Blame It on My Youth : [ вини нашу юность ]

— Идеальный тайминг, — говорит Райли, открывая дверь. — Нил, ты сделал яблочное пюре? — Абсолютно исключено, — заявляет Нил, проходя внутрь. — Но Эндрю вел машину, так что с меня причиталась доставка. — Я готова жарить латкес. Привет, детишки. — Привет, взрослая, — отзывается Натали. Райли смеется: — Вы уверены, что это точное определение? — У тебя есть квартира, — замечает Пейдж. — Это правда, чистая правда. — А разве еврейский Шаббат не в субботу? — спрашивает Пейдж. — Как ты умудряешься соблюдать его во время сезона экси? — С вечера пятницы до вечера субботы, все верно, — подтверждает Райли, унося яблочное пюре на кухню. — С вечерами пятницы проблем нет, а вот насколько хорошо у меня складывается с субботами, зависит от времени матча. Во время сезона я не то чтобы очень набожная. — Она пожимает плечами. — Когда-нибудь я завершу карьеру, и вот тогда стану соблюдать все круглый год. Буду держать кошер и все такое. Ну или, может, в один прекрасный день матчи по экси начнут проводить по пятницам утром, мы все будем возвращаться домой к обеду, и у меня все будет пучком. Хотя рассчитывать на это не приходится. Христиане вон весь сезон гоняют в футбол по воскресеньям и считают, что все нормально, так что… Ладно. Пора зажигать менору. Начнем? — Их же нужно зажигать как-то по-особенному, да? — интересуется Пейдж. — Ага. Свечи выставляются справа налево, по одной на каждый вечер, а сегодня у нас уже третья ночь, — объясняет Райли, расставляя свечи. — А центральная зачем? — спрашивает Пейдж. — Это шамаш. Ты зажигаешь шамаш, а уже от него подпаливаешь остальные свечи, потому что те — религиозные, и их нельзя использовать ни для чего другого, кроме этого ритуала. — Ты прямо сейчас будешь их зажигать? — спрашивает Пейдж. Нил отчетливо вспоминает тот самый первый день, когда Пейдж начала чувствовать себя уютно рядом с ним и Эндрю. Приятно видеть, что с Райли ей тоже комфортно. — Сначала нужно прочесть благословение, — говорит Райли, и Пейдж послушно умолкает. Райли принимает эту тишину как заслуженный подарок и произносит слова молитвы — Нил слушает их уже шестой раз в жизни, и они начинают казаться ему чем-то знакомым. Райли зажигает свечи. Пейдж выдерживает от силы полсекунды, прежде чем снова пойти на таран. — Это был иврит? Ты на нем свободно говоришь? — Это был он, и нет, не говорю, — отвечает Райли — О. Звучало красиво. Тебя родители научили? — Честно говоря, я училась просто слушая родителей, а потом, когда мне было девять, я выдала благословение при тете и получила по полной программе: «молодой человек, ты вообще соображаешь, ЧТО ты сейчас наговорил?». Вот так я и выяснила, что четыре года коверкала слова, и заодно узнала, как произносить их правильно. Так что, технически, это был целый семейный подряд. — Молодой человек? — переспрашивает Пейдж. Райли моргает на нее секунду. — Ага. А, это было еще до моего каминг-аута, она не пыталась меня задеть. Тетя Элис у меня вообще одна из самых классных теток, если честно. Нил наблюдает со стороны, готовый если что вмешаться, но по лицам Натали и Пейдж видит, что до них все доходит буквально пару секунд спустя. Он переводит взгляд на Райли. — Они никого не гуглят. — О, — говорит Райли. Она смотрит на Пейдж и Натали. — Я транс. — Мы уже догадались, — отзывается Натали. — А почему вы не прогуглили меня? Я недостаточно крутая? — полушутя обижается Райли. — Че… да поче… я… с какой стати мне вообще кого-то гуглить? — возмущается Пейдж. — Почему все вечно ждут, что я полезу проверять их в гугле? Что я там должна найти? Это не моя вина, что мои родители — убийцы, а лучшая подруга па — транс-женщина, и я не понимаю, с чего вдруг я обязана все это заранее знать. — Вы что, никогда не ищете информацию об известных людях? — удивляется Райли. — Нет, — отрезает Натали. — И вообще, мы правда не понимали, что вы все знаменитости. Райли картинно прижимает руку к груди, изображая обморок. — Вы ранили меня в самое сердце. — А когда ты сделала каминг-аут? — спрашивает Пейдж. — Ну, перед семьей? Райли ухмыляется: — Родители планировали мою бар-мицву, и у них был такой список дел, который так и назывался: «Бар-мицва». Я взяла красную ручку и исправила букву «р» на «т», чтобы получилось «бат-мицва». Мама даже бровью не повела, просто поблагодарила, что я предупредила их до того, как они напечатали приглашения с неправильным именем. Правда, когда эти приглашения разошлись, мы все же получили кучу недоуменных звонков, потому что никто из родителей не удосужился предупредить родственников заранее. Но вот от тети Элис озадаченного звонка мы не дождались — мы получили от нее яростный звонок, потому что она рассчитывала на эксклюзивный анонс и поверить не могла, что я не потрудилась сообщить ей лично. Не думаю, что я это как-то особо скрывала, если честно. Короче, кто хочет посмотреть, как я в пух и прах разнесу Эндрю в дрейдл? Натали и Пейдж вскидывают руки в воздух. Нил тоже поднимает ладонь и косится в сторону, встречая испепеляющий взгляд Эндрю. — В этом году победа будет за мной, — заявляет Эндрю, следуя за Райли на кухню; стол там стоял под странным углом — Райли передвинула его, чтобы со своего места видеть менору на случай, если шторы решат вспыхнуть. Нил внезапно ловит себя на мысли, что он искренне рад тому, что они с Эндрю не празднуют Хануку — Король и Сэр спалили бы дом за считанные секунды. Или подожгли бы себя. Или и то, и другое сразу. Ну, хотя, существуют же эти электрические меноры. — Мария придет на этой неделе? — спрашивает Нил. Райли расплывается в улыбке. — Во вторник она ездила со мной к моим родителям. — О? — спрашивает Нил. — Они виделись впервые. Она всю дорогу допрашивала меня по поводу Хануки, словно ее там собирались заставить читать благословения. — И ты планируешь звать ее на… какие-нибудь другие праздники? — прощупывает почву Нил. Ему не хочется ни на что намекать. Но его самого Райли никогда не приглашала на Йом-Кипур или Рош ха-Шана, мотивируя это тем, что это куда более серьезные праздники, а Нил к подобному серьезно относиться не умеет. — Я еще не спрашивала, — говорит Райли. — У меня в запасе есть добрых несколько месяцев, прежде чем придется об этом задуматься. — То есть ты размышляешь о том, чтобы сделать ей предложение, но все еще не решила, стоит ли ей идти с тобой на службу в Рош ха-Шана? Райли указывает на него пальцем: — Цыц. Мне вообще-то нужно выигрывать гельт. — Нет, погоди, — вмешивается Эндрю. — Женитьба до Рош ха-Шана? — Она не еврейка, — оборонительно заявляет Райли. — Да и я еще не сделала предложение. Я понятия не имею, что творю. — А что, если она примет гиюр? — спрашивает Эндрю. — Ты сейчас просто пытаешься меня отвлечь, — ворчит Райли, пересчитывая гельт. — А что это за знаки? — спрашивает Пейдж. — Еврейские буквы, — объясняет Райли, приподнимая дрейдл, чтобы Пейдж и Натали могли рассмотреть, и раскручивает его, указывая на каждую. — Нун, гимель, хей и шин, которые складываются во фразу «нес гадоль хайя шам» — «чудо великое было там». То, на какой бок он упадет, определяет, сколько монет гельта — ну или что там у вас на кону — ты забираешь или теряешь. Садитесь. Смотрите. Натали и Пейдж занимают свои места и внимательно наблюдают. Игра действительно завораживает. Райли опускает лицо на уровень столешницы. Щурится, глядя на точку, где дрейдл соприкасается со столом. Поднимается, чтобы осмотреть его сверху. Снова садится. Наклоняется, чтобы разглядеть грань с буквой гимель. Приподнимает одну бровь. Приподнимает вторую. Выпрямляется. Закрывает глаза. Делает глубокий вдох. Открывает глаза только для того, чтобы сурово пригрозить дрейдлу взглядом. Она крутит его. Нил задерживает дыхание. Он знает, что часть его официальной, оплачиваемой работы — это болеть за нее, свою сокомандницу, когда она на поле; если быть честным, то же самое касается и Эндрю. И тем не менее. Нил никогда не болеет за нее сильнее, чем в этот самый миг. Волчок падает. — Гимель, — объявляет Райли. Нил наклоняется к девочкам. Они могли бы догадаться обо всем по выражению лица Эндрю или по лицу Райли, но Райли явно ждет реакции публики, а девчонки так же явно ждут, чтобы им кто-нибудь подсказал, как реагировать. — Это значит «все», — шепчет он. — Она забирает весь банк. Девочки победно вскрикивают, и Райли сгребает две монеты. Одну она щелчком отправляет обратно — нужно ведь делать взнос, когда банк пустеет, — и Эндрю тоже пододвигает одну из своих монет. Эндрю не копирует Райли. Нил абсолютно уверен, что весь этот перформанс Райли — чистой воды показуха, которая никак не влияет на финальный результат. Впрочем, метод Эндрю