-е-ет, — ноет Сэнди. — Я намного круче тебя. — Ты точная моя копия, — парирует Рик. — Спасибо, Нил, Эндрю, — говорит Сандра. — Увидимся на вечеринке у Лорны через пару недель? — Будем там, — соглашается Нил, провожая их к выходу. Он закрывает за ними дверь и поворачивается к Эндрю. Переходит на русский. — Ты сейчас взял и взломал систему? — Возможно, — говорит Эндрю, стараясь сохранять невозмутимый вид, хотя на самом деле очень доволен собой. — Обожаю, когда ты врубаешь манипулятора, — говорит Нил, протягивая руку, чтобы взять его за ладонь, и расплываясь в улыбке. — Из нас получились бы отличные участники для «Холостяка». — Что? — спрашивает Натали. — Что произошло? — Ничего, — говорит Нил. — Вы нам врете? — спрашивает Натали. — Нам, вашим детям? — Не совсем, — говорит Нил. — Это из-за Сэнди? — интересуется Пейдж. — Не совсем. — Это значит «да», хоть и самую малость! Она наша подружка! — спорит Пейдж. — Она наша подружка, так что мы должны знать! — Нет, не должны, — возражает Нил. — Если возникнет необходимость, она сама поделится. А пока я обещаю, что ничего плохого не случилось. Пейдж целую минуту смотрит на Нила щенячьими глазками. Нил выдерживал пытки и похуже. Он не раскалывается. Пейдж сдается и кривится. — Ну и ладно. — Вот и чудно, — говорит Эндрю. А затем он переводит взгляд на Натали. — Нат. Пришло время для разговора о согласии. — Во-первых, я всегда спрашиваю согласия, вообще обо всем, — заявляет Натали, вспыхивая от ярости в мгновение ока. — Во-вторых, ты мне уже говорил, что спрашивать согласие — это важно. — Говорил, — признает Эндрю. — Но я хочу поговорить не об этом. Натали тычет пальцем в сторону Пейдж: — А с Пейдж вы уже это проходили? — Да, — говорит Эндрю. — Ты не виновата, Нат. Ты не сделала ничего плохого. Это мы с Нилом проебались. Мы провели эту беседу только с Пейдж, а с тобой — нет. — О, — говорит Натали, сдуваясь. — Тогда окей. Пейдж машет ей. Натали вяло машет в ответ, после чего первой идет наверх в свою спальню. Эндрю даже не утруждает себя поисками места, куда бы сесть, и опускается прямо на пол. Нил следует его примеру, пока Натали усаживается на кровать. Это дает ей преимущество в высоте, в чем, как полагает Нил, и заключается весь смысл. — У тебя тоже есть право на согласие, — говорит он. — Да, я знаю, — говорит Натали. — На все, — продолжает Эндрю. — И я сейчас говорю не только о сексе — о нем тоже… Она выглядит невероятно, до нелепости смущенной. — .но и обо всем, что происходит с твоим телом. Включая твои волосы. Стричь их или нет. Красить их или нет. Как именно их стричь или красить. — Это из-за того сообщения, которое ты мне вчера прислал? — спрашивает Натали у Нила. — Нет, вообще-то то сообщение как раз было прелюдией к этому разговору, — говорит Нил. Она пожимает плечами: — Я сама сказала, что хочу этого. — Кого это волнует? — спрашивает Эндрю. — Ты имеешь право передумать. Если Сэнди купила краску специально для тебя, мы можем вернуть ей деньги. Если она отстрижет прядь волос, а ты не захочешь, чтобы она стригла дальше, ты можешь сказать ей «стоп». Последнее слово всегда за тобой. — Ну да, — соглашается Натали. — Это все? — Не знаю, — говорит Эндрю. — Все? — Это ваша беседа, — раздраженно бросает Натали. Эндрю кивает: — Я просто не уверен, уловила ли ты до конца масштаб того, о чем я говорю. Я говорю о том, что где бы ты ни находилась, сколько бы лет тебе ни было, на что бы ты уже ни согласилась и что бы уже ни произошло — ты всегда можешь сказать «нет». Ты можешь передумать. Если тебе понадобится прикрытие, скажи