Blame It on My Youth : [ вини нашу юность ]

Нил усаживается за дневник в субботу вечером. Он сидит с ручкой в руке, и ему совершенно нечего писать. Эндрю рядом с ним, блять, строчит как ненормальный — ручка так и летает над бумагой, никаких мучений. Нил ведь думал о том, что можно внести в дневник. Делал себе мысленные заметки. Ему точно есть о чем писать. Он знает, что есть. Но в голову ничего не идет. И даже из того, что он помнит, непонятно, что тут вообще расписывать. Как его муж и дети сидели рядом и помогали ему разобраться с перевозкой скелета? И что об этом сказать? Нил сейчас пойдет и сломает себе обе руки. Если руки будут сломаны, он не сможет вести дневник, и это будет не его вина. Он подавляет вздох. Вздох может отвлечь Эндрю. Пусть хотя бы один из них нормально пишет. Ладно. Надо начать. Просто начать. Начать с чего угодно. «Моя семья помогла мне решить проблему». Что ж, для одного вечера, пожалуй, хватит. Эндрю замер, и если уж он закончил, то Нил и подавно имеет право? Как минимум, будет неловко, если Нил продолжит сидеть неподвижно, уставившись в лист бумаги, пока Эндрю ничего не делает. Но это так не работает. Нил знает, что это так не работает. Нил опускает ручку на бумагу. «У меня уже добрый десяток лет есть люди, готовые помогать мне решать проблемы. Почему в этот раз все иначе? Возможно, мне все это время просто не хватало пары четырнадцатилеток. Или, может, дело в том, что я сам почти ничего не делал. Я даже не пытался придумать решение. Я просто скинул на них проблему, и они с ней разобрались. Правда, не знаю, нравится ли мне, что мы втянули Нат и Джидж. Они еще маленькие». Ну. «Когда я был в их возрасте, я уже убил нескольких человек. Сменил седьмую или восьмую личность. Но меня хотя бы никогда не насиловали. Никогда не подвергали сексуализированному насилию. Не знаю, значит ли все это хоть что-то. Не думаю, что это вообще к делу относится. Тот факт, что приходилось и хуже, не означает, что мы должны вешать на них взрослые проблемы. Это называется инфантилизацией? Не думаю. Вряд ли то, что мы не рассказываем им о костях, которые собираемся откапывать, это инфантилизация. Не уверен, что в этом предложении вообще был смысл. Слава богу, никто это не читает. Слава богу, Эндрю это не читает. Мнение Эндрю для меня важнее, чем мнение любого другого блядского человека в мире. И вот еще что — может, он хочет, чтобы у меня не было шрамов? Я не знаю, что с этим делать. Я знаю, что они его задевают, ему не нравится на них смотреть. Наверное, потому что ему хреново от того, что мне причиняли боль, — собственно, поэтому мне самому не нравятся его шрамы, но. Мне кажется, я и так это знаю. Думаю, ему все равно, наверное. Хотя нет, ему не все равно, и я это знаю». Нил поднимает ручку. Эндрю сидит прямо тут, совсем рядом. Не обязательно устраивать этот внутренний спор. Через пару секунд Эндрю тоже перестает писать. Он поворачивает голову к Нилу и вопросительно вскидывает бровь. — Ты когда-нибудь хотел, чтобы у меня не было шрамов? Эндрю смотрит на него в упор. — В каком смысле?.. Нил пожимает плечами: — В том смысле, в каком сказал. — Мне все равно на твои шрамы, — говорит Эндрю. — Я бы хотел, чтобы ты никогда не попадал в ситуации, которые закончились для тебя шрамами. Я бы хотел, чтобы людей, которые тебе их оставили, близко к тебе не подпускали. Была бы возможность, я бы их всех просто вырезал, без преувеличений. Будь у меня машина времени, я бы убил их еще до того, как они до тебя добрались, и насрать на моральную сторону упреждающего наказания. Так что нет, мне похер, что у тебя есть шрамы. С чего такая мысль? О. Ну. Теперь Нил чувствует себя немного глупо. — Просто… без них я был бы… мне кажется, я чувствовал бы себя… целым. Эндрю смотрит на него. Ощущение глупости усиливается. — Это вина Эрики? Нет, думаю, это моя вина. Хотя, если подумать еще раз, я полностью возлагаю ее на тебя. Ты только недавно пошел на терапию и начал задумываться о вещах, о которых большинство людей думает в гораздо более раннем возрасте, о всякой глупости, от которой наши терапевты нас быстро избавляют. Если бы ты пошел на терапию, когда я тебе предлагал, у тебя бы возникли эти мысли тогда, и ты бы уже давно их перерос. Во-первых, у каждого человека на планете есть какие-то шрамы, пусть и не в такой степени, и если бы мы измеряли целостность совершенством кожи, нам всем пришел бы пиздец. Во-вторых, если ты говоришь о физической целостности, ну, в смысле сравнения твоего тела с идеальным количеством частей и кусочков, которые у тебя должны быть — я не знаю, почему имело бы значение, если бы у тебя не хватало парочки, но к тому же у тебя все эти кусочки на месте. В-третьих, если ты говоришь о какой-то более метафизической целостности, я не понимаю, как шрамы могут на нее повлиять. Если у тебя возникают такие мысли на терапии, ты можешь просто озвучить их — Эрика, вероятно, скажет тебе что-то более полезное. — Ладно, хорошо, может, это была глупая мысль, — говорит Нил защищаясь. — И она пришла мне в голову не на терапии, иначе я бы о ней упомянул. — А где она тебе пришла? Нилу следовало закрыть рот. Следовало закрыть его и помалкивать. — Может, я не хочу тебе говорить. Эндрю пристально смотрит на него. Это тактика допроса. Самая настоящая тактика допроса. Нил умеет им противостоять. Но не когда это Эндрю. — Не знаю. В прошлый раз, когда я лежал здесь ночью, а ты смотрел на меня, я подумал… может быть, дело в том… что в темноте моих шрамов не видно, и, может, ты просто… любовался тем, как я мог бы выглядеть, будь я целым. Эндрю отводит взгляд. Откладывает блокнот и ручку. Откидывает одеяло. Поднимается на колени. Устраивается поудобнее, сев Нилу на бедра. Обхватывает ладонями его лицо с обеих сторон. — Ты говоришь о том разе, когда мы занимались сексом? — Да. — И ты лежал там, вытянувшись, голый, в темноте, и просил меня прикоснуться к тебе? — Да. — Становился очень нетерпеливым, если я не прикасался к тебе достаточно быстро? Ладно. — Да. — Извивался, чтобы привлечь мое внимание? Ладно, ладно. — Да. — Хныкал, блять, и содрогался от моих прикосновений? — Окей, окей. Да. — И ты думаешь, я в этот момент размышлял о том, что ты не «целый»? Господи. — Ладно, я понял, как… — Ты идиот. Я вообще нихуя ни о чем не думал. Мой мозг был пустее твоего. Думаешь, я сидел там и думал: «о, надо же, без шрамов он был бы намного лучше»? Нет! Придурок, я, блять, только и думал о том, как бы слюной не изойти. У меня в голове не хватало крови, чтобы размышлять о глупостях вроде целостности. Дурак. Нам пока нельзя спать. Мне нужно еще кое-что записать, — бубнит он, слезая с Нила. — Мне нужно написать в дневнике. О тебе. И тебе придется оплатить мой следующий сеанс терапии, потому что он будет посвящен тебе. Ну. Океюшки. Нил наблюдает за тем, как Эндрю, верный своему слову, снова берет блокнот и снимает колпачок с ручки. Мечет в Нила свирепый взгляд, но от этого Нил только улыбается; закатывает глаза, но от этого Нил улыбается еще шире. Нил бодает Эндрю плечом в плечо — разумеется, до того, как тот опустил ручку на бумагу — и ухмыляется, когда Эндрю поднимает на него глаза. — Значит, когда я голый, вся кровь в твоем теле отливает прямиком к члену? — Да, — говорит Эндрю без колебаний. О. Ладно. — Мне казалось, я помню время, когда ты гораздо лучше себя контролировал. Я что, стал горячее к старости? Эндрю смотрит на него. Эндрю не воспринимает это как шутку. Или как приглашение к перепалке. Но и пресечь Нила он не пытается. Он снова переводит взгляд на дневник. Ладно. Что ж, Нил, возможно, никогда не получит всех ответов. Ему остается только предположить, что ответ — «да». Господи, хотелось бы верить, что сейчас он выглядит лучше, чем в те времена, когда его основной рацион состоял из школьных ланчей и изрядной порции страха. Эндрю листает блокнот на несколько страниц назад. Что он собирается делать, писать на полях? Он останавливается. А затем, кажется, принимает решение, садясь немного прямее. — Да. Ты