выходит не менее драматичным, уж в чем в чем, а в этом ему не откажешь. Он сверлит волчок взглядом. Сверлит. И сверлит. Нил изо всех сил старается не дергать ногой. Ему не хочется трясти стол. Эндрю резко переводит взгляд на Пейдж. Пейдж перестает качать ногой. — Прости, — шепчет она. — Напряженный момент. Эндрю возвращает взгляд к дрейдлу. Сила, исходящая от его зрачков, по всем законам физики должна была превратить волчок в щепки, а затем эти щепки поджечь; уж конечно, если бы он когда-нибудь направил такой взгляд на Нила, Нил бы мгновенно воспламенился. Эндрю крутит его. Эндрю — муж Нила, и Нил безумно его любит, но прямо сейчас он отчаянно надеется, что Эндрю придется докладывать монету в банк. Нил наклоняется к девочкам, когда дрейдл падает, готовый объяснить. Эндрю насмешливо фыркает при своем результате. — Нун, — комментирует Нил. — Ничего. Эндрю не получает ничего. Игра продолжается. Райли выпадает хей, и она забирает половину банка; когда в банке остается всего одна монета, обоим игрокам приходится сделать новый взнос, что они и делают. Эндрю выкидывает шин и докладывает монету. Райли снова получает гимель. — Он утяжелен, — заявляет Эндрю. — Я, блять, клянусь, он утяжелен с одного бока. — Мы крутим один и тот же, — подмечает Райли. — Утяжелен, — упрямо повторяет Эндрю. Партия выходит быстрой. Нилу доводилось видеть, как эти игры затягивались надолго, когда монеты просто бесконечно переходили из рук в руки, но это был не тот случай. Райли побеждает с абсолютным апломбом. — А нам можно сыграть? — спрашивает Натали. — С нами с Эндрю или сами по себе? — А вчетвером можно играть? — интересуется Пейдж. Райли начинает делить монеты. — Это очень универсальная игра. Может играть сколько угодно человек. Нил? Ты с нами? Нил секунду размышляет, а затем присаживается к столу. — Дап. Райли достает еще один мешочек с гельтом. У Нила никакой стратегии на этот счет нет. Райли и Эндрю оба продолжают придерживаться своих изначальных тактик; Натали и Пейдж пробуют то одну, то другую, выдумывают что-то свое и тестируют новые фишки. Но стабильно ничего не работает. На середине партии Эндрю поднимается со своего места: — Райли. — М-м? — Поменяйся со мной местами. — Банками я с тобой меняться не стану, — предупреждает она. — В смысле, я бы, конечно, могла выиграть свое добро обратно, но все же. — Нет, это не обязательно, — говорит Эндрю. Они с Райли меняются местами. На протяжении следующих нескольких раундов Райли продолжает уверенно загребать гельт, ухмыляясь как маньячка. — Ты серьезно думал, что все дело в моем месте за столом? — спрашивает она в полном восторге, наблюдая, как Эндрю постепенно закипает от раздражения. — Думал, я жульничаю? — Я не думал, что это намеренно, — произносит Эндрю. — Но мне стало любопытно, не наклонен ли стол. Ты ведь всегда садишься именно сюда. — Это мое место, — говорит Райли. — Само собой, я всегда сажусь именно сюда. — Человек имеет право поинтересоваться. — Безусловно, — соглашается Райли с ухмылкой, выкручивая хей и забирая половину банка. — Как и имеет право ошибаться. В итоге Эндрю вылетает первым, оставшись без единой монеты на своем счету; следом за ним выбывает Пейдж, отставшая всего на две фишки. — Да в чем твоя стратегия! — сокрушается она, глядя на Райли. — Ты же сама все видела, — самодовольно отвечает та. — Я пробовала так же, — настаивает Пейдж. — Нифига не сработало. — А вот Натали, похоже, неплохо во всем разобралась, — говорит Райли, кивая на Натали, свою единственную реальную соперницу. У Райли сейчас шестнадцать монет, у Натали — десять, а Нил скатился до четырех. — Правда? — скептически переспрашивает Натали. — Я вообще-то все еще проигрываю. — Не так уж много, — подмечает Райли. — Не думаю, что твоему папе хоть раз удавалось удерживать при себе столько монет… — Необязательно хамить, — ворчит Эндрю. Нил ухмыляется ему: — Правда — это не хамство. — Очень даже может им быть, — бросает Эндрю нагло. Они выходят на финишную прямую. Нила вышибают три раунда спустя, и он с чистой совестью откидывается на спинку стула, переплетая пальцы с Эндрю и обнимая свободной рукой Пейдж за плечо. Натали сохраняет предельную концентрацию, отказываясь поддаваться давлению со стороны Пейдж и Эндрю или вообще как-то его признавать. Но Райли наседает на свою тактику еще сильнее — и это явно делается не только ради драмы, в этом точно кроется какой-то секрет — и постепенно подгребает под себя весь банк, пока Натали со вздохом не отправляет на кон свою последнюю монету. — Премного благодарна, — весело произносит Райли, раздавая всем свой честно выигранный гельт. — В честь Хануки вам официально разрешено наесться шоколада перед латкес, наслаждайтесь. — Солидный праздник, — одобряет Пейдж, разворачивая фольгу на монетке. — Так все-таки, в чем реально твоя стратегия? Райли изображает, будто застегивает губы на замочек. — Секрет фирмы. Никогда не выдам. Придется тебе разрабатывать собственную стратегию самостоятельно, малышкинс. — О чем вообще эта Ханука? — спрашивает Пейдж, у которой половина шоколадной монеты уже исчезла во рту. — В смысле, Иисуса же там нет, верно? — Иисус тут вообще ни при чем, это да, — с ухмылкой подтверждает Райли. — Давным-давно, еще до нашей эры, греки оккупировали территорию, где сейчас находится Палестина, попытались запретить иудаизм и осквернили Храм в Иерусалиме. И тогда Маккавеи — группа евреев, которую возглавляла одна конкретная семья, — сражались три года, пока не отбили Храм обратно и не освятили его заново. Они зажгли менору, но у них оставался всего один кувшинчик с маслом, которого должно было хватить лишь на одну ночь — а оно прогорело целых восемь. Вот почему Ханука длится восемь дней. Во всяком случае, так мне рассказывал отец, хотя есть мнение, что изначально праздник задумывался чисто в честь повторного освящения Храма, а историю с маслом притянули уже позже… но не суть. — А почему Марии можно праздновать Хануку, но нельзя Рош ха-Шана? — спрашивает Пейдж, судя по всему, оставшись вполне удовлетворенной объяснением Райли. — Дело не в том, что ей нельзя, — объясняет Райли. — Просто Рош ха-Шана и Йом-Кипур — куда более важные праздники. Это серьезные дни, ради которых я каждый год сверяю наше расписание матчей, чтобы узнать, будем ли мы в отъезде, выпадет ли вечерняя игра или это будет домашний дневной матч, чтобы я успела на вечернюю службу во вторую ночь в своей синагоге. Пару лет назад я буквально отыграла третью четверть и уехала до окончания матча, чтобы успеть долететь домой вовремя. Ханука же, напротив, далеко не такая серьезная. Она веселая, и раз уж она длится восемь ночей, я могу отпраздновать ее буквально со всеми. Я просто… а вы две христианки? Натали и Пейдж пожимают плечами. — Мы не особо религиозные, — говорит Натали. — Вы празднуете Рождество? — спрашивает Райли. — И Пасху, — говорит Натали. — Ну вот, видите, в этом и соль… Христиане вечно сидят и твердят, будто месса Христова — светский праздник, поэтому ждут, что его будут праздновать абсолютно все, и не вкладывают в него особого сакрального смысла. Это не религиозная штука, это семейная традиция. С Рош ха-Шана и Йом-Кипуром все совсем иначе. Так что я не хочу, чтобы она сидела там всю службу чисто ради того, чтобы сделать мне приятное, если ей это на самом деле не близко. Понимаете? И вообще, она вполне может жениться на мне и ни разу не переступить порог синагоги. Легче ли выбрать человека, чем религию? Без понятия. Но Нил тут подметил, что Мария, по сути, уже вовсю намекает мне на размер своего кольца, так что, похоже, об этой стороне вопроса Мария уже подумала. Не знаю, размышляла ли она о религиозном аспекте. Я знаю, что ей плевать, что я еврейка, и она ничего не имеет против того уровня соблюдения традиций, который мне удается поддерживать, но это еще не значит, что она сама готова их соблюдать. Так что я не знаю. Я вообще ничего не знаю. Я ее еще даже не спрашивала. — О, — говорит Пейдж. Райли встает. — Ну что, мы готовы жарить латкес? — Ага, — отзывается Эндрю, тоже поднимаясь. — Хочешь, я потушу менору? — Спасибо, — говорит Райли, и Эндрю направляется к свечам, чтобы их погасить. — А вы едите латкес каждую ночь Хануки? — спрашивает Пейдж. — Не обязательно, — качает головой Райли. — Я раньше ела. Но я уже старая. Столько жареной еды — и моему желудку хана. Но это не значит, что я откажусь от латкес, когда у меня гости на Хануку. — Это круто, что у вас есть целый праздник, который требует от вас есть жареное, — замечает Натали. — Вместо индейки там или еще чего. — Ну, потому что история Хануки очень тесно завязана на масле, понимаешь? — подмечает Райли, доставая