им, что оба твоих папы — помилованные ФБР убийцы, а потом звони нам, и мы примчимся. Мы прилетим на самолете, если потребуется. Ты имеешь право бесить людей, и они никуда не денутся. Сэнди не перестанет быть твоей подругой из-за того, что ты передумала, а если перестанет — значит, она и не была хорошей подругой, и ты найдешь кого-то получше. И мы не оставим тебя разбираться со всем в одиночку. У тебя есть поддержка, Нат, и ты можешь на нас рассчитывать — Поддерживаю, — говорит Нил. Натали кивает. Она выглядит так, словно отчаянно жаждет поскорее закончить этот разговор. Удерживать ее здесь силой нет никакого смысла. Это не решит никаких проблем. — Послушай, — говорит Нил. — Однажды мы можем тебе понадобиться. И когда это случится — мы будем рядом. Если мы окажемся вне зоны слышимости, просто возьми телефон и набери нас. Мы ответим. Каждый раз. Натали поднимает на них взгляд и снова кивает. Но на этот раз кажется, что она действительно их услышала. — Отлично, — говорит Эндрю. — А теперь нам нужно поговорить с тобой и Пейдж о контрацепции, так что пошли-ка обратно вниз. — Это еще зачем! — вскрикивает Натали. — Не нужно нам о таком говорить! — Хотел бы я согласиться, — отзывается Эндрю, первым выходя из комнаты. Однако когда они доходят до лестницы, он бросает взгляд через плечо на Нила. — Воруешь мои реплики? Нил пожимает плечами: — На мне ведь это сработало, разве нет? На ней тоже может сработать. — Если сработает, я никогда больше не вспомню об этой краже, — соглашается Эндрю, заходя на кухню. Пейдж поднимает голову. Натали делает шаг, чтобы встать рядом с ней, принимая защитную позу — словно если она прямо сейчас пырнет Эндрю, он больше никогда не произнесет слово «контрацепция». — Кто-нибудь из вас хочет начать принимать противозачаточные? — без лишних предисловий спрашивает Эндрю. Пейдж буквально вжимается в стул. — Вам не обязательно отвечать вместе, и не обязательно отвечать прямо сейчас. Мы просто предлагаем вам такой вариант. Если вы хотите, чтобы их выписал врач, который не приходится вам дядей, мы можем сменить доктора — честно говоря, это в любом случае хорошая идея, потому что Аарон все-таки ваш дядя, и я почти уверен, что это нарушение врачебной этики. Хочу заметить, что если вы будете на таблетках, вам все равно следует использовать презервативы, но по крайней мере эта защита уже будет работать, если вы примете… спонтанное решение. Я также должен отметить, что противозачаточные — это медицинская штука, и она будет иметь физические последствия для организма, и я толком не знаю, какими именно они будут. Поэтому я предлагаем следующее: если вы захотите принимать противозачаточные, просто дайте нам знать, и мы отвезем вас к врачу — это не обязательно должен быть Аарон — и вы сможете задать вопросы и получить рецепт, если захотите. — Круто. Мы закончили? — спрашивает Пейдж. — Можем закончить. Ты в порядке? Пейдж кивает, уже поднимаясь со стула, и проскальзывает мимо них вверх по лестнице. — С ней все будет в порядке, — говорит Натали Эндрю и Нилу. — Ей просто нужна минута. Думала ли Пейдж, когда Натали зарезала Трента, что ей стоило бы уже принимать противозачаточные? Нил косится на Эндрю. Эндрю уловил эту мысль тоже. Трент мертв, и пусть у них нет доступа к путешествиям во времени, пусть они не могут вернуться назад и забрать Натали и Пейдж, когда им было по пять лет, не могут принять их к себе и позволить им ненавидеть их за то, что они не их настоящие отцы — пусть они ничего не могут сделать для предотвращения всего произошедшего, по крайней мере, Трент