стал горячее с возрастом. Читай вот это — начиная отсюда, ту часть не читай, — говорит он, постучав ручкой по середине страницы. Нил не берет блокнот. — Ты хочешь, чтобы я прочитал твой дневник терапии? — Разве я не это только что сказал? — Я просто перепроверяю, — отвечает Нил, не делая ни единого движения. Он просто хотел попрепираться. Он не собирался читать секреты Эндрю. — Да, хочу, — говорит Эндрю, тыкая Нила в живот уголком дневника. Нил берет его. Пропустить все лишнее и перейти сразу к месту, на которое указал Эндрю, оказывается несложно, как и проигнорировать ту часть, которую просили не читать. Строчка, на которую Эндрю показал, начинается с со слова «Нил». «С Нилом я чувствую себя в безопасности». Оу. Нил смотрит на Эндрю. — Где мне остановиться? — В середине следующей страницы. В конце абзаца. Ладно. Нил касается пальцем страницы. Даже без чтения сам почерк Эндрю кажется выданным секретом — все эти мелкие сокращения. Правильно выведенные амперсанды. Идеальный почерк — Эндрю точно знает, как двигать рукой и ручкой, чтобы выводить каждую букву, у него все это доведено до автоматизма. Нил читает. «Долгое время, если дело доходило до секса, я не мог в нем полноценно участвовать — это означало отказаться от контроля, что открывало меня для боли и т.д. и т.п. Я даже не мог позволить себе мысленно включиться в процесс, так как все ассоц. эмоции были –. На прошлой неделе он фингерил меня, и я могу напрямую связать приведший сюда путь именно с ним: я мог получать удовольствие от его удовольствия, потому что он никогда бы не использовал меня; & он мог оставаться со мной в комнате, даже если это означало, что я не доведу себя до оргазма сам, потому что это было время, когда у меня появлялись эмоции, но с Нилом они могли быть +, и в этом не было стыда, меня не тошнило от + эмоций по поводу секса с Нилом; а потом он мог находиться в комнате, пока я удовлетворял себя сам, потому что он не стал бы смотреть, или комментировать, или как-то странно на меня коситься, так что это было безопасно; & потом я позволил ему подрочить мне, & это было нормально. И тогда я понял, что все это нормально на практике, а не только в теории, & мне больше не нужно вводить в уравнение мою безопасность & комфорт, потому что они уже изначально учтены. Нил сделает все возможное, чтобы защитить меня. Я могу изучать себя & выяснять, что мне нравится & что нет. Теперь все зависит только от меня. & зависит, думаю, уже очень давно». Нил осторожно закрывает журнал. Он готов разрыдаться. Вместо этого он поворачивается и прижимается губами к плечу Эндрю. Что он вообще должен сказать? Он ведь делал только то, что и так должны делать люди, просто относился к Эндрю так, как заслуживает каждый человек. — Так что да, — произносит Эндрю. — Я теряю рассудок, когда смотрю на тебя, и да, это что-то новое, и причина, по которой это происходит — ты. Так что завязывай приписывать мне свои мысли, когда лежишь передо мной голым, потому что у меня в голове в этот момент пусто, и это твоя вина. Хочу ли я, чтобы у тебя не было шрамов? — он усмехается. — Если я и смотрю на твои старые шрамы, те, что были еще до Лисов, то только потому, что ты без футболки, и поверь мне, я в этот момент вообще нихуя ни о чем не думаю. Нил утыкается щекой в плечо Эндрю. — Спасибо, что разрешил прочитать. — С тобой это легко, — отзывается Эндрю. — Ты не прочитаешь больше того, что я велел. Ты не станешь неверно истолковывать мои слова. Ты не заставишь меня пожалеть о том, что я дал тебе это прочесть. Ты не обернешь эти знания против меня. — Не оберну, — обещает Нил. Эндрю не требовал обещаний. Но Нил все равно его дает. — Я люблю тебя, — говорит Эндрю. — Я тоже тебя люблю. — Ты писал от силы минуты три. Нил кривится: — Это твой способ сказать мне продолжать? — Да. — Я хочу кое-что обсудить с тобой. — Я весь ходячее ухо. — Прям весь? — Ладно, могу быть точнее. Я ухо на примерно ноль целых одну сотую процента. — По весу или по массе? — У тебя был ко мне вопрос, Нил? Точно. — Стоит ли нам втягивать детей в такие проблемы, как перевозка скелета? — Твои аргументы? — Они еще маленькие, а это кажется взрослой проблемой. Эндрю медленно кивает, а затем поднимает палец. — Контраргумент. Мы собираемся провезти эти кости домой контрабандой. Худший расклад: нас принимают за хранение человеческих останков. Дети не знают причин, а мы не можем объяснить им все на месте, потому что любое наше слово может и будет использовано против нас. Они не понимают, что происходит, им страшно, и если они услышат упоминание человеческих костей, то подумают самое худшее. Так что нам стоит рассказать им про кости. Если мы расскажем, им, естественно, станет любопытно, как именно мы планируем их везти и насколько это вообще законно. Если мы откажемся говорить, они могут вмешаться в самый неподходящий момент и охуенно все нам запороть — или просто будут чувствовать, что их заставляют путешествовать с людьми, которые, возможно, совершают преступление, без права голоса в том, почему и как. Если мы выдадим им детали, они захотят поделиться своими мыслями. Они умные и знают то, чего не знаем мы, так что я не считаю плохой идеей выслушать их мнение. И вот они уже чувствуют себя полезными, они в курсе происходящего, и все эти проблемы решены. Единственным способом избежать этой ситуации было бы вообще не перевозить кости, но кости мы перевозить все равно собираемся. — Ладно, — соглашается Нил. В этом есть смысл. — Но мы реально разрешим им помогать перебирать кости? Эндрю пожимает плечами: — Почему нет? Мы не должны заставлять их помогать с костями. И не будем. Но если Пейдж покажется, что это весело, то меня волнует лишь одно: не посчитаешь ли ты это неуважением. — Нет, слушай, я же сам засунул Мэри в песок в рюкзаке с пистолетом на несколько лет. Если Пейдж загорится идеей опознать бедренную кость, я только за. — Ладно. Тогда у меня другой вопрос: у нас до сих пор нет контейнера для черепа Мэри. — Ты точно нормально к этому относишься? Нил собирался сказать другое. Вообще-то, он изначально вообще не планировал открывать рот. Он собирался просто обдумать проблему. — Вполне, — отвечает Эндрю. — Это не «да». — Это «да» перевозке костей, скелету в шкатулке для украшений и черепу в любой коробке, которую мы сумеем раздобыть. Я не против всего этого. Я просто… в замешательстве. Я никогда не понимал и до сих пор не понимаю, что заставляет людей так сильно привязываться к своим матерям-абьюзершам. Вот, к примеру, у Натали и Пейдж такой проблемы нет, они вполне здраво оценивают своего родителя-тирана. Дело в том, что у них был отец, а не мать? Или в том, что они прожили с ним всего несколько лет, и это было так давно, что теперь они не помнят о нем ничего, кроме того, что он их бросил? Я сделаю это, потому что ты хочешь, чтобы это было сделано, но для меня это все непонятно, Нил, я вообще этого не понимаю. Примерно этого Нил и ожидал. — Это потому, что она мертва, — говорит Нил. — И что, теперь работает правило «о покойниках либо хорошо, либо ничего»? Она погибла ради тебя, и теперь ты считаешь себя должным ей? Нил морщится. Последние слова бьют по больному. Но сейчас он имеет в виду совсем другое. — Она мертва, а значит безопасна. Будь она жива, не думаю, что я захотел бы видеть ее так близко, несмотря ни на что. Даже если бы она чуть не погибла, защищая меня, будь она жива, я бы… это была бы совсем другая история. Но она мертва. Не думаю, что моя ситуация схожа с ситуацией Аарона, если ты клонишь к этому; тот факт, что моя мать мертва, означает, что она может находиться рядом со мной, и мне не нужно… переживать из-за этого. Если у нее появится нормальное место упокоения, пусть даже это просто шкатулка для украшений вместо рюкзака в безымянной могиле — это избавит меня от чувства вины. Со всем этим гораздо проще иметь дело, когда она мертва. Так легче. Она не может меня ударить — она мертва. Не может указывать, что делать — она мертва. Не может заставить меня бросить то, что я