сковороду. — А-а-а-а, — говорит Натали с пониманием. Они стоят рядом, пока Райли жарит латкес; Пейдж и Эндрю предельно сосредоточены на процессе готовки, что Райли, судя по всему, вообще не смущает. Натали прислоняется к Нилу, предпочитая вообще не вникать в кулинарные тонкости, и радостно хлопает в ладоши, когда Райли выкладывает оладьи на тарелку. Нил ухмыляется, когда Райли открывает банку с яблочным пюре. — Ничто не сравнится с домашним яблочным пюре, — с улыбкой заявляет Райли. — Твое почти такое же вкусное, как у моей мамы. — Попробуй сначала, — парирует Эндрю. — Возможно, в текущем году победа в этом соревновании осталась за мной. — Вряд ли, — отрезает Райли. — Ты же его даже еще не попробовала! — протестует Натали. — Но мамино сделано с материнской любовью, — объясняет Райли. — А это, я считаю, ничем не перебить. — Даже отцовской любовью? — спрашивает Пейдж, зачерпывая ложкой пюре. — Ну, это другое, — выкручивается Райли. — Он ваш папа. Но не мой. Нил улыбается ей. Даже если Натали и Пейдж не заметили, как ловко она переиграла свои слова на ходу, Нил это зафиксировал и оценил. Райли не станет смотреть в глаза двум детям, выросшим без мамы, и заявлять им, что отцы не могут соревноваться с матерями. Как не станет и потакать Эндрю, соглашаясь, что его пюре лучше маминого. Она пожимает плечами в ответ, глядя на него: — Как латкес? — Вкусно, как и всегда, — честно отвечает Нил. Они и правда хороши. — Никто не готовит их так, как ты. — Все потому, что в них запечена дружба, — мудро замечает Пейдж. — В точку, — соглашается Райли, наставляя на нее половинку латкес. После ужина в дрейдл они больше не играют — у Райли закончился гельт, а идея использовать вместо монет изюм вызывает у детей лишь брезгливые гримасы. Вместо этого они заседают в «Поймай рыбку». Натали без труда обставляет всех. Затем они смотрят, как Натали и Пейдж режутся в штуку под названием «Плевки» — карточную игру для двоих, завязанную чисто на рефлексах и скорости. Натали побеждает и там, после чего бросает вызов Райли и выигрывает, а затем умудряется схлестнуться с Эндрю и продуть. А под конец Нил обыгрывает Эндрю. Райли предлагает изюм в качестве награды и злорадно смеется, когда Нил берет его. Он не привередлив. Он любит изюм. Но это не может длиться вечно — завтра утром детям в школу. По дороге домой Натали и Пейдж засыпают в машине. Нил и Эндрю стараются ехать осторожно, чтобы их не разбудить. Это кажется неправильным. Да и Нилу не хочется будить их без крайней необходимости. То, что дети так легко засыпают в их с Эндрю присутствии, о многом говорит. Это наводит Нила на определенные мысли — а Эндрю в их бытность Лисами засыпал в автобусах во время поездок потому, что доверял команде? Или это была просто необходимость, замешанная на солидной дозе саморазрушения? Нил не станет спрашивать. Во всяком случае, не сейчас. Кажется, в этом нет нужды. На следующий день они с Эндрю направляются к стадиону «Ягуаров». Их здесь не было уже пару недель. Кажется, будто стадион стал еще больше. Еще внушительнее. Что ж, нормально. Это дом. Машины Кевина на парковке нет. Нил и Эндрю не собираются его ждать. Они проходят внутрь стадиона, не утруждая себя включением света, пока не добираются до раздевалки. И просто стоят там. Ждут. Кевина все еще нет. Теперь он уже решительно, окончательно опаздывает. Нил и Эндрю обмениваются взглядами. Кевин — и опоздал на тренировку? Нил проверяет телефон; ничего — ни звонков, ни смс. Он там умер, что ли? Дверь за их спинами распахивается — в раздевалку влетает Кевин, в последний момент переходя с бега на шаг и явно пытаясь сохранить невозмутимое лицо. — Опоздал, — говорит Эндрю. — Отъебись, — отзывается Кевин, уже положив руку на свой шкафчик. — Всего на тридцать секунд. — Все равно опоздал, — вставляет Нил, открывая свой шкафчик. — Вы двое свои шкафчики даже еще не открыли. Эндрю указывает на свой открытый шкафчик. — Вообще-то открыли. — Когда я зашел, они были закрыты. — Но ты сказал это не тогда, когда зашел. — Но я это имел в виду. — Тогда тебе следовало сказать «не открывали», а не «не открыли», — придирается к словам Эндрю. — Но ты не сказал. Так что ты не прав. — Ты что, снова на таблетках? — Мне уже и поворчать нельзя? — Да ради бога, только не на меня. Ты должен ворчать на Нила. Мы даже на площадке еще не были, у тебя нет причин ворчать. — Есть. Ты сморозил глупость. — И с каких это пор за подобное я должен выслушивать десять минут твоей хренотени в ответ? — Я что, не могу поспорить с другом? — Ты уходишь от вопроса, Эндрю. — Возможно, — соглашается Эндрю. Нил косится в его сторону как раз в тот момент, когда Эндрю натягивает футболку. М-м. Животик. — Так почему? — допытывается Кевин. — А почему бы и нет? Ты-то сам почему опоздал? — У меня ребенок. — Значит, ничего опасного для жизни. — Нет. А мне стоит ждать чего-то опасного для жизни? — Нет, — задумчиво произносит Эндрю. — И не странно ли это. — Что в этом странного? — Ты принадлежишь к мафии, забыл? Кевин вздыхает: — С каждой, блять, секундой ты звучишь все менее радостно. — Я не несчастен. Просто… задумался. Странное положение дел. — Твоя правда, это реально странно, что ты думаешь. Эндрю закатывает глаза в общем направлении Кевина: — Мы сидим здесь втроем, двое из из нас — члены якудза, а ты удивляешься, почему я начинаю дергаться, когда ты опаздываешь. Дергаться? Это объясняет болтливость. Пререкания. — Тебе, пожалуй, не нужно дергаться, если я опаздываю всего на тридцать секунд, — говорит Кевин, но его голос звучит уже мягче. — У меня ребенок. Дети только и делают, что заставляют родителей опаздывать. Что-то случилось за последнее время? — Нет, — отзывается Нил. — И, вообще-то, у меня самого даже не возникло особой паранойи из-за твоего опоздания, что довольно любопытно. — Ну, ты параноишь из-за вещей, которые имели значение, когда ты был ребенком, — произносит Эндрю. — А меня беспокоит, когда человек, который построил всю свою жизнь вокруг экси, опаздывает на тренировку. — Экси теперь — это всего лишь крыша, — замечает Кевин. — Под ней есть целый дом, в котором я живу, и это не только экси. Или мафия. — Разве весь этот дом — не мафия? Кевин прислоняется спиной к шкафчику, явно не собираясь двигаться с места, пока Эндрю с ним не поговорит. — Что стряслось? Эндрю стоит там. Думает. Нил и Кевин ждут. — Мне не нравится, что мафия занимает такую большую часть вашей жизни. — Ну еще бы, мудак. Эндрю игнорирует его. — Я не… пойми, я не параноик. Даже не слишком тревожник. Меня беспокоит, что мой друг опаздывает на тридцать секунд на предсезонную тренировку по экси, и вместо того, чтобы подумать, что ты поймал лишний красный свет, или застрял в пробке, или вернулся за бутылкой воды, или что твой ребенок капризничал, моей первой и главной мыслью — которая к тому же не вызвала во мне особого ужаса или шока — стало то, что с тобой произошло что-то связанное с якудза. А следующей мыслью было то, что они, вероятно, придут и за Нилом тоже, так что мне пора доставать ножи. И было бы это лучше или хуже, если бы они пришли за Нилом? Потому что проблема в том, что Нил, наверное, смог бы заговорить зубы Морияма, чтобы те нас всех не порешили, так что было бы это лучше или хуже… ведь я не хочу, чтобы Нил был в опасности, но было бы хуже, если бы ты просто погиб, да? — Да, — соглашается Кевин. — Я не против, чтобы Нил побыл в какой-нибудь смертельно неопасной ситуации, если это спасет мне жизнь, спасибо. — Я учту это на будущее, — сухо говорит Нил. — Суть в том, что… мне не нравится эта ситуация. — Ясно, — соглашается Кевин. — Очень сильно не нравится. — Да, — соглашается Кевин. — Я не хочу иметь ничего общего с мафией, — с досадой говорит Эндрю. — Прости, любовь моя, — отзывается Нил. В конце концов, это во многом его вина, что Эндрю оказался втянут в дела мафии. — Думаю, сначала это была вина Кевина, — говорит Эндрю. — Ты знал, на что шел, — бросает Кевин, бессердечный как всегда, но… не совсем. За этим стоит что-то еще, что-то более сложное, на разбор чего у Нила сейчас просто нет времени — сожаление? Благодарность? Извинение? Что-то из этого. Эндрю отмахивается: — Это было решение, принятое мной в те времена, когда я не испытывал особых позитивных чувств к самому факту своего существования. К тому же я правда не ожидал, что вся эта ситуация закончится тем, что ты согласишься отдавать большую часть своей зарплаты якудза до тех пор, пока играешь в экси, и еще я уж точно не ожидал, что проведу остаток жизни, сам переживая из-за мафии. Кевин пожимает плечами: — Либо это, либо смерть. Либо бега. Я знаю, ты не хочешь, чтобы мы бежали. И мне кажется, ты не хочешь, чтобы мы