мертв. Они кое-как проводят этот день. Пейдж спускается обратно вниз к обеду, обнимает Эндрю, обнимает Нила, ни словом не упоминая о контрацепции. Но она смотрит с ними телевизор, комментирует происходящее на экране, спрашивает про их книги. У нее терапия в понедельник. Нил снова испытывает глубокую благодарность к Би — теперь уже не только за то, что она сделала для Эндрю, а потому, что можно со спокойной душой отправлять к ней Пейдж неделя за неделей, прекрасно зная, что она — Би — способна со всем этим справиться, зная, что она знает, как реагировать. В ту ночь, спустя долгое время после того, как ужин был убран, после того, как Нил и Эндрю заперли все двери, проверили дом на наличие прослушек и почистили зубы, они ложатся в постель. Эндрю раскрывает объятия навстречу Нилу; Нил снимает повязки и ножи. Эндрю делает жест рукой, Нил протягивает руку, и Эндрю сам стягивает с него повязку. Возвращает и повязку, и нож обратно Нилу. —Ты как-то слишком быстро раздаешь свои ножи, — подмечает Нил. — Один Нат. Теперь один мне. — Уходят на благие дела, — говорит Эндрю. — Спасибо, — искренне говорит Нил. — Так вот. Эндрю приподнимает бровь. — Мы собираемся поговорить о том, что ты засмеялся? Эндрю пожимает плечами: — А есть о чем говорить? Нил пожимает плечами в ответ: — Только если ты сам считаешь, что есть. Эндрю снова пожимает плечами, словно желая закрепить эффект от первого раза. — Возможно, есть. Нил ждет. — Я не особо знаю, как вообще быть… психически здоровым, — медленно произносит Эндрю. — Или как я изменюсь в будущем. И изменюсь ли вообще. Я не особо знаю, за какого человека ты вышел замуж, и я не уверен, что готов остановиться на достигнутом просто ради того, чтобы оставаться прежним. — Ты же знаешь, мне все равно, — ровным голосом говорит Нил. — Я буду любить тебя, если ты будешь смеяться без остановки; я буду любить тебя, если ты больше никогда в жизни не засмеешься. Я люблю тебя сейчас, и я любил тебя десять лет назад, и я буду любить тебя, когда мне стукнет девяносто, даже если тебе будет девяносто один, ты все еще будешь ходить на терапию и говорить мне, что понятия не имеешь, кем станешь через пять месяцев. Не останавливайся на этом, Дрю, только если сам не решишь, что с тебя хватит. И не сдерживай себя тоже. Я вот не собираюсь. — Ну все, теперь это соревнование, — говорит Эндрю. — Кто быстрее доберется до ментального здоровья? Я или ты? Я дам тебе фору в десять лет. — Это нечестно, — протестует Нил. — Ты ходил на терапию гораздо дольше. — По-настоящему полезной терапии у меня было всего на один год больше, — парирует Эндрю, — а мне кажется, что последние десять лет нашей идиллической жизни вполне сойдут за год полноценной терапии. — О, круто, — говорит Нил, — тогда я просто бросаю терапию. Нам нужно всего лишь обеспечить мне абсолютно идиллическую жизнь еще на пару десятилетий, и я буду в полном порядке. — И как же она выглядит? — спрашивает Эндрю, медленно перебирая пальцами вверх по бедру Нила. — Только легкие трудности, которые разрешаются в течение пары дней, — говорит Нил, перехватывая ладонью второе запястье Эндрю. — Мы выигрываем каждые Олимпийские игры, на которые приезжаем. У детей все отлично, и они больше никогда в жизни не сталкиваются ни с какими бедами. Мы спим допоздна каждый день, если только я не ухожу на пробежку, и я вижу твое лицо каждое утро до конца моих дней. — Думаю, это я вполне могу устроить, — шепчет Эндрю, наклоняясь для поцелуя. Нил улыбается, всего на секунду, а потом позволяет улыбке растаять. Ему нужно целоваться.