люблю, — она мертва. И причина, по которой я жив — это то, что она умерла. Эндрю смотрит на него. Как Нил может это объяснить? Что он вообще должен сказать? Он опускает руки на колени ладонями вниз. Переворачивает правую руку. — С одной стороны, она меня била. Она к хуям искалечила мне психику. Я был с ней в бегах восемь лет. Мы находились вместе каждый божий день, порой в жуткой тесноте — это давало ей кучу возможностей причинить мне боль. Она пользовалась не всеми, но ей хватало. — Он переворачивает правую руку обратно ладонью вниз, а затем переворачивает левую руку. — С другой стороны — как минимум, она спасла меня от смерти от рук Натана. А если бы Натан меня не убил, то лишь потому, что я принадлежал бы Тэтсуи, и от этого она меня тоже спасла. В любом случае, жизнь, которую она мне дала, была лучше той, из которой она меня выдернула. И она делала то, что считала необходимым, чтобы сохранить мне жизнь. И, было ли все это необходимо или нет, совершенно очевидно, что жизнь она мне сохранила. Эндрю ждет. Нил переворачивает обе руки ладонями вверх. — Будь она жива, мне пришлось бы разбираться со всем этим в настоящем времени. Мне пришлось бы либо вычеркнуть ее из жизни после того, как она меня спасла, либо оставить ее в своей жизни, несмотря на то, что она меня била. Все было бы грязно, тяжело и запутанно. Но сейчас все иначе, — он переворачивает правую руку обратно. Ладонью вниз. — Все плохое, что она мне сделала — это в прошлом. Но то, что она сохранила мне жизнь и научила бороться — это правда и в настоящем. Так что все просто. — Но тот факт, что это просто — и есть самое сложное, — говорит Эндрю. — Я бы хотел, чтобы она была жива. Чтобы я мог ненавидеть ее, орать на нее, заставить объяснить каждое решение, которое она когда-либо принимала; спросить, зачем она вообще вышла за Натана, почему позволяла мне оставаться в том доме, пока не поняла, что моя жизнь имеет срок. И она бы объяснила, и, может быть, я бы понял. Но я никогда не пойму. И я понятия не имею, что мне с этим делать. Но я знаю другое — я ушел с того пляжа. Я пересек всю страну. Я добрался до безопасного места. А она нет. Она так и осталась на том пляже. Натан ведь ее тоже бил, я знаю, что бил, и она могла бы уйти, могла бы уехать к Стюарту, и всем было бы плевать. Когда мы сбежали, мы могли бы просто остаться у Стюарта, и она была бы жива, но мы этого не сделали, потому что я не хотел, и теперь она мертва, а я бросил ее там. Эндрю обнимает Нила. Притягивает ближе. — Я не могу просто оставить ее там, — объясняет Нил. Слова даются с трудом, застревая в горле. — Пусть это всего лишь ее кости, я не могу… — и разве это не малодушие с его стороны — вернуть ее только теперь, когда она настолько беспомощна? — Не могу. Она мертва, я не могу… — Я понимаю, — тихо говорит Эндрю. Нил заставляет себя сделать вдох. — Я понимаю, Нил. Я не против. Я понимаю. Нил дышит. Эндрю понимает. Что такого сказал Нил, что хоть как-то все объяснило? Ну, Эндрю его понимает. Значит, Нилу все-таки удалось донести свою мысль хоть как-то. Нил дышит. — Я бы хотел, чтобы она могла тебя узнать, — произносит Нил. — Я не хочу сказать, что ей следовало бы встретиться с тобой вживую. Ты такого не заслужил. Но мне бы хотелось, чтобы она просто… — Что он пытается сказать? Чего он хочет на самом деле? — Наверное, я хочу похвастаться тобой перед ней, как какой-нибудь классной букашкой, которую я нашел. Эндрю смеется. Сдавленный, короткий звук — настоящий смех, оборвавшийся через пару секунд. — Очень точное сравнение. Значит, этот его смех они обсуждать по-прежнему не будут, подмечает про себя Нил. Ну и ладно. Он может подождать. — Ты важен для меня. Я хочу маминого одобрения. Это довольно естественно, как мне кажется. — И ты часто показывал матери классных букашек, которых находил? — спрашивает Эндрю. — Никогда. Вообще-то я не считаю насекомых классными. Они кусаются. — И как тогда я, по-твоему, связан с букашками? — Не знаю. Просто это первое, что пришло в голову. — Детское желание, чтобы мать одобрила то, что обычно никто не одобряет, типа. — Эй, ты закончил предложение на «типа». Но да, наверное. — Сожри меня. — В насекомых много белка, так что не самая плохая идея. — И именно этими отношениями ты хочешь похвастаться перед матерью? — Да, — соглашается Нил. Он вздыхает. Сидеть так неудобно. Он отстраняется от Эндрю, перестраивается, ложится на спину, устроив голову на коленях Эндрю. — Отсюда я могу смотреть прямо тебе в нос. Эндрю смотрит вдаль. — Ненавижу тебя. Нил хихикает: — И что из этого я не захотел бы показать маме? Эндрю смотрит вниз на Нила. Нил тянется вверх и касается ладонью его щеки. — Она всегда говорила, что мне нельзя никого целовать, не то что заводить отношения, потому что я потеряю голову и выболтаю все секреты. — Я бы сказал, что она плохо тебя знала, — говорит Эндрю. — Ты не раскрывал свои секреты до тех пор, пока не стало слишком поздно, чтобы я мог помочь тебе. — Ну, тут вопрос семантики, наверное, но когда я понял, что ты в опасности, я собирался все тебе рассказать, так что в итоге она оказалась права. Просто внешние силы помешали мне исполнить это конкретное пророчество. И вообще, я выложил половину своих секретов после одной паршивой ночи, для этого даже поцелуй не понадобился. Но. Что бы я ей сказал, так это то, что я продержался достаточно долго, чтобы найти человека, который сохранит мои секреты, не предаст меня и даже не сбежит от меня. Того, кто достаточно силен, чтобы справиться со всем этим — И она бы выбила из тебя всю дурь за то, что ты рисковал жизнью ради этого человека, — подмечает Эндрю. Нил кивает: — О, сто процентов, но она к тому времени уже была мертва, так что все обошлось. Эндрю вздыхает. — Я вечно поливаю твою мать грязью, но, господи, стоило ей умереть, как ты тут же взял все инстинкты выживания, которые она пыталась в тебя вбить, и спустил их в унитаз. — Нет, погоди, я могу найти способ обвинить ее и в этом, — задумчиво отзывается Нил. — Погоди. Сейчас, секунду… о. Ага. Вот оно. Если бы она позволяла мне заводить друзей и не била меня, я бы, наверное, вырос жутким эгоистом. Если бы я мог бросать друзей при первой же возможности, идти дальше и заводить новых, и если бы я боялся боли, то я бы нашел других Лисов где угодно, и, скорее всего, куда более дружелюбных. Но вместо этого я так отчаянно нуждался в человеческом тепле и так привык к физической боли, что мысль о том, чтобы терпеть побои ради сохранения связи с людьми, казалась мне абсолютно нормальной. Так что это реально ее вина. Эндрю кивает: — Я с радостью обвиню ее во всем. — Ну, не во всем, — решает Нил. — Надо отдать ей должное, я ни разу не думал о том, чтобы вернуться домой. А ведь мог бы. Мог взять любой новенький фальшивый паспорт и поехать прямиком назад. Но я этого не сделал, потому что Натан был в разы хуже Мэри. И я ведь даже не знал, что он убьет меня при первом же приказе. То есть мы сейчас не говорим о Натане, но лишь потому, что в нем не было вообще ничего хорошего. Мы обсуждаем Мэри только потому, что в ней все-таки оставалось что-то человеческое, и она была далеко не самым худшим вариантом. — Справедливо, — соглашается Эндрю. — Но подумай вот о чем: от Натана уйти проще, чем от Мэри. Излечиться после Натана легче, чем после Мэри. Я сейчас не спорю насчет костей. Это я понимаю. Но, мне кажется, мы не можем игнорировать тот факт, что Мэри осталась для тебя такой тяжелой темой именно потому, что в ней было что-то хорошее. Нил пожимает плечами: — Конечно. Но это все равно лучше, чем если бы в ней не было ничего хорошего, потому что иначе я бы сейчас был либо Кевином, либо трупом. Эндрю делает глубокий вдох. — Ты был бы Кевином. Не думаю, что ты бы так тотально облажался в экси. — Наверное, нет, — соглашается Нил. — В экси я слишком хорош. — Лучший, как сказали бы некоторые. — Некоторые могли бы так сказать. Не буду говорить Кевину, что это твои слова. — О, обязательно скажи, его это взбесит. Так с ним веселее. Нил садится. Ищет свой телефон. — Ты что, пишешь ему прямо сейчас? Нил кивает, открывая переписку с Кевином.       