умирали. Мы тут почти нихуя не можем сделать. — Я знаю, — говорит Эндрю. Все еще с досадой — с той самой, которую они все разделяют. С яростью, которую они все разделяют. — Мне это не нравится. Кевин пожимает плечами. — Если у тебя есть идеи, я готов их выслушать. Пробьемся на самый верх, убьем Ичиро, зачистим тех, кто заправляет главным японским филиалом, и распустим всю эту шайку? Каковы мысли? Эндрю вздыхает. Кевин и Нил посмеиваются над ним. — Пойдем в ФБР, — предлагает Нил. — Продвинемся по службе. Перестреляем из снайперских винтовок каждого члена якудза. — Или мы ни к кому не станем примыкать, — предлагает Кевин. — Создадим собственную организацию, которая уничтожает мафии. — Необязательно надо мной издеваться, — говорит Эндрю. — Мы ничего не можем сделать, — подмечает Нил. — Нам позволено выживать, и на этом, в общем-то, все. — Ненавижу это, — говорит Эндрю, закрывая свой шкафчик. В этом жесте нет злости. Он не хлопает дверью. Это просто констатация факта. — Не надо, — говорит Нил. Эндрю приподнимает бровь, глядя на него: — Я ей даже не хлопнул. — Я не… я не это имел в виду, — произносит Нил, пытаясь сообразить, что же конкретно он хотел сказать. — В этом-то и проблема. — Ты хочешь, чтобы я злился и бесился? — Да, — решает Нил. — Пожалуйста, только не толкай нам тут анимешные речи о том, что никогда нельзя сдаваться, — просит Кевин. — Я не вынесу. — Особенно учитывая, что вы с Кевином только что потратили двадцать минут, высмеивая меня за саму мысль о том, что мы вообще способны на что-то повлиять, — сухо говорит Эндрю. Нил делает вдох. Ему не нравится апатия Эндрю. Не нравится, что Эндрю не в ярости от происходящего. Ему хочется возвращения того Эндрю, который закипал от бешенства из-за того, что Кевин позволял Рико распоряжаться своей жизнью. Но просить об этом Эндрю несправедливо. Несправедливо требовать от Эндрю вечной злости на вещи, которые никогда не изменятся. В мире есть сила куда более могущественная, чем мафия. И возможно, это правда. Но ответом на эту загадку не станут ни злость Эндрю, ни его разочарование. Ответ — это не один человек. Но что Нил должен с этим делать? Пойти в ебаное ФБР? Точно. Офигенная идея. У него откажут тормоза, и он устроит аварию на пятнадцать машин еще до того, как успеет додумать эту мысль до конца. Он ничего не может. Он, блять, бесполезен. — Пошли тренироваться, — говорит он наконец. Эндрю улыбается ему — холодно и жестко, и Нил замирает. Кевин тоже цепенеет. — Люблю видеть тебя злым, — произносит Эндрю. — Обычно это значит, что ты собираешься выкинуть какую-нибудь дичь. — Это стоит улыбки? — спрашивает Кевин. Эндрю пожимает плечами: — Обычно это работает. — Он направляется к полю, мимоходом едва ощутимо проводя пальцами по пояснице Нила. — Дай знать, если понадобится помощь. Ради благого дела я могу и взбеситься. Это… разрешение. Эндрю только что дал ему свое разрешение. Выписал карт-бланш. Нил может делать все, что захочет, все, что сочтет нужным. И это было бы просто прекрасно, будь у Нила хоть малейшее представление о том, что делать. Он вздыхает. — В смысле, дай знать, если тебе понадобится вообще любая помощь, — подает голос Кевин. Нил косится на него. Кевин пожимает плечами: — Эндрю не то чтобы не прав. Но и не особо прав. Не думаю, что ты сможешь сделать хоть какую-нибудь хрень. Но просто на случай, если вдруг сможешь… и на случай, если тебе понадобится моя помощь… — Вы серьезно думаете, что три человека, не имеющие вообще никакой власти, способны развалить злоебучую мафию? — спрашивает Нил. — Не-а, — отзывается Кевин. — Если честно, именно поэтому мне так легко предлагать свою помощь. Это как пообещать родить за тебя, если вдруг возникнет необходимость. Я совершенно не рассчитываю, что меня об этом попросят. Но я серьезно. Так что… ну, ты понял. Набери меня, если что-то понадобится. А пока — ты готов наконец перестать тут стоять? Эндрю уже на поле: он отбивает мяч от стены, ловит его обратно в сетку клюшки в ожидании их, и… пускай Нилу приходится мириться с существованием мафии, по крайней мере, на поле его ждет Эндрю. Они с Кевином выходят к нему. Они делают растяжку, разминаются, а затем начинают жесткую тренировку; Эндрю застывает в полуприседе перед воротами, отбивая каждый их бросок прямо обратно к ним. Странно, до чего же Нилу важно ловить эти мячи. И дело не только в том, что это избавляет его от необходимости бегать за ними через всю площадку, а в том, что раз уж Эндрю выкладывается, то и Нилу следует стараться, вкладывая в это всю душу и сердце; происходящее очень напоминает еще одно упражнение, совершенно новое — словно на поле появился третий нападающий, пусть и по большей части неподвижный. И этот нападающий — Эндрю. Все, что Нилу дорого и что он любит, сходится в одно-единственное мгновение. К тому же Нилу безумно нравится смотреть, как Эндрю хорош в экси. Это очень приятное зрелище. Есть что-то особенное в той уверенности, с которой движется Эндрю. В том, как он концентрируется. В его хватке на клюшке. И поскольку прямо сейчас они не играют полноценный матч, Нил волен сколько угодно залипать на Эндрю, что отлично отвлекает, ведь внутри у него сейчас бурлит слишком много эмоций, с которыми он не знает что делать. Они не разыгрывают никаких мудреных комбинаций. Им не настолько скучно. Нил, помимо прочего, злится; Эндрю, скорее всего, тоже. Кевин кажется менее обозленным, но… он ведь тоже с этим живет — живет с пониманием, что его жена и сын постоянно находятся в опасности. Его тоже нельзя назвать счастливым. В конце концов они делают перерыв. Пьют Гаторейд. Снова растягиваются. Затем переходят к отработке элементов. — Если будете ловить их, — роняет Эндрю спустя несколько минут, — не придется собирать их по всему полю. Кевин и Нил уставляются на него. Сам он возвращается к своим упражнениям, судя по всему, абсолютно довольный собой. Кевин с Нилом переглядываются. Они понимают друг друга без слов. Идея дурацкая. Для этого есть специальные упражнения — для пасов самому себе. А пытаться сообразить, как поймать мяч во время тренировки, нацеленной на точность, силу или скорость… просчет траектории отскока только все усложнит. Сделает процесс более раздражающим. Они со вздохом берутся за дело. Прошло слишком много времени с тех пор, как они были в чем-то плохи. Кто они такие, в самом деле, чтобы пасовать перед вызовом? Отказываться от возможности побыть в чем-то паршивыми? Отказываться от возможности лишний раз поиграть в экси? Да и к тому же Кевин пашет рядом изо всех сил, и какой, блять, во всем смысл, если Нил не сможет вкалывать на экси-тренировке так же яростно, как это делает Кевин? Нил замирает. Он наблюдает за Эндрю. Эндрю тоже притормаживает, когда понимает, что Нил замер, а следом за ними останавливается и Кевин — теперь он уже научен и понимает: кричать на них и требовать шевелиться сейчас нет никакого смысла. Эндрю ждет. Нил ничего не говорит. Эндрю возвращается к своим упражнениям. Прицел. Отскок. Вот и еще одна причина, почему Кевин и Нил никак не могли бы ворчать из-за необходимости ловить собственные мячи на протяжении всей тренировки: Эндрю уже вовсю это делает. И у него уже идеально поставлена стойка. Нил следит за каждым его движением — за выверенным завершением каждого броска, благодаря которому мяч летит ровно туда, куда нужно, за которым следует молниеносная корректировка положения тела, чтобы клюшка оказалась на месте, когда мяч отскочит обратно от стены. Нил тоже так может. Он приступает к тренировке. Когда пару минут спустя он косится на Кевина, тот ухмыляется. Нил понимает его. Они берут пример с Эндрю. Этому стоит ухмыльнуться. До сих пор. Как и всегда. В конце концов они снова переходят к броскам по воротам Эндрю, но теперь они не просто пытаются забить — они стараются срикошетить мяч обратно к себе. Трата времени. Ничего не получается. У них не выходит даже нормально попасть по воротам, не говоря уже об отскоке. А Эндрю просто отбивает мячи точнехонько им под ноги. — В следующий раз, — решает Нил, когда они направляются обратно в раздевалку, — думаю, нам с Кевином стоит пасовать тебе одновременно. — Если хочешь развода, мог бы просто сказать, — говорит Эндрю. Нил ухмыляется: — Я серьезно. Во-первых, это вполне может быть единственным способом для нас потренироваться обходить вратаря. Во-вторых, если на тебя нападают двое, передавая друг другу мяч на бешеной скорости, ты вообще сможешь понять, откуда прилетит удар? Как ты будешь выбирать, кого именно блокировать? — Понятия не имею, господин вратарь, — язвительно говорит Эндрю. Нил понимает намек. Он не вратарь и никогда им не был. — Но разве не было бы намного