Эндрю говорит, что я лучший игрок в экси. — Может, мне просто выключить телефон? Вообще не отвечать на его сообщения? — Он подумает, что ты умер, — замечает Эндрю. Нил смеется: — Я прямо вижу, как якудза идут по моей подъездной дорожке с пушками в руках. У меня есть время отправить одно сообщение перед смертью. Я пишу Кевину, что ты считаешь меня лучшим нападающим. Это мои последние слова. — Кевин в ответ добьется, чтобы на твоем надгробии написали: «второй лучший нападающий в экси». — И вот тогда, само собой, вступит в силу пункт моего завещания «на случай Кевина». Кто-нибудь — Эллисон, я прямо сейчас решаю, что это будет Эллисон — пойдет и нацарапает слово «королева» поверх слова «второй». — В итоге у вас двоих будут одинаковые надгробия. Не забывай, у него есть преимущество в виде более долгой жизни, он сможет спроектировать свое надгробие уже после того, как Эллисон разгромит твое. — И что он сделает, нарисует королеву побольше? — Да. И это будет мой портрет. Нил смеется. Его телефон вибрирует.       Он говорит об экси? Что бы он тебе ни сказал — это ложь. Нил показывает сообщение Эндрю. Эндрю вздыхает. Слегка поникает. — У меня даже нет никакой защиты. — О, тогда я наберу Аарону и Мэтту, — предлагает Нил. Эндрю встает. Идет в ванную. Закрывает за собой дверь. Полностью игнорирует смех Нила. Нил пишет Кевину:       Я отпустил каламбур про экси, и он встал и ушел. Если мы разведемся, это твоя вина.       Я просто вывел его на чистую воду, чтоб не нес херню, — пишет Кевин в ответ. — Не моя вина, что ты такой шутник. Нил вздыхает. Уже поздно. Ему хочется спать. Эндрю все еще не вышел из ванной. — Эндрю? Ты там… занят? — Нет, — доносится ответ Эндрю. Нил закрывает глаза. Ладно. Значит, он просто вредничает. — Ты лучший игрок в экси в мире, — кричит он. — Экси — это то, из-за чего я сейчас торчу здесь, — отзывается Эндрю через дверь. — Придумай что-нибудь другое. — Ты упускаешь зрелище того, как я дуюсь, — пробует Нил. Дверь открывается. Нил надувает губы. Эндрю закатывает глаза: — Дуться нужно вообще не так. — Ну так покажи пример, — предлагает Нил. — Исключено. У меня нет причин дуться. — Ну ты идешь или нет? — спрашивает Нил, сдаваясь. — Я скучаю же. — Вот теперь ты дуешься, — удовлетворенно отмечает Эндрю, уступая и возвращаясь в постель. Нил встречает его с распростертыми объятиями.                          

***

                          В понедельник Нил идет на терапию. Они говорят о Мэри. Эрика не спрашивает, как именно Нил собирается переправлять ее самолетом, а Нил не рассказывает. Но она не глупая — она спрашивает, что, по мнению Нила, он будет чувствовать, когда станет ее откапывать. Когда он вообще вернется на тот пляж, где она умерла. Когда привезет ее домой. — Нормально, — говорит Нил. — Ты не будешь чувствовать себя нормально, Нил. Нил пожимает плечами: — Она мертва уже много лет. Ладно, вернуться на пляж, наверное, будет странно, но уж откопать кости я точно смогу. — Ты упорно говоришь «кости», — замечает Эрика. — Почему не «мама»? — Это не она. Это ее кости. — Почему ты думаешь, что с каким-то песком тебе будет тяжело справиться, а вот с костями матери — абсолютно нормально? Нил ненавидит терапию. — С костями я справлюсь. — Но с песком не можешь. Нил ненавидит себя за то, что сейчас скажет. Он ведь знает, каким будет ответ. — Это не просто песок, это пляж, где умерла моя мама. — А кости — это твоя мертвая мама. — Он так и знал, что она это скажет. — Самый настоящий, подлинный источник травмы, которую ты связываешь с этим пляжем. — Травма не всегда связана с конкретным ее источником, — спорит Нил. — Иногда она цепляется за второстепенные вещи. За то, что просто оказалось рядом. И вообще, скорее всего, я буду в порядке. — А иногда то, что ты сжег тело своей матери до костей на пляже, оставляет тебя с травмой, связанной и с пляжем, и с костями, — произносит Эрика, сцепив пальцы на столе. На некоторые темы она делает заметки, на некоторые — нет. Почему? — И ты в любом случае не будешь «в порядке», так что сделай одолжение нам обоим и прими это. У тебя должен быть план, как со всем справиться. Если он в итоге не понадобится, сможешь сказать, что я была не права. Идет? — Почему вы не делаете записи? — спрашивает Нил. — Я не записываю твое будущее, — Эрика спокойно принимает смену темы. — Если что-то случится, все мои записи о тебе будут касаться только твоего прошлого — вещей, о которых и так все знают. Никто не сможет узнать ничего о тебе, о твоем будущем или даже о твоем психическом состоянии, если мои блокноты попадут к кому-то в руки. Если я что-то забуду, тебе придется мне напомнить, но я исхожу из того, что твоя конфиденциальность для тебя важнее, помню ли я все детали или нет. Оу. А она ведь даже не знает, во что Нил втянут. — Я хочу, чтобы Мэри тоже об этом знала, — говорит Нил. — У меня есть любимый человек, которому я могу доверять, у меня есть терапевтка, которой я могу доверять. — Конкретно эти две вещи? — спрашивает Эрика. — И друзья, которым я могу доверять, — исправляется Нил. — Она твердила, что никому нельзя верить. Что один-единственный поцелуй оставит меня… без мозгов. — Ну ладно, тут она не ошиблась. — И что я выболтаю все секреты. Что терапевт вытащит из меня всю правду. — И снова в точку. — Думаю, она была права. Но суть в том… мне бы хотелось, чтобы она знала: я нашел людей, которым могу доверить правду. — Можешь? — спрашивает Эрика. — Ну я же здесь, разве нет? Добровольно? — Я не знаю правды, Нил. На нашем первом сеансе ты предупредил меня, что будут вещи, которые ты не сможешь мне рассказать, и темы, о которых я не смогу задавать вопросы. Ты не доверил мне правду. И я не прошу об этом, — говорит она, поднимая руку и пресекая готовые сорваться с его губ возражения. — Судя по тому, что я знаю о твоем прошлом, уверена, у тебя есть веская причина помалкивать. Но я хочу отметить: если бы ты действительно мне доверял, ты бы поверил мне на слово, когда я говорю, что проверяю комнату на наличие записывающих устройств перед каждым сеансом; ты бы поверил, что я никогда и никому не раскрою эту информацию, поверил бы, что никто никогда не узнает, что ты мне что-то рассказал. И ты бы поверил, что я никогда никому не раскрою, что я в курсе. Ебаный свет. Он открывает рот — ради ее же собственной безопасности он ей ничего не говорит — и закрывает его. Если бы он ей доверял, он бы знал, что она приняла все меры предосторожности, чтобы никто другой не узнал о ее осведомленности. И все же. Он правда ей доверяет. — Дело не всегда только в тебе, — произносит он после долгой паузы. — Это не вы — та, кому я не доверяю. — И что, ты не доверяешь моей секретарше? — саркастически спрашивает Эрика. — Я об этом не думал, — медленно говорит Нил. — Будь здесь Мэри, она бы меня избила. Существует целый человек, у которого есть доступ к вашему кабинету, доступ к вашим медицинским картам, и вы бы на нее даже дважды не взглянули, если… — Нил, ты считаешь меня дурой? — спрашивает Эрика. — Я не хуже других знаю, что секретарши бывают паршивыми. Записи, к которым у нее есть доступ, состоят из даты и времени твоих визитов, а ты их, в общем-то, никогда и не меняешь. Врачебная тайна распространяется на меня и на тебя. Но купить секретаршу было бы так просто. Так легко купить ее преданность. С другой стороны, купить Эрику тоже было бы несложно. Хотя бы ради того, чтобы узнать, рассказывает ли Нил кому-нибудь о Морияма. Нил с силой трет глаза основаниями ладоней. Он не может так больше. Он просто ничего не станет ей о них говорить. Проблема решена. — Нил? — Я в порядке. — Это ложь. — Это ложь, — соглашается Нил. — Возможно, я не доверяю вам. — И с чего вдруг такие мысли? Наверняка ведь не из-за того, что я только что сказала, насколько серьезно отношусь к врачебной тайне. — Ну… — Я же пошутила, пожалуйста, только не говори мне, что я оправдываюсь слишком рьяно. — Я просто… подкупить секретаршу было бы слишком легко. И по этой логике подкупить вас тоже было бы легко. Или пригрозить вам. Или… — Ради какой цели? — спрашивает Эрика. — Чтобы узнать, не выбалтываю ли я лишнего. Эрика пожимает плечами: — Не выбалтывай. И тогда это не будет иметь значения. — Это я и решил, — соглашается Нил. — Эндрю знает? Нил кивает. — И почему же он заслужил такое доверие? — Если честно, он и так уже знал большую часть, когда я его встретил, — говорит Нил. — Не спрашивайте как. — Не буду. Что ж, удачное совпадение. Нил улыбается: — Он словно создан для того, чтобы ему доверяли. Эрика приподнимает бровь: — Какое-то странное описание для него. Нил пожимает плечами: — Обычно я о нем так не думаю. — Я заметила, ты не переживал о том, что Эндрю может оказаться шпионом? — Нет. Он не шпион. Он… он бы никогда… никогда меня так не предал. — Ты нашел себе хорошего человека, — комментирует Эрика. — Рада, что в твоей жизни есть кто-то, кому ты можешь доверять безоговорочно. Нил кивает: — Вся моя прошлая жизнь стоила того, ради Эндрю. Эрика удивленно вскидывает брови: — И что ты имеешь в виду? Нил отмахивается: — Ну да, мой отец пытался меня убить, банда преследовала меня девять лет, а потом умерла мама, но в итоге я встретил Эндрю. Так что, по сути, у меня есть любовь всей моей жизни только потому, что отец был чудовищем. — Не думай об этом в таком ключе, — говорит Эрика. — Появление Эндрю — это не заслуга Натана. — Одно напрямую вытекает из другого, — замечает Нил. — Нет, не вытекает, — она берет ручку и несколько раз щелкает колпачком. Она ничего не записывает — перед ней даже бумаги нет. Просто щелкает ручкой. — Смотри. В природе существуют… существуют семена, которые не прорастут, пока их не опалит огнем. И лесной пожар заставляет их расти. Плохое событие напрямую вызывает хорошее; это хорошее произойдет только в том случае, если сначала случится плохое. Но даже при этом коренные народы почти в любой засушливой, лесистой местности, подверженной пожарам, научились устраивать контролируемый поджог, чтобы получить это хорошее без всех побочных эффектов глобального бедствия. И это природа, это естественно, это прямая зависимость, сделка формата причина-следствие, где одно вытекает из другого. У людей почти никогда так не бывает. И порой думать так бывает полезно или даже приятно, но чаще всего это деструктивный паттерн мышления, потому что в человеческих жизнях это обычно неправда. Нил ждет. В этом, наверное, будет какой-то смысл. — Если я алкоголичка, а потом решаю завязать, иду в группу анонимных алкоголиков и становлюсь там с кем-то лучшими друзьями — я могу поймать себя на чувстве благодарности за то, что у меня была зависимость, ведь именно она привела меня к лучшему другу. И, возможно, это поможет мне примириться со своей зависимостью, и значит, такая мысль будет полезной. Она может помочь мне справляться с негативными событиями в будущем, напоминая, что из плохого может выйти хорошее. Но есть и другой способ посмотреть на вещи. Не алкоголизм привел к этому. Это я решила завязать. Я решила пойти в «АА». Человек, который сейчас стал моим лучшим другом, — он принял точно такие же решения. И, возможно, этот общий опыт помогает нам сблизиться и лучше понимать друг друга, но мы оба сделали выбор открыться друг другу на этом уровне и продолжать трудиться над взаимопониманием, даже пока мы работаем над своей трезвостью. Ты понимаешь? — Возможно. — Если это помогает тебе примириться со своим детством, то думай об этом как хочешь. Но то, что ты родился в преступной семье, не было твоим выбором. Побег не был твоим выбором. То, что тебя годами гоняли по всей планете, не было твоим выбором. Ты не исцелишься, пытаясь найти плюсы в этих событиях, потому что за ними не стояла твоя воля. Так что посмотри лучше на те решения, которые принял ты сам. Ты решил вернуться в экси. Ты решил присоединиться к «Лисам». Ты решил довериться Эндрю, сблизиться с ним на таком уровне и продолжать работать над этими отношениями. И с другой стороны — Эндрю тоже решил пойти к «Лисам». Эндрю тоже сделал выбор сблизиться с тобой. Не благодари Натана за Эндрю, потому что Эндрю — не результат действий Натана. Эндрю, твоя встреча с ним, ваша связь и любовь, которую вы разделяете, — все это исходит от вас двоих. Натан и все те, кто когда-либо причинял тебе боль, — они тут вообще ни при чем. Мысль красивая, но Нил не может удержать ее в голове дольше, чем на секунду. — Но если бы Натан не пытался меня убить, я бы никогда всего этого не сделал. — Да, — терпеливо соглашается Эрика. — Но тот факт, что он пытался тебя убить, еще не гарантировал, что ты обязательно встретишь Эндрю и влюбишься в него, или что Эндрю обязательно встретит и влюбится в тебя. Ты мог годами бегать от Натана, а потом отказаться идти к «Лисам» и никогда не встретить Эндрю. Ты мог сделать все в точности так, как сделал, но, допустим, Эндрю в свое время решил бы не идти к «Лисам». Или пошел бы, но решения, которые он принимал в прошлом, сделали бы его другим человеком — тем, в кого ты бы не влюбился. Такой порядок событий — это не причинно-следственная связь. — Но это просто… ужасает. В смысле, в этом же вся суть — Эндрю… без Эндрю я… — Нил берет себя в руки. Сбивчивые мысли ни к чему не ведут. — Меня пугает сама мысль о цепочке событий, в которой я не встречаю Эндрю. — Эндрю никогда не был предрешенным результатом, независимо от обстоятельств, — говорит Эрика. Кажется, она очень старается звучать мягко. Ей это отчаянно не удается, но это и к лучшему. Будь она мягкой, от ее слов было бы слишком легко отмахнуться. Эндрю никогда не был предрешенным результатом. — Но… от этого я только сильнее благодарен… всей моей остальной жизни, всему, что… каждой возможности, которая привела меня к нему. — Жизнь может предоставить тебе величайшие возможности в мире, но ты можешь ими не воспользоваться. Ты ими воспользовался, Нил, и он тоже. Вы оба ухватились за шансы, которые привели вас друг к другу. Вот за что тебе стоит быть благодарным. А не за весь этот кошмар в прошлом. Натан же не подошел к тебе однажды с обещанием, что выдаст тебе мужа, если ты пробегаешь от него лет восемь. Все было совсем не так. Он делал то, что хотел, а ты — тот, кто принимал решения, которые вопреки всему привели тебя к Эндрю. И Эндрю поступил так же. Нил кривится. — Мы продвинемся в этом вопросе сегодня, или перейдем к составлению плана на случай, когда ты найдешь кости матери? Даже не думай смотреть мне в глаза и заявлять, что ничего не произойдет. Нил вздыхает. Нил вздыхает. Именно это он и собирался сделать. — Можем составить план. Это оказывается скорее не планом, а набором техник из серии «как не сигануть со скалы в ту же секунду, когда тебя накроет негативом», но Нил все равно ценит эти советы. Наверное, кому-то они действительно помогают А затем он возвращается домой. Эндрю стоит на кухне и делает сэндвичи. Нил заходит, обнимает Эндрю со спины за талию и утыкается подбородком ему в плечо. Возможно, он слегка повисает на нем, но Эндрю не протестует — он справляется с этой ношей. — Эрика говорит, что я не могу быть благодарным своей прошлой жизни только за то, что она привела меня к тебе, — жалуется он. — Что? — Ну, я считаю, что моя жизнь была вполне себе ничего, потому что если бы все сложилось иначе, я бы тебя не нашел, — объясняет Нил, — и в чем тогда вообще, блять, смысл? Но Эрика говорит, что это бред и мне нельзя больше так думать. — Он немного перекладывает подбородок, чтобы видеть, как дергается уголок губ Эндрю. — По-моему, Эрика права, — произносит Эндрю минуту спустя. — Я считаю, что события твоей жизни были беспросветным пиздецом, и даже если сейчас ты в порядке, тебе вовсе не обязательно приписывать это говнозаслугам твоей семейки и Морияма. Нил кривится. — Но ведь это не просто что-то из серии типа «я поправился и пошел заниматься своей херней», это все напрямую привело меня к нашей встрече Эндрю отмахивается, прерывая Нила: — Я бы все