круче… — Не приплетай сюда свои понятия о крутизне. — И все же, разве не лучше иметь возможность заблокировать обоих? Вместо того чтобы просто реагировать по факту? — О, определенно, — говорит Эндрю. — Я просто перевернусь боком в воздухе, растопырюсь морской звездой и попытаюсь заблокировать вообще все ворота целиком, потому что именно так это и работает. Нил, в конечном счете быть вратарем — значит реагировать. Даже если на меня идет всего один человек, и я вижу его приближение за милю, и он всем своим видом транслирует каждое свое движение на протяжении всего пути, я все равно реагирую на то, как он бросает мяч. Если я сделаю хоть что-то на опережение, даже самый зеленый нападающий изменит траекторию. Нил вздыхает. Он знает это. Ему также хочется иметь возможность хоть изредка попадать по воротам. Он никогда бы не подумал, что будет сидеть и раздражаться на Эндрю за то, что тот слишком хорош. —И все же, разве это не помогло бы натренировать твое время реакции? — спрашивает Нил. Эндрю косится на Нила. Замирает — ну, точнее, прямо-таки цепенеет. На добрую минуту уставляется на него. — Я становлюсь медленным? — спрашивает он наконец. — На старости лет? — Я пытаюсь сделать так, чтобы ты не замедлялся, — с надеждой говорит Нил. Эндрю смотрит на него. — Если единственный способ для вас забить мне — это нападать вдвоем одновременно, я не желаю слышать никакой херни по поводу того, что я пропустил мяч. — Согласен, — говорит Кевин. — Ни слова не скажу. Нил смеется. Кевину тоже хочется забить разок-другой. — В следующую пятницу, в то же время? — спрашивает Нил. — Ага, — соглашается Кевин. — После этого вы едете в Германию, да? — А потом в Аризону, — подтверждает Нил. — Пиздец. — Ага. Я не про семейную часть, — быстро вставляет Нил, — просто… — Куча переездов, — проясняет Кевин. — Еще и ебучий перепад температур, — добавляет Эндрю. — В Германии будет максимум сорок градусов. В Аризоне будет под семьдесят. Нам придется паковать два разных комплекта одежды. — Я слышал о таких джинсах, у которых штанины отстегиваются на коленях, — как бы между прочим замечает Кевин. — Мысли? — О, правда? — так же непринужденно спрашивает Нил. — Это полезно, определенно. Сэкономит место в чемодане. А где их можно купить? — Наверное, в «Хот Топик», — буднично отзывается Кевин. — Там есть один магазин в торговом центре, ну, мимо которого ты проезжаешь по дороге домой? — О, правда? — так же буднично переспрашивает Нил, поворачиваясь к Эндрю. — Может, нам… — он едва не раскалывается. Эндрю выглядит так, словно у него голова вот-весь взорвется. Нил берет себя в руки. — Может, нам стоит заглянуть туда по пути домой. Это и правда звучит так, будто очень пригодилось бы в нашей нынешней ситуации. Да и здесь тоже — весной и осенью бывают такие сильные перепады температур с утра до вечера, и… Эндрю зажимает ему рот ладонью. — Заткнись, — он переводит взгляд на Кевина. — Думай, что несешь. Он же воспримет всерьез. И если он начнет разгуливать в этих уебищах, я тебе ноги вырву. Кевин хихикает: — Если честно, я без понятия, продаются ли они в «Хот Топик». Тебе, возможно, придется покопаться глубже, чем Нил вообще готов утруждать себя поисками. — Ради уродливой шмотки нет таких глубин, на которые Нил не опустился бы, — мрачно говорит Эндрю. — По-моему, ты немного драматизируешь, — протестует Нил, высвобождаясь из-под руки Эндрю. — Спасибо, — говорит Эндрю. — Я уже сто лет как не лезу вон из кожи, чтобы носить уродливые вещи, — продолжает Нил, проигнорировав это. — Я просто не прилагаю никаких усилий, чтобы носить красивые. Вся фишка в том, что мне на эту сферу просто плевать. — Ты правда думаешь, что я стал бы поощрять его одеваться как попало? — спрашивает Кевин, не обращая внимания на Нила. — Давать ему указания? — Ты только что это сделал, — замечает Эндрю. — Не те, что сработают, — парирует Кевин. — Я же сказал. Я без понятия, где они продаются. — Вы же оба понимаете, что я не собираюсь идти и покупать их, верно? — спрашивает Нил. Он не собирается. Во всяком случае — пока Эндрю рядом. Нил может представить, что молнии прямо посреди штанин выглядели бы странно, и, наверное, ощущались бы тоже странно, но… сама по себе идея ведь неплохая. — Нет, ты бы пошел, — одновременно заявляют Кевин и Эндрю. — Не пошел бы! — протестует Нил. — Ты думаешь об этом прямо сейчас, — заявляет Эндрю. — Я это вижу. Слышу. Твои мысли звучат громче моих. — Я сказал «джинсы с молнией посреди штанины», и я прямо услышал, как твой мозг выдал: «о, ну надо же, как удобно», — говорит Кевин. — Надо было продолжать бежать, дурная башка, теперь у тебя есть люди, которые знают, какой ты на самом деле. — Ты реально был угрозой, — говорит Эндрю. — Сраной опасностью. Ты угрожаешь моему душевному спокойствию. — Я видел некоторые из твоих ремней, — говорит Нил. Если защита не работает, нападение — это ответ. — Они не милые. — Они готические, — говорит Эндрю. — Они модные. Они заявляют о себе, и это именно то заявление, которое я хочу сделать. Твой выбор одежды — ничто. Он предназначен для того, чтобы ты выглядел уродливо. И хотя я рад быть горячей штучкой в этих отношениях, я не собираюсь стоять в сторонке, пока люди ставят под сомнение мой выбор спутника жизни просто потому, что у тебя аллергия на футболки твоего размера. — Моя одежда прекрасно на мне сидит. — Только потому, что их купили тебе Эндрю и Эллисон, — говорит Кевин. — И Мария, — добавляет Эндрю. — Ах да, — вспоминает Кевин. — Она ведь водила тебя по магазинам, да? Ну и как все прошло? — Нормально прошло, — туманно отзывается Нил. — Джинсы подошли. — Серьезно? — спрашивает Кевин у Эндрю. — Да, — соглашается Эндрю. — Я вообще не помню, чтобы ты их хоть раз надевал, — говорит Кевин. — Это не та тема, которую тебе хочется обсуждать, — предупреждает Нил. — Чего, они что, завели Эндрю? — фыркает Кевин. — Ага, — говорит Нил. Кевин без единого слова направляется в душ. Нил смеется. — Время душа? — спрашивает он Эндрю. Эндрю смотрит на него. Кивает. Нил тоже смеется над ним. — Думаешь о тех джинсах? — догадывается он. Эндрю сверлит его взглядом. Кивает. — Вот и отлично, — решает Нил, разворачиваясь и шагая к душевым. Эндрю может смотреть ему вслед. Они едут домой. Ставят ужин в духовку — курицу с овощами. Нил варит рис. Дети заглядывают время от времени, ждут, пока будет готово. Умеют ли дети готовить? Нил подозревает, что если и умеют, то не особо много. Им с Эндрю стоит их научить. Ему не хочется, чтобы они выросли неспособными приготовить себе еду. Но не сегодня. Сегодня еда почти готова, и дети уже накрывают на стол. Прошло так много времени с тех пор, как у Нила была полноценная тренировка по экси, что он почти позабыл, каким голодным после нее становится. Они едят в почти полном молчании, которое нарушается лишь тем, что Эндрю то и дело проверяет телефон; наконец, как раз когда Нил заканчивает с едой, Эндрю строчит ответ, убирает мобильный в карман и смотрит на Нила. — У меня есть объявление, — говорит он. Они ждут. Эндрю переводит взгляд на Нила. — Четвертого числа мы летим на частном самолете из Аризоны в Калифорнию. Мы заберем Мэри. А затем вернемся обратно в Аризону, как раз вовремя, чтобы пятого числа сесть на наш обычный рейс домой. Дети, вы можете полететь с нами или остаться, решайте сами. Но это будет не то чтобы веселая прогулка. И придется провести добрых несколько часов в маленьком самолете. Так что, если вы не ненавидите своих бабушку с дедушкой, я бы советовал вам провести этот день с ними. В голове у Нила тут же начинают звенеть все возможные сигналы тревоги. — Зафрахтовал частный самолет? — Это вовсе не значит, что бумажный след станет меньше, напротив, это ясно дает понять, что они не хотят пользоваться официальными каналами. Избегают досмотра. — Не официально, — обещает Эндрю. — Это была цепочка услуг, о которых я попросил. Нил ждет. Эндрю почти наверняка гордится этим, гордится собой. Он все выложит. — Один из моих бывших приемных братьев, — говорит Эндрю. — Я ловил за него удары, когда мы были детьми. Сейчас он сам приемный родитель — именно с ним я свел Жана и Джереми, когда они собирались брать ребенка. И у него есть частный самолет. — У него есть на это деньги? — спрашивает Нил. — Он не работает на агентство по усыновлению или вроде того, — говорит Эндрю. — Он адвокат. Занимается безвозмездными делами для агентства, если нужно защитить интересы детей. А еще владеет частным самолетом и считает, что должен мне. Да и Жан считает себя должником перед тобой за то, что ты спас его задницу, когда умер Кенго… — Не должен, — говорит Нил. Эндрю пожимает плечами: — Он думает, что должен. Да и Джереми в любом