равно тебя нашел, не приписывай это их заслугам. — В каком смысле? — В том смысле, что я бы нашел тебя, даже если бы ты не приехал в Пальметто. — Нашел… Я вообще-то о том, что ты бы даже не знал о моем существовании. Я бы едва ли удостоил тебя мимолетной мысли. И от этого становится жутко. — Я понимаю условия задачи, — спокойно произносит Эндрю, — и я говорю тебе, что все равно нашел бы тебя. — Ты бы даже не знал, где искать. — Имей хоть каплю веры, — наставляет его Эндрю. — Я бы тебя нашел. — Я атеист! — Я не прошу тебя верить в бога, я прошу тебя верить в меня. — Что, зовешь богом себя? Эндрю тянется назад, чтобы погладить Нила по голове. — Нет такой вселенной, где мы не оказались бы вместе. Нил хмурится. Это похоже на жульничество. Утешает, но все равно ощущается как жульничество. — Это жульничество. — Смотри. Если бы твои родители не были уродами, ты бы, скорее всего, все равно играл в экси, а поскольку ты повернутый, мы бы все равно пересеклись на поле. Понимаешь? — Но для этого нужно, чтобы твоя жизнь была ужасной, и это неприемлемо. — Нет, не нужно. Может, я и так стал бы играть в экси. Вообще-то, не будь я таким разъебанным, я бы, возможно, раньше признал, что мне это нравится, и оказался бы на поле еще до тебя. — Но если бы наши жизни сложились иначе, мы бы, наверное, вообще не играли в экси. Эндрю пожимает тем плечом, на котором не лежит лицо Нила. — Тогда, наверное, мы бы встретились, играя в бейсбол. — Нет. Эндрю улыбается, всего на секунду. — Капризный ты. — Может быть. — Зачем тебе обязательно быть благодарным своим родителям за меня? Разве ты не можешь быть благодарен мне за меня? — Это Эрика сказала. — Тогда почему мы ведем этот разговор? Слушай свою терапевтку. Нил вздыхает. — Дело не в… это прозвучит грубо. Дело не в тебе самом, какой ты есть, а в том, что мы нашли друг друга в то время, когда смогли друг друга удержать. Если бы мы встретились другими людьми, мы бы вообще влюбились? Эндрю хмыкает. — Иными словами, то, за что ты благодарен своему прошлому — это не я, а тот факт, что мы стали людьми, способными любить? — Да. — Тогда будь благодарен нам за нас. Ни одна из наших семеек не готовила нас к отношениям, но мы все равно построили их, верно? Не благодаря им, а вопреки. — И это Эрика тоже сказала. — Опять же, молю тебя: слушай свою терапевтку. — Мне не нравится, что тут нет первопричины, — жалуется Нил. — Это слишком большое везение. Слишком много шансов нам разминуться. — Но именно так все и было, — подмечает Эндрю. — Это просто… реальность. Не жди, что я помогу тебе от нее сбежать. Нет никакого высшего разума, который двигает нас как фигурки и следит, чтобы все закончилось хорошо. Есть только мы. И мы охуенно круто со всем справились, если не считать того, что ты только что заставил меня повторить все слова твоей психотерапевтки. — Мне нравится слушать, как ты говоришь, — возражает Нил. — Я могу говорить и о других вещах. Нил трется носом о шею Эндрю. Ему не нравится, когда в его собственных руках сосредоточено столько контроля над собственной жизнью. Кажется, при таком раскладе он стопроцентно обречен все просрать. И от этой мысли земля уходит из-под ног — а это полный бред. Не то чтобы он верил в бога. У него бывали кое-какие занимательные мысли о судьбе и вселенной, но на самом деле он не верит в рок. Или в удачу. Или в бога. А значит, остаются только он, он и Эндрю, и все остальные идиоты на этой планете — и, если подумать, в этом как раз куча смысла. Конечно, все катится в пизду, ведь это просто люди творят всякую хрень. С другой стороны, все хорошее тоже исходит от людей. Уж Эндрю-то Нил точно может записать на свой счет. Это хорошая отправная точка. — Ладно, — выносит вердикт Нил. — Я согласен с тобой и Эрикой. — Спасибо. А теперь слезь с меня на три секунды, нужно убрать сэндвичи в холодильник. — Я бы поел прямо сейчас, — говорит Нил. Эндрю приподнимает бровь: — Уверен? Нил пожимает плечами: — Мы обсудили тотальный ментальный срыв, который я должен словить, когда найду кости мамы, потом поговорили о доверии, а потом о том, что я должен благодарить тебя за тебя. Особо не из-за чего расстраиваться, если честно. Как думаешь, девочки захотят навестить могилу своей матери? Эндрю передает Нилу его сэндвич и садится за стол. — Их бабушка с дедушкой в любом случае знают, где она похоронена. — Нам еще нужно как-то избавиться от них на время, чтобы забрать копии их свидетельств о рождении. Это не связано, — добавляет Нил, поймав взгляд Эндрю. — Я не предлагаю отправить детей одних на кладбище к матери, пока мы поедем в суд. Я просто к слову. Нам нужно сделать два дела меньше чем за сутки — что, если мы съездим в суд, пока они будут говорить с Юн? — Да, — соглашается Эндрю. — Да, да. Хорошо. Нам в любом случае стоит уйти из номера, чтобы они спокойно поговорили. А мы пока осмотримся. Закажем свидетельства о рождении. — Закажем? — Обычно нельзя просто так взять и получить копию свидетельства о рождении, — говорит Эндрю таким тоном, будто это очевидно. — Почему нет? У них что, ксерокса нет? Эндрю пожимает плечами: — Понятия не имею. Если честно, мы, скорее всего, можем просто… связаться с судом. Не думаю, что нам обязательно ехать туда лично. — Так, наверное, реально будет проще, — соглашается Нил. — А зачем мы вообще планировали ехать лично? Эндрю снова пожимает плечами: — Ты так сказал, а я не стал спорить. — О. Спасибо. — Без проблем. Они переходят в гостиную. Заказывают копии свидетельств о рождении детей. Проще простого. Оформляют доставку на квартиру Ваймака — он в любом случае будет дома, когда их привезут, — и Эндрю пишет Ваймаку, чтобы предупредить.       Обожаю быть дедушкой для 18 миллиардов детей, — пишет Ваймак.       Мы знаем, — отвечает Эндрю. Чуть позже возвращаются девочки и присоединяются к Нилу и Эндрю в гостиной. — Как школа? — спрашивает Эндрю. Они пожимают плечами. Эндрю понимающе кивает. — У нас к вам вопрос. Натали и Пейдж ждут. — Вы хотите навестить могилу мамы, пока мы будем в Колорадо? — Да, — немедленно говорит Натали. — Мы не знаем, где она похоронена, — говорит Пейдж. — А. Можно спросить у бабушки с дедушкой. — Мы же там всего на один день, да? — уточняет Натали. — Надо оставить это на самый конец. Мы после этого будем выглядеть просто ужасно. — Стоит купить целую коробку бумажных платков, если честно, — соглашается Пейдж. — И если мы будем говорить с Юн — это же будет в самом начале, типа, так что все нормально. Нам просто нужны платки. Нил изо всех сил старается не кривиться. Конечно, они расстроятся, когда увидят могилу матери, но Нил-то не такой, как они. У Нила почти нет чувств. У него подобных проблем не возникнет. Но. — Уже пишу бабушке, — говорит Натали. — Мы, ну… вы все равно наши папы, — подбадривает Пейдж, явно пытаясь их успокоить. Нил даже не осознавал, что ему требовались какие-то заверения на этот счет. — Мы, типа, не собираемся возвращаться к Патрику. — Мы знаем, — говорит Эндрю. — Не волнуйтесь. — Ладно, — соглашается Пейдж. На следующий день девочки идут на терапию — как и Эндрю — и возвращаются домой со свежими знаниями о том, как справляться с горем, как медитировать, и целыми трактатами о том, как проживать скорбь и позволять себе плакать. Они выглядят как-то странно воодушевленно из-за всего этого. Они же не могут всерьез радоваться поездке на могилу матери. Ну, может, и могут. В конце концов, они там никогда не были. Да и вообще, что Нил в этом понимает? Может, они просто нервничают и это выражается как воодушевление. Может, сами не знают, что чувствовать. За этот вечер он не меньше трех раз ловит взгляд Пейдж на часах эмоций, которые висят на кухне. Но ни одна из них не предлагает отказаться от поездки. На следующий день звонок в дверь раздается рано утром. Эндрю открывает. Аарон даже не утруждает себя приветствием. — Он помешался на заколках для волос, — бросает он, заталкивая Фредди внутрь. — Удачи. Пока! — Чего, и это все? — спрашивает Эндрю, но Аарон уже на полпути к своей машине. Нил