случае рад помочь, а заодно хочет отблагодарить меня за то, что я помог им со связями при усыновлении. К тому же парнишка — фанат экси. Так что он покатает нас абсолютно легально, без упоминания наших имен где бы то ни было, а взамен получит сезонные билеты на игры в Калифорнии в этом году. Билеты не будут выглядеть как-то связанными с этим полетом — это просто благодарность, пусть и запоздалая на пару лет. Как только он высадит нас в Калифорнии, он полетит выше, в Вашингтон, кажется; у него есть самолет, он знает кое-кого из авиадиспетчеров и любит летать вот так, вдоль побережья. Если у нас на хвосте не повиснут сраные папарацци, никто не заметит ничего странного. Нил делает вдох. Прокручивает все в голове. Цепочка внешне не связанных между собой событий, каждое из которых имеет идеально невинное объяснение; и они с Эндрю, незаметно скользнувшие в эту цепочку. — Нам придется везти кости на самолете домой, — подмечает Нил. Он не собирается оставлять Мэри в Аризоне — в чем тогда вообще смысл всего этого, если он так поступит? Но если вся эта затея должна оставаться в тайне — а Нил не вполне готов анализировать, почему ему так необходима эта тайна, — тогда им всем нужно сидеть на своих местах в обычном самолете. Никаких поездок домой на автобусе, где кости будут в безопасности от проверок службы безопасности. Никаких поездок на машине обратно в Аризону, чтобы забрать их позже — кто-нибудь заметит, что его нет в штате, кто-нибудь увидит его машину на пунктах оплаты дорог. Давно прошли те времена, когда Нил мог проехать автостопом через всю страну и остаться незамеченным. Так что костям придется попасть на самолет. — В ручную кладь их нельзя, — говорит Эндрю. Нил кивает: — Даже если бы их не заметила служба безопасности, они, наверное, будут пахнуть. они, вероятно, будут пахнуть. Нам придется поработать — это кости целого человека. Я не очень хочу… — Мы не можем мыть их в чужом доме, — соглашается Эндрю. — В чем именно они лежат? — В рюкзаке. — Может, засунем рюкзак в пластиковые пакеты, а их — еще в один рюкзак, — предлагает Эндрю. — Пластиковые пакеты наружу, — вставляет Натали. — И набейте туда грязного белья. Нил смотрит на нее. Она пожимает плечами: — Если кто-то станет копаться в ваших вещах, они полезут проверять трусы, потому что именно туда люди обычно все прячут. Но пластиковый пакет, забитый грязным бельем? Никто не станет в нем рыться без очень веской причины. Блять, сходите на тренировку по экси, не стирайте шмотки и возьмите их с собой чисто ради того, чтобы засунуть в этот мешок. Большинство людей не прячут ценности в грязное белье, чтобы эти самые ценности не испачкались и не провоняли. Нил кивает. Возможно, они не зайдут так далеко, но… Блять. Возможно, им как раз стоит так поступить. — Я еще не уверен, сможем ли мы их похоронить. Эндрю делает жест рукой. Просит объяснений. — Я без понятия, куда можно притащить сумку с костями, чтобы их кремировали или похоронили, и чтобы при этом не пришлось отвечать на кучу вопросов о том, где мы эту самую сумку взяли. А ставить надгробие? Это ничего не исправит. На заднем дворе мы их тоже прикопать не можем, нам ведь придется снова их выкапывать, когда будем переезжать. Но мне не хочется оставлять их просто в… сумке. Его семья обдумывает эти слова. Нил делает вдох. Будет о чем записать в дневник позже. Что-то о чувстве, когда тебя накрывает с головой — о том, как ты приносишь людям проблему, а они просто сидят и вместе с тобой ее разгребают. Наверное, ему все же не стоит сваливать подобное на детей. Они еще молоды. Но по их лицам не видно, чтобы их это особо беспокоило. Хотя это мало о чем говорит. — Шкатулка для украшений, — предлагает Натали. — Не какая-нибудь маленькая. А из таких, больших. Ну, которые сами по себе стоят на полу? — И что с ней делать? — спрашивает Нил. — Сложи в нее кости. — Маленькие ящички для мелких костей, большие боковые панели для тех, что покрупнее… Интересно, а череп туда поместится? Натали пожимает плечами: — Я свою долю внесла, теперь ваша очередь штурмовать мозгом. — Штурмовать мозгом череп? — спрашивает Пейдж, смеясь. — Но вообще, типа, я стопудово могу помочь рассортировать кости, я уже реально хорошо научилась определять разные виды. Ну, может, кроме совсем мелких, но я все равно, наверное, справлюсь. Нил приподнимает бровь: — Ты хочешь помочь сортировать кости? — Ну да, — говорит Пейдж с таким видом, словно это очевидно. — Это же охрененно круто. И типа, если я пойду на биологию в колледж, мне ведь наверняка придется заниматься вскрытиями, да? Так что, хей, тут даже никакой кровищи нет, это просто кости, верно? Твоей мамы, само собой. В смысле… Я в хорошем смысле. Я знаю, что это кости твоей мамы. Нил фыркает: — Ага. Это просто кости. Шкатулка для украшений — хорошая мысль. Может, купим для черепа стеклянную витрину. Поставим в гостиной. Сделаем элементом декора. Будем говорить людям, что это украшение на Хэллоуин. — Круглогодичное украшение на Хэллоуин? — уточняет Натали. — Будет странновато, если череп будет просто так стоять. Нил кивает. — Мы не станем этого делать, — успокаивает он ее. — Может, нам просто нужна коробка побольше, отдельная для него. — Странно будет его перевозить, — говорит Эндрю. — Придется везти самим. Никаких грузчиков для такого дела. Нил кивает: — Стянем ее намертво багажными ремнями. — Перемоем ей кости, — серьезно говорит Эндрю. Нил смеется: — Ладно. Ладно. Значит, нам нужно взять с собой рюкзак. Много пластиковых пакетов. Возможно, кучу уже пахучего грязного белья. Нужно будет убедиться, что у нас хватит места. — Мы возьмем пятую сумку, — решает Эндрю. — Нат, Джидж, оставьте в своих сумках место для подарков — мы сможем постирать вещи у Ники дома, так что вам незачем паковать отдельный прикид на каждый день. И тогда у нас будет лишняя сумка для подарков. В одной из наших сумок освободится место для костей, — добавляет он, указывая на себя и Нила. — Если нас поймают, нашим буквально единственным выходом будет позвонить в ФБР, — говорит Нил. — Нас не поймут. Да и вообще, разве перевозить кости противозаконно? Не думаю, что мы можем безопасно проверить это в гугле, — решает Эндрю. — Я могу, — говорит Пейдж. — Погодите секунду. У нас тут установлена эта бесплатная штука с ВПН. — ВПН? — спрашивает Эндрю. Пейдж машет рукой в сторону Натали. — Он типа скрывает твой айпи-адрес, — объясняет Натали, — так что люди не могут тебя отследить или выяснить, где ты находишься. Маскирует тебя, короче. Вроде как. — И что, бесплатный… хоть на что-то годен? — интересуется Эндрю. Натали пожимает плечами: — Ну, он бесплатный. Они ждут. Пейдж кривится. — Это значит «нет»? — спрашивает Нил. — Тут… Такое ощущение, что сейчас кто-то придет к нам под дверь и спросит, зачем я это ищу. Гм… Искусственные скелеты — это нормальная… — Мы всегда можем соврать и сказать, что он просто очень реалистичный, — предлагает Нил. — Правда, если мы хотим, чтобы эта ложь сработала, нам, скорее всего, придется вытащить кости из этого заплесневелого мешка с песком, — подмечает Эндрю. — ЕСТЬ! Их пускают через досмотр! — говорит Пейдж, победно вскидывая свободную руку вверх. — Так написано в твиттере «AskTSA». А у аккаунта есть галочка верификации, так что все точно. Э-э, тут сказано, что некоторые авиакомпании не разрешают проносить их на борт. Пишут, что биологические образцы можно перевозить — причем как в ручной клади, так и в регистрируемом багаже — если они должным образом упакованы, маркированы и задекларированы авиакомпании, а еще они рекомендуют декларировать их за двадцать четыре часа. У «ФУГА» есть подробные инструкции по упаковке. И по маркировке. — Значит, это легально, — говорит Нил. — Но не без бумажного следа, и не без необходимости искать способ правильно упаковать человеческий скелет, находясь при этом у кого-то в гостях. — Значит, это нелегально, — резюмирует Эндрю. — В смысле, а почему мы не можем их задекларировать? — спрашивает Натали. — Типа… разве нельзя просто иметь при себе скелет собственной мамы? Нил пожимает плечами: — Я сказал ФБР, что выбросил ее кости в море, так что, во-первых, мне пришлось бы признать, что я соврал, а мне не хочется, чтобы они начали раскапывать, в чем еще я мог солгать. Но главное — я не думаю, что существует способ перевезти кости с официальным бумажным следом так, чтобы никто не начал копаться и выяснять причины. И ладно бы объяснение вполне невинное, но я не верю, что ФБР или Морияма на этом остановятся. Я не хочу, чтобы ФБР забрало ее кости на тест ДНК ради проверки, точно ли это она, и не пошел ли я и не убил кого-нибудь еще. Я не хочу, чтобы Морияма спрашивали, почему я решил забрать ее именно сейчас, а не годы назад, потому что правильным ответом будет «психотерапия», а я не хочу, чтобы они выпытывали, о чем я говорю с психотерапевткой. Я… возможно, все обошлось бы. Возможно, я бы предупредил Морияма, задекларировал кости по форме, никто бы ничего не заметил, а те, кто заметил бы, не придали бы значения. Или, если бы и придали, то удовлетворились бы ответом и не стали бы копать дальше. Но. — Но это слишком большие ожидания от двух всесильных структур, которые и без того относятся к тебе с огромным недоверием, — говорит Эндрю. — Одна из которых готова вырезать всю мою семью и всех моих друзей, если они решат, что я проебался, — добавляет Нил. — И каждый раз, когда я связываюсь с кем-то одним, я рискую навести на след другого. Если я поговорю с ФБР, у Морияма сработают сигналы тревоги. Если я поговорю с Морияма, это может вызвать подозрения у ФБР. И это касается как моей личной инициативы загодя, так и их последующих расспросов о том, что вообще происходит. Просто… у меня нет возможности перевезти человеческие останки без привлечения внимания как минимум со стороны ФБР, которое наверняка отслеживает подобные транспортировки, а такое внимание ставит нас всех под удар. И может, риск не так уж велик. Он может быть минимальным. Может вообще сойти на нет. Но я не знаю наверняка. А раз уж я не знаю, и при этом у меня есть шанс провернуть все, просто запихав кости в кучу грязного белья — я лучше выберу этот вариант. Пейдж медленно кивает: — Так-то логично. — Конечно, если нас поймают с костями, это наверняка привлечет куда больше внимания, чем если бы мы их просто задекларировали, — подмечает Натали. — Конечно, но… главный риск тут вовсе не в том, что меня арестуют или типа того, — объясняет Нил. — В смысле, если нас поймают с ними, мне придется объясняться и с ФБР, и с Морияма. Если нас не поймают, мне не придется этого делать. Если я задекларирую кости, шансы на то, что мне придется беседовать и с ФБР, и с Морияма, станут гораздо выше. Я боюсь не того, что меня поймает служба безопасности. Я боюсь необходимости разговаривать с ФБР и Морияма. Декларация костей резко повышает этот риск. Отказ от декларации дает нам больше шансов избежать встреч и с ФБР, и с Морияма. Натали вскидывает руки, признавая поражение в споре. Они заканчивают ужинать и перебираются в гостиную Они смотрят «Гордость и предубеждение». Эндрю разворачивается и устраивает голову на коленях у Нила — Нил только за; так гораздо удобнее перебирать волосы Эндрю. А это, в свою очередь, позволяет замечать, как часто Эндрю перестает смотреть в телевизор ради того, чтобы взглянуть снизу вверх на Нила. Нил смотрит вниз. Эндрю не выглядит встревоженным. Это не тот случай, когда Эндрю о нем беспокоится. Это просто… Эндрю, который смотрит на него в упор. Запоминает. Нил убирает прядь волос ему со лба. Он красивый мужчина. Нил делает вдох и переводит взгляд обратно на экран. Когда фильм заканчивается, дети объявляют, что это все еще их любимый фильм. Они читают. Эндрю смотрит на Нила. Нил держит Эндрю за руку. Эндрю вздыхает и возвращается к своей книге. В конце концов Нил сдается. Время уже позднее, так что вполне логично отправиться спать. Дети уже наверху; все, что им с Эндрю осталось сделать — это проверить замки, осмотреть дом на предмет жучков, а затем они могут погасить свет и пойти наверх, где Эндрю идет первым. Нил поворачивается, чтобы закрыть за собой дверь. Смотрит через плечо. Взгляд Эндрю намертво прикован к заднице Нила. В руках у Нила сосредоточена просто колоссальная власть. — Глаза блуждают. — А можно, чтобы блуждали руки? — спрашивает Эндрю. — Конечно, — соглашается Нил. — Хочешь, чтобы я повернулся? Или тебе нужен легкий доступ к заднице? Эндрю использует свои блуждающие руки для того, чтобы закрыть ими собственные глаза. Нил хихикает: — Ты самая огромная в мире катастрофа. — На развороте он мимоходом задевает ладонью живот Эндрю и проходит мимо него в сторону ванной. — Если буду нужен, я чищу зубы. Эндрю присоединяется к нему в ванной пару минут спустя, все так же храня молчание и все так же блуждает по нему взглядом. Нила это полностью устраивает. Выходя из ванной, он стягивает через голову футболку, чувствуя спиной взгляд Эндрю, и отправляет ее в корзину для белья. Он даже не удосуживается повернуться. Если Эндрю еще не застыл в дверном проеме, то все это зря — но с другой стороны, если Эндрю еще не застыл в дверном проеме, то ловить им сегодня ночью нечего, а Нилу в любом случае нужно переодеться. Он стягивает штаны. Эндрю делает резкий вдох. Нил ухмыляется. Эндрю стоит в дверях. Ну кто бы мог подумать? Кто бы мог вообразить? Эндрю бросает все дела, чтобы прийти и поглазеть, как Нил раздевается? Не-е-ет. Невообразимо. Нил скидывает трусы. Отправляет их вслед за штанами в корзину для белья. Заводит руки за голову и потягивается, приподнимаясь на цыпочках в ожидании. Свет в ванной выключается. — Предложение насчет блуждающих рук еще в силе? — спрашивает Эндрю из дверного проема ванной. Нил поворачивается к нему в темноте. — В полной. Нил наблюдает, как темный силуэт Эндрю приближается к нему. Он вытягивает руки, пока ищущими пальцами не натыкается на ладони Эндрю, тянущегося к нему навстречу. Он выпускает одну ладонь Эндрю, пуская свою освободившуюся руку на более полезное дело: он мягко обхватывает основание горла Эндрю, скользит ладонью выше, приподнимая его подбородок, и впивается в его губы, обнаруживая, что у Эндрю уже сбилось дыхание и он уже готов отвечать, кладя руки Нилу на бедра, пытаясь не притягивать ближе, пытаясь не тереться грубой тканью джинсов о его член. Но вообще-то для этой проблемы существует довольно очевидное решение. Нил отстраняется. — Можно я сниму с тебя штаны? — спрашивает он. Эндрю требуется секунда. — Знаешь, этот фокус с твоей рукой на моем горле не будет работать вечно. Нил закрывает глаза. Голос Эндрю. Сорванный. Хриплый. Нуждающийся. Абсолютно уморительный. — Я поверю, когда ты сможешь сказать это, не звуча так. Да или нет? Эндрю делает вдох. Он даже не пытается спорить. У него нет аргументов. — Да. Нил целует его в щеку. Расстегивает его джинсы, приспускает их на пару дюймов, а затем замирает. Заводит большие пальцы за резинку боксеров. Ждет. — Да, — соглашается Эндрю. — Можно я возьму твой член в рот? — спрашивает Нил, не двигаясь с места. — Буквально на секунду. Эндрю отводит взгляд. Собирается с мыслями. Ищет ту самую ясность в голове, которая необходима, чтобы принять решение осознанно. — Да, — решает он, возвращая взгляд к Нилу. Отлично. Нил стягивает с Эндрю штаны, опускаясь на колени и дожидаясь, пока до Эндрю дойдет суть, и тот с небольшим опозданием поочередно приподнимет ноги, позволяя Нилу полностью снять с него джинсы. Ну или, возможно, дело было вовсе не в том, что Эндрю не сообразил. Лицо Нила находится прямо напротив члена Эндрю. Нил смотрит вверх. Наблюдает, как Эндрю стаскивает через голову футболку. Осознает один неприятный факт. — Тебе придется сказать мне, если ты передумал, — говорит Нил. — Я не вижу твоего лица. — Я не передумал, — говорит Эндрю. Нил целует Эндрю в тазовую кость. Держит руки при себе. Он не собирается делать никаких движений, чтобы удерживать Эндрю на месте. В этом нет нужды. Эндрю уже проделывал такое с ним раньше, и это займет всего секунду. Нил прижимает язык к основанию члена Эндрю, влажно облизывая до самой головки — Эндрю запускает пальцы ему в волосы и стонет, и когда-нибудь, возможно, это станет лишь началом, но сегодняшний день — не тот день, поэтому Нил запечатлевает поцелуй рядом с пупком Эндрю и поднимается на ноги, а Эндрю, не выпуская его волосы из пальцев, притягивает его для поцелуя, а затем, прижимаясь к нему, теснит его назад, назад по направлению к кровати, и Нил цепляется за него, позволяя толкать себя, зная, что Эндрю не даст ему упасть, и когда задней стороной колен Нил врезается в край матраца, Эндрю действительно не дает ему упасть. Удерживает его на ногах. Отпускает, чтобы он мог отползти назад на кровать, все еще держа Эндрю за руку, вздыхая, когда Эндрю следует за ним к подушкам. — Чего ты хочешь? — спрашивает Эндрю. Нил слегка улыбается — это ведь его собственная фраза, вернувшаяся к нему обратно, причем произнесенная так же мягко, как когда-то спрашивал он сам. Нил пожимает плечами: — Не знаю, все равно. Тебя. Эндрю не двигается. — Это не ответ. Справедливо. Чего же Нил хочет? Анал? Нил отбрасывает эту мысль. Сегодня не тот настрой. — На самом деле я просто хочу твои руки. — Это я могу, — мягко соглашается Эндрю. Нил тянется к нему. Голос Эндрю такой мягкий. Нил хочет… он хочет этого. Эндрю, мягкий