смотрит на Фредди. Переключается на немецкий. — Как дела, мелкий? В волосах у Фредди нацеплено столько заколок, сколько, по мнению Нила, его голова вообще не должна была выдерживать. Наверное, от такого веса у него должна затекать шея. И тем не менее. И тем не менее, Фредди сжимает в руках целый пакет, набитый заколками Фредди поднимает глаза на Нила — его взгляд выражает больше угрозы, чем любой другой, который Нилу когда-либо приходилось на себе ловить, — и протягивает одну заколку, чтобы Нил мог ее видеть. — Красивая заколочка, — говорит Нил медленно, контролируя голос, мягко, словно пытается успокоить дикую лошадь. — Спасибо, — вежливо отвечает Фредди, вытягивает обе руки вверх и подпрыгивает. Он промахивается мимо волос Нила на добрый километр и в итоге просто хватает его за руку и тянет на себя. — Наклонись! Наклонись! Вот на какие жертвы Нил идет, чтобы его муж и деверь поддерживали нормальные отношения. Но ладно, хотя бы не без боя. — Ты хочешь прицепить заколки мне на волосы? — спрашивает Нил. — Да! — скандирует Фредди, подпрыгивая. — Да! Да! — Сначала нужно спросить. Всегда важно спрашивать, прежде чем что-то сделать. Помнишь? Фредди вздыхает — абсолютно взрослым вздохом. А затем выпрямляется и кивает: — Ты хочешь, чтобы я прицепил заколки тебе на волосы? Нил мог бы из чистого упрямства войти во вкус и сказать «нет». В конце концов, это следующий шаг в уроке про согласие — научиться принимать отказ. Но. Это порадует Фредди, а Нилу, в общем-то, плевать. — Да, — говорит он, опускаясь на колени. — Тогда зачем мне надо было спрашивать? — нетерпеливо интересуется Фредди, у которого сбился весь настрой на миссию — Потому что «да» — это важно, — объясняет Нил. — Иначе ты не узнаешь, хочу я заколки или нет. Фредди прыгает на месте, разворачиваясь по кругу. — Ладно, — соглашается он, а затем тянется к Нилу и чуть не выдирает ему целый клок волос. Нил перехватывает его запястье. — Фредди, больно. — Что? — Если ты тянешь меня за волосы, мне больно. — Я заколку цепляю, — говорит Фредди. — Можно прицепить заколку, не дергая меня за волосы, — терпеливо произносит Нил, отпуская запястье Фредди. Какое же оно крошечное. Он и сам очень маленький. Конечно, обычного размера для своего возраста, но… все равно совсем кроха. — И если ты делаешь кому-то больно, всегда нужно остановиться и перепроверить, нормально ли человеку то, что ты делаешь, потому что он, возможно, захочет прекратить. — О, ладно, — соглашается Фредди. — Хочешь, я остановлюсь? — Ты можешь вставить заколку, но делай все аккуратненько, — решает Нил. — Аккуратненько, — повторяет Фредди. Он бережно, максимально бережно выбирает клок волос Нила и защелкивает на нем заколку. — Я аккуратненько. Видишь? — Ты был очень аккуратен, — соглашается Нил. — Спасибо. — Пожалуйста, — с гордостью говорит Фредди, а затем топает мимо Нила, направляясь прямиком к Эндрю. Нил чуть спину себе не ломает, разворачиваясь так быстро, что едва не преодолевает звуковой барьер, лишь бы полностью увидеть всю эту сцену. Фредди тянется вверх, сжимая в маленькой, непонятно почему липкой ручке заколку с ярко-оранжевым — явно остатки былой черлидерской жизни Кейтлин. — Хочешь, я прицеплю тебе заколку в волосы, дядя Эндрю? Нил просто в колоссальном восторге от этой формулировки. Если бы Фредди спросил, можно ли ему прицепить им заколки, ответом, конечно, было бы «да», потому что он ребенок, а это просто заколки. С другой стороны, вопрос «ты хочешь, чтобы я прицепил заколку тебе на волосы» требует от Нила и Эндрю прямо-таки заявить о своем обожании заколок для волос и о том, насколько они вообще абсолютно точно не против, чтобы маленький ребенок их туда пристраивал. Эндрю косится на Нила. Взгляд Эндрю говорит: «это чистейшая форма человеческого страдания». Подергивание брови Нила отвечает: «помнишь, как ты решил отказаться от наших выходных на все лето, чтобы мы могли смотреть за ним?». — Да, — говорит Эндрю, приседая на корточки и наклоняя голову вперед. — Аккуратненько, — произносит Фредди тоном успокаивающего родителя, выкроив секунду, чтобы похлопать Эндрю по голове, прежде чем выбрать прядь волос и защелкнуть бантик. Эндрю смотрит на Нила. О да. Вот она — истинная любовь. Истинное счастье. Истинный смысл жизни. Все человечество существует ради того, чтобы маленькие дети с полным отсутствием чувства прекрасного цепляли бантики на волосы мужчинам, которые ненавидят саму эту концепцию. Если бы Нилу в детстве разрешили прицепить бантик на волосы Натана, все семейство Морияма, скорее всего, вымерло бы на месте, уничтоженное столь идеальным проявлением абсолютной невинности. Фредди бросает один взгляд на Эндрю и начинает хлопать в ладоши, пребывая в восторге, в абсолютном восторге. — Еще одну? — спрашивает он. — Хочешь еще одну? Нил опускает голову, беззвучно содрогаясь в конвульсиях от смеха, и ситуация становится только хуже, когда Эндрю — буквально мертвый внутри — отвечает «да». Нил поднимает глаза, заслышав щелчок заколки, и… И все, он кончается. Его выносит. Это ярко-голубая бабочка на пружинке. Пресвятые огурцы. Фредди смотрит на Эндрю и смеется. — Может, хочешь прицепить Нилу вторую тоже? — спрашивает Эндрю. — Да! — выдает Фредди, покачиваясь. Он семенит к Нилу. — Еще? — Да, — соглашается Нил. Он давит в себе смех, чтобы не шевелиться, пока Фредди выбирает красно-бело-синий бантик. С какого перепугу Эндрю досталась ленточка цвета Лисов, а Нил обязан быть патриотом? Это как-то несправедливо. Они много бегают. Много приседают, чтобы Фредди мог нацепить еще больше заколок им на волосы. Потом Фредди решает поиграть в прятки, что на долю секунды пугает, пока они не вспоминают, что в их доме прятаться особо-то и негде. Все, что им нужно делать — притворяться, будто они не видят Фредди, который лежит на полу между диваном и журнальным столиком; они могут совершенно спокойно сидеть на диване, закинув ноги на столик, и расслабляться, главное — продолжать вслух рассуждать о том, что они никак не могут его найти. Быть невидимым и неслышимым — это, судя по всему, любимое занятие Фредди; он заливисто хохочет каждый раз, когда Эндрю и Нил говорят, что не могут его найти. Возможно, он просто ржет над тем, как у Эндрю волосы торчат во все стороны из-за заколок. Хоть кто-то ведь должен над этим смеяться — Нилу нельзя, потому что если он начнет, Эндрю поржет над ним в ответ. В конце концов, уже под конец дня, возвращается Аарон. К этому моменту идет третий час самой долгой в мире игры в прятки, которую Нил и Эндрю бросают только ради того, чтобы впустить Аарона — ему ведь, в конце концов, пора забирать свое чадо. Аарон бросает один взгляд на Нила и Эндрю, и на его лице расплывается блаженная ухмылка. Он прикрывает глаза, прижав руку к груди в полном экстазе. — Я обожаю своего сынишку, — заявляет он. — Пока он живет в моем доме, к Фредди всегда будут относиться как к королю. Где он? Где же мой сын? Где мой любимый мальчик? — Полагаю, он под столом, — говорит Нил. Хихиканье из кухни подтверждает, что Нил прав. — Мы играли в прятки, — добавляет Нил. — Не хочу прерывать вашу игру, — говорит Аарон. — Я могу уйти, зайти попозже… — Не-е-е-е-е-е-е-Е-Е-Е-Е-ЕТ, — смеется Фредди из-под стола. Аарон ухмыляется. — Ну, раз уж я не могу найти Фредди, мне, видимо, стоит просто оставить его здесь. — Под столом! — кричит Фредди. — Папуль, под столом! — Ну, я не знаю, под каким именно столом, — говорит Аарон. — Или где этот стол вообще находится, так что… — На кухне! — И ты даже не притворишься, что не слышишь его? — спрашивает Эндрю. — Ты хочешь, чтобы он орал еще громче? — тихо уточняет Аарон, поворачивая в сторону кухни. — Правда-правда? — спрашивает он уже чуть громче, заходя на кухню. — Да! — говорит Фредди. — Ладно, — соглашается Аарон, наклоняясь, чтобы заглянуть под стол. Фредди бросает на него один взгляд, визжит и выбегает наружу с другого конца стола. Поняв, что с той стороны комнаты выхода нет, он несется вокруг стола, пытается увернуться от Аарона, но безуспешно — Аарон когда-то играл в защите и, судя по тому, с какой скоростью он отрывает Фредди от пола, мог бы вполне играть и сейчас. Фредди вопит так громко, что у Нила едва не лопаются перепонки, вскидывает руки в воздух и хохочет, пока Аарон кружит его. Аарон зажимает Фредди под мышкой, как скатанное одеяло, так что у того только руки и ноги болтаются. — Готов ехать домой, малыш? Фредди растопыривает руки и ноги, как морская звезда. — Да. — Хочешь забрать заколки обратно? — спрашивает Нил. Фредди кивает. Эндрю уже вовсю вытаскивает их из волос. У них уходит пара минут, чтобы собрать их все, но в конце концов Нил и Эндрю скидывают свои заколки обратно в пакет. Эндрю протягивает его Фредди, который забирает пакет и начинает махать им во все стороны. — Устал, дружок? — спрашивает Аарон. — Спатки хочу, — соглашается Фредди. — Отлично, — говорит Аарон. — Спасибо, — бросает он Эндрю и Нилу. — Увидимся в понедельник? — Ага, — соглашается Эндрю. — Как там у Фредди успехи с немецким? Это будет первый год, когда он сможет поговорить с Анджелой. — Если честно, примерно так же, как и с английским, — отвечает Нил. — Если не считать слов, которых он еще не знает. Он проведет неделю с Анджелой и вернется, вообще не понимая, где какой язык. Аарон кривится: — Да уж, я без понятия, как мы собираемся удерживать хоть какое-то разделение языков в этой поездке; как минимум, он будет видеть, что вы говорите с Натали и Пейдж по-английски, если только их немецкий не продвинулся реально хорошо. Хотя, думаю, некоторое время в Германии пойдет им на пользу. — Может, если они будут слушать Анджелу, это поможет, — оптимистично предполагает Эндрю. — Поможет им понять. — Страдание? — спрашивает Аарон, когда Эндрю замолкает. — Типа того, — соглашается Эндрю. — В любом случае, вылет ранний. К счастью, любимые дяди Фредди будут рядом и помогут его развлечь, — жизнерадостно заявляет Аарон. — Я боюсь высоты, — немедленно говорит Эндрю. — Значит, его развлечение станет для тебя отличным отвлекающим маневром, — Аарон остается непреклонен. — Я умру, — говорит Эндрю. — Не умрешь, выживешь. В конце концов, вы же приемные родители, нет? А что, если вам дадут младенца? — Мы не потащим младенца в Германию, — отвечает Эндрю. — Это же не первый твой раз в самолете с ребенком, — парирует Аарон. — Что, теперь, когда я знаю, что тебе можно его доверить, вдруг возникла проблема? — Проблема, — говорит Фредди. — Разве у нас есть проблема? — спрашивает его Аарон. Фредди качает головой. — Ну вот и ладно. Мы поехали. Увидимся в понедельник, — бросает Аарон, махая рукой на выходе из двери. — До встречи, — отвечают ему вслед Нил и Эндрю. Натали и Пейдж успевают спуститься уже на полпролета по лестнице к тому моменту, как Эндрю закрывает дверь, — они искренне рады наконец-то существовать за пределами своих комнат теперь, когда Фредди уехал. Этот мальчик вырастет с мыслью, что у него вообще нет двоюродных сестер. — Мы тут готовимся к перелетам, — объявляет Пейдж. — Составляем список карточных игр, в которые можно играть в совсем маленьком пространстве. На данный момент у нас, типа, остался только «Поймай рыбку». — А еще я до смерти боюсь турбулентности, — делится Натали. — Если начнет реально трясти, все закончится просто игрой в «52 карты — подними все». — В самолете наверняка можно заняться кучей других вещей, кроме карт, — замечает Эндрю. — Ну, то есть да, но это же… девять часов в одну сторону, десять часов до Денвера, потом на машине до Аризоны, а потом еще несколько часов обратно домой. Мы же просто все свои книги перечитаем, а залипать в экраны телефонов все время не хочется, глаза заболят, — аргументирует Пейдж. — Да и спать бесконечно мы тоже не сможем. Нил подталкивает Эндрю: — Как насчет того, чтобы выдать им один из рождественских подарков пораньше? — Я думала, мы решили так не делать? — спрашивает Натали. Брови Эндрю дергаются — он понял. — Мы можем предложить, — решает он. Нил кивает. Поворачивается к детям. — Мы просто никак не могли выбрать: купить вам книги самим или просто привезти вас в книжный, чтобы вы выбрали их сами, — объясняет он. — И мы решили, что идея с магазином все-таки лучше. Хотите съездить туда прямо сейчас, вместо того чтобы ждать возвращения домой? Так у вас будет больше книг в дорогу. Натали начинает хлопать в ладоши, умоляюще глядя на Пейдж, но в этом нет нужды — Пейдж уже вовсю прыгает на месте, явно в полном восторге от этой затеи. — Можно-можно, — соглашается Пейдж, пытаясь звучать спокойно. — А когда мы поедем? Может, в пятницу после школы? — Идет, — соглашается Эндрю. — Заехать за вами? — Да, — соглашается Пейдж. — А сколько книг нам можно купить? — спрашивает Натали. Самая жизненно важная информация. Нил смотрит на Эндрю. Эндрю пожимает плечами: — Да сколько хотите, если честно. Надо бы купить вам книжные шкафы. — Но, наверное, не прямо сейчас, — замечает Пейдж. — Мы же скоро переезжаем. Эндрю задумчиво кивает: — Может, сделаем встроенные. — Может, вы и себе какой-нибудь возьмете, — добавляет Натали. — Вместо того чтобы использовать журнальный столик. — А что не так с журнальным столиком? — оборонительно уточняет Нил. — Для этого там внизу и сделана эта вторая маленькая полочка. Частично для ног, частично для стопок книг. — Нет, не думаю, что это так работает, — говорит Натали. — По-моему, она предназначена для всяких штук для журнального столика. — Каких еще штук для журнального столика? — спрашивает Эндрю. Пейдж пожимает плечами: — Штук, которые держат на журнальном столике. — Например? — подталкивает Эндрю. — Что, по-вашему, нам стоит туда положить? Мы можем добавить это в список интерьерных покупок, когда переедем. Сделать частью нашего шоппинга по декору. Пейдж и Натали обдумывают это. — Вазочку с конфетами, — решает Натали. — Даже необязательно с какими-то крутыми. Но раз уж мы богатые, то конфеты должны быть классными. — А еще свечу, да? — добавляет Пейдж. — И подставки под кружки нам тоже нужны, — выносит вердикт Натали. Эндрю кивает: — Возвращаясь к конфетам. Что считается классным? Мы собираемся заполнить эту штуку «Годивой»? — «Годивой»? Ну уж нет, — фыркает Натали. — Я думала скорее о «Риз». — Они считаются за классные? — Я не говорила «дорогие», я сказала «классные», — подчеркивает Натали. — Ты сказала, что тот факт, что мы богатые, будет иметь значение, — говорит Эндрю. — Ну да, в том смысле, что у нас будет безлимит на конфеты. — Это правда, — соглашается Эндрю. — Значит, нам нужны конфеты, свечи и подставки под кружки? — Выходит три пункта, — торжественно говорит Пейдж. — И книжный шкаф. Господи, нам придется наводить там порядок. — Да, — говорит Натали. — Никаких больше стопок, — поднимает руки Пейдж. — Все будет аккуратно. — Это вас беспокоило? — спрашивает Нил. — Не то чтобы беспокоило, просто… типа, вы же можете просто взять и купить книжный шкаф, — говорит Пейдж. — Просто… вы реально можете его купить. Вы живете так, будто этот дом временный. — Так и есть, — отзывается Эндрю. — Мы переезжаем через несколько месяцев. — Но когда вы переберетесь туда, вы же, скорее всего, больше не съедете, да? — спрашивает Натали. — Будет очень неловко, если кто-то из нас съедет, — осознает Нил. — Дома ведь будут соединены. — Пришлось бы избавляться от этой фишки, — соглашается Эндрю. — Но да, как только мы окажемся там, это, вероятно, будет надолго. — Так что можете начинать жить так, будто это ваше постоянное место, — говорит Пейдж. — Вы тоже можете, — отвечает Эндрю. Пейдж пританцовывает: — Ага! Можно уже начать готовить ужин? — Выбирай музыку, — говорит Нил. — На шаг впереди тебя, — отзывается Пейдж, уже уткнувшись в телефон. Она выбирает что-то энергичное и пританцовывает, идя, на кухню, держа телефон над головой для лучшей акустики. Нил и Эндрю готовят еду для своих детей, танцуя вместе с ними, когда не нужно следить за готовкой, на этой кухне, которая так долго и исправно им служила. И в груди у Нила разливается легкость, подсказывающая ему, что все обязательно будет хорошо.