голос Эндрю — Нил жаждет его так, как невозможно обладать чем-то в реальности, жаждет так, словно это панкейки на завтрак, словно это его старая толстовка «Лисов» в холодный день, словно это апельсины летним днем. Хочет съесть его, хочет надеть его на себя, хочет поглотить его или раствориться в нем сам — или/или, без разницы, Нил непривередлив, но он так сильно хочет этого, что единственное, что он может сделать — это поцеловать источник всего этого, и, конечно, это мешает Эндрю сказать что-то еще своим мягким, знакомым, любимым голосом, но… Нил, пожалуй, все равно бы не справился со своими эмоциями. Эндрю позволяет Нилу притянуть себя ближе. Он делает все возможное, чтобы оказаться как можно ближе, любым доступным способом. Почти опускается коленом на бедро Нила, устраивается, перестраивается, и Нилу, о ужас из ужасов, приходится оторваться от его губ, чтобы они оба могли нормально разместиться. — Хочешь быть сверху? — спрашивает Эндрю все тем же мягким голосом. Нил качает головой. Он теряет клетки мозга с каждой секундой, он чувствует это, и то, что осталось, сосредоточено в основном на голосе Эндрю, на коже Эндрю, на таком количестве кожи. — Нет, — говорит Нил. — Я хочу, чтобы ты был сверху. — Он хочет этого, хочет ощущать тело Эндрю на своем, хочет его губы… Эндрю отстраняется, и это ужасно, но он просто тянется за лубрикантом, что нормально и необходимо; Нилу не нужен минет — он хочет вечно целовать Эндрю. Так что, вообще-то, было бы лучше, если… Нил нащупывает их заначку из подушек и полотенец, набрасывает полотенце сверху, садится на него. Складывает стопкой подушки, которые окажутся у него под головой. На самом деле ему нужно сделать углубление в матраце, чтобы Эндрю мог лежать на нем сверху и при этом иметь точку опоры, но… Эндрю смотрит на него, и Нил просто позволяет себе упасть навзничь. В любом случае он теперь приподнят над матрацем. Он надеется, что это поможет. Он без понятия, так это или нет. Эндрю не двигается с минуту — даже в темноте Нил уверен, что Эндрю запоминает его, хотя Нил и представить не может, что именно здесь стоит траты лишнего времени на запоминание, ведь кругом темень, и Эндрю вряд ли способен разглядеть что-то большее, чем просто общие контуры его тела. Но, возможно, именно это он и фиксирует в памяти. Нила, на котором гипотетически могло бы не быть шрамов. В темноте Нил кажется целым. Эндрю протягивает руку. Ведет пальцами по животу Нила — близко к его члену, но пока не там. Еще не там. Пальцами он находит направление, принимаясь очерчивать знакомый узор из шрамов Нила, и… это не совсем то, что Нил имел в виду, когда говорил, что хочет руки Эндрю, но он не станет отказываться. Он закидывает руки за голову, запрокидывает шею, закрывает глаза, позволяя Эндрю вести ногтями вверх по его груди, по горлу, запускать пальцы в волосы. Нил дышит, пытаясь сдержать дрожь, но с треском проваливает эту попытку, когда рука Эндрю исчезает, а затем вновь появляется уже на его бедре. Нил лежит смирно, пока Эндрю выводит узоры выше по его бедру, по животу, груди, горлу, щеке, вверх по руке, к запястью, на мгновение вжимаясь пальцами в одну его ладонь, а затем переключаясь на другую, ведя пальцами вниз, вниз… Нил с надеждой дергает бедрами, но Эндрю огибает его член, перемещая руку вниз между бедер и просто замирает там, даже когда Нил раздвигает ноги и покачивает бедрами. — Нил, — тихо зовет Эндрю, и Нил хочет, Нил так сильно его хочет, но при этом лишь одна рука Эндрю касается его кожи, да и та ничего не делает. — Эндрю, — задыхается Нил. он даже не может притворяться, не может строить из себя кого-то другого, кроме как отчаявшегося, донельзя отчаявшегося человека, который ждет, когда же Эндрю сделает следующий шаг. Через несколько секунд Эндрю убирает руку. Это совсем не то, чего хочет Нил. Не то, что ему нужно. — Дрю, — говорит он. — Дрю. — Я знаю, — отвечает Эндрю. Нил сходит с ума. Он слышит, как Эндрю открывает лубрикант, и — слава богу — это должно означать, что уже скоро… слышит, как он его закрывает, и слегка ерзает в предвкушении… Ничего. Нил открывает глаза. — Дрю? — Да? — спрашивает Эндрю. — Ты в порядке? — Да, — говорит Эндрю. Без колебаний. Тогда почему Эндрю до сих пор к нему не прикасается? Потому что Эндрю смотрит на него. Нил тихо, прерывисто смеется. — В темноте ты не видишь, — напоминает он Эндрю. — Мне видно достаточно, — произносит Эндрю, и его голос звучит мягко. Нил снова потягивается. — А это тебе видно? — спрашивает он. — Да. — Мысли? — Никаких. Нил смеется: — Тогда иди и забери мои. Нил видит, как двигается рука Эндрю. Он закрывает глаза в предвкушении, и… кончики пальцев Эндрю касаются его бедра. А затем Эндрю кладет ладонь, скользит выше — по бедру Нила, хотя это не совсем то место, где Нилу хотелось бы ее чувствовать, но… но затем она оказывается на его животе, и Нил выгибается ей навстречу. Выше, по груди. Он скользит вверх к его руке, и именно в этот момент Нил понимает, что это другая ладонь Эндрю, а Эндрю ведь точно не дотянется до его руки… и тут кровать прогибается, скрипит, и Нил открывает глаза как раз вовремя, чтобы увидеть, как Эндрю устраивается над ним, пока его рука скользит выше по предплечью Нила к его скрещенным запястьям, вдавливая в подушки, а вторая рука в это же время касается его члена, и… член Эндрю прижимается к члену Нила, к чему Нил оказывается совершенно не готов, так что весь воздух разом покидает его легкие, и Эндрю едва дожидается, пока Нил судорожно вздохнет, прежде чем поцеловать его. Спустя мгновение Нил отстраняется в поисках кислорода, утыкаясь носом в нос Эндрю, а лбом в его лоб, и тяжело дышит, пока рука и бедра Эндрю двигаются в медленном, размеренном, мягком ритме. Нил открывает глаза. Смотрит на Эндрю. Эндрю такой красивый. Даже в темноте. Даже с учетом того, что Нил способен разглядеть прямо сейчас — Эндрю такой красивый. Эндрю… жизненно необходимый. Нил хочет его. Любит его. Он слегка сбивает их ритм, заставляя Эндрю тоже открыть глаза, и теперь они могут лишь смотреть друг на друга в упор, двигаясь навстречу друг другу. Обнаженный Эндрю над ним — чего еще Нил может хотеть? Чего еще вообще можно желать? — Я люблю тебя, — шепчет Нил. — Я тебя тоже люблю, — сразу же отвечает Эндрю, словно эти слова вертелись на самом кончике его языка, просто дожидаясь подсказки, чтобы сорваться с его. Нил рад давать эту подсказку снова и снова, вечно, просто ради того, чтобы слышать, как Эндрю произносит это своим голосом — просто ради знания, что Эндрю правда его любит, что Эндрю не врет, что Эндрю уже доказал это, что Эндрю… — Я хочу освободить руки, — решает Нил. Это на секунду сбивает их с настроя, пока Эндрю переносит вес тела, чтобы освободить запястья Нила, но это стоит того, чтобы получить возможность обвить руками его плечи, запустить пальцы в его волосы — стоит, абсолютно стоит, Нил просто хочет касаться его вечно. Разве это так много? Он просто хочет слышать, как у Эндрю перехватывает дыхание. Ему тоже хочется приложить к этому руку — можно ли ему? Наверное, да. Он опускает руку между их телами, обхватывая их члены, переплетая пальцы с пальцами Эндрю, и теперь он полностью контролирует ситуацию. И пускай он подстраивается под Эндрю, с удовольствием сохраняя их скорость и ритм, он может сжать ладонь, может провести большим пальцем по головке члена Эндрю, вырывая у него тихий стон, еще один стон, может замедлить их движения еще сильнее, заставляя Эндрю едва слышно, задушенно простонать; они оба стараются помнить о том, что в доме они не одни, но… но Эндрю это знает, и Нил по опыту в курсе, что Эндрю вполне способен кончать абсолютно бесшумно, и тем не менее… и тем не менее Нилу все равно удается вытягивать из него эти звуки, он все еще способен на это, и… Нил целует его. Быстро. Ему хочется слышать другие звуки, которые может издавать Эндрю. Хочется слышать, как сбивается ритм его дыхания. Он слушает тихо, благоговейно, отдавая все остатки мыслей звукам того, как Эндрю теряет контроль, пока сам Нил больше не может сдерживаться, пока у него самого не остается ни капли контроля, и он выгибается навстречу их рукам. Когда Нил снова открывает глаза, Эндрю еще не кончил — он притормозил, давая Нилу прийти в себя, но Нил вновь обхватывает ладонью его член. Утыкается лицом в шею Эндрю. И чувствует кожей момент, когда Эндрю кончает — тихо, содрогаясь под его рукой. Через пару минут они поднимаются — возвращаются в ванную, чтобы привести себя в порядок, где Нил может целовать Эндрю в щеку, в шею, в челюсть, в висок, в нос. Где Эндрю может повернуть голову так, чтобы Нил мог поцеловать его в губы. А затем они тихо ложатся спать.