Nazi Alert. Remake

      Конец января 1950 г.       Освенцим, Польша.

***

      На передовой авиационной базе Красной Армии в Польше кипела большая работа. Рано поутру гигантский прямоугольник площадью в шестнадцать гектаров гудел, словно улей, несмотря на все известные риски. Генерал авиации Иван Костромитин — хозяин означенной базы — готовился к будущим рейдам в условиях строжайшей секретности. Фашистские параноики, осознавая неизбежность возмездия, просматривали многие десятки километров вокруг себя, и любой намёк на присутствие «красных» заставил бы их скрыть свои преступления раньше, чем освободители пришли бы на место. При таком раскладе Костромитину пригодился опыт маскировки Москвы и Ленинграда в первые годы войны: все без исключения объекты были заставлены фанерой и завешены полотнищами, отчего они стали практически неотличимы от окружающей природы. Открытыми остались только доты и зенитки; учитывая снижение активности панцерваффе, русские уменьшили количество пушечных турелей. И это было вполне объяснимо: под конец 1949 года польские леса стали проклятым местом для вражеских танкистов. Партизанское движение сделало доселе грозные полчища «Тигров» и «Пантер» абсолютно бесполезными в этих краях, что заставило фашистов изыскивать другие средства борьбы с нарастающим сопротивлением.       На эту же базу со стороны советской границы двигался один блистательный командир РККА. Он до сих пор не отошёл от увиденных в Корее ужасов, связанных с бесчеловечными опытами японских империалистов. Но Наш Герой ясно представлял себе, что настоящий кошмар ещё впереди, и положить конец оному — его главная задача на сей момент. Оглядывая из кабины ЗИС-5 окружающий мир, он смотрел только вперёд — где, чёрт побери, головная база?! Чем дольше он был в пути, тем чаще он терял терпение и тормошил водителя:       — Сколько нам ещё ехать до Костромитина? Я больше не могу терять время!       — Товарищ командир, терпение! Мы едем на полной скорости, вокруг никого нет, — не уставал повторять шофёр.       Наконец, без десяти минут одиннадцатого наш блистательный командир появился на авиабазе. Людям Костромитина даже не понадобилось спрашивать документы — настолько хорошо они теперь знали его в лицо. Наш инкогнито сразу нашёл командный пункт, но у дверей его впервые остановил часовой и потребовал документы.       — Я к товарищу Костромитину на 11 часов, — сказал командир.       — Мне всё равно, покажите ваши документы, — бесстрастным голосом ответил красноармеец. — Пропускной режим един для всех.       Вдруг за спиной солдата заскрипела дверь, и из проёма вышел сам генерал. Часовой тут же услышал из его уст:       — Товарищ ****, вы что, забыли? Сам Сталин сделал для него исключение. Этот офицер — наша надежда!       Командир, который уже потянулся ради приличия в карман шинели, беспрепятственно прошёл внутрь. Генерал, видя решительный настрой коллеги, не стал провожать его до комнаты, а решил остановиться прямо у входа.       — Текущая ситуация не поддаётся никакому описанию, — начал говорить авиатор, расставляя акценты в ключевых словах настолько чётко, что наш инкогнито слегка вздрагивал. — В двадцати километрах к западу отсюда — Освенцим! Целых пять лет Польша задыхалась от дыма его печей. Целых пять лет миру казалось, что это навсегда. Но сейчас мы отсчитываем последние часы до конца этого кошмара. Фашисты трясутся, как в лихорадке, пытаясь замести следы преступлений.       — Эх, не тому нас попы учили, не тому! — вздохнул командующий. — Если бы они дожили до наших времён, чтобы увидеть ЭТО… Я не знаю, что стало бы с религиями.       — Именно! Библейский ад — это просто баня в сравнении с Освенцимом. Но у нас мало времени. С каждым освобождённым километром гитлеровцы всё более ускоряются с уничтожением лагеря вместе с контингентом. Чтобы никто не помешал им, они заслонились толстыми стенами и пушками всех калибров. Несмотря на всё это, Сталин приказывает спасти всех узников, кого только можно, и не дать немцам уничтожить лагерь полностью. Нельзя допустить, чтобы немцы утащили в могилу свои страшные тайны. Мир должен знать преступления фашистов, если не хочет вновь сойти с ума.       — Кроме того, я слыхал от сбежавших узников, что помимо бесчеловечных опытов в концлагере имеют место другие явления, необъяснимые с точки зрения науки, — добавил командующий.       — Это вы сейчас о чём? О нежити из детских страшилок?       — Так точно.       — То же самое я слышал два раза в фильтрационном лагере от наших товарищей, бежавших оттуда. Я очень не хочу, чтобы россказни западных союзников оказались правдой, но если это случится — будьте беспощадны. Спасите всех, кого сможете, из лап оккультистов. И не забудьте сохранить доказательства для потомков. Удачи!

***

      Самый страшный концлагерь располагался неподалёку от старинного польского городка Освенцим. Последний сам по себе не обладал высокой стратегической ценностью, но одно лишь присутствие «фабрики смерти» превращало его в неприступную крепость, достойную самого Берлина. Гитлеровцы использовали каждую гражданскую постройку как укрытие; нередко они ставили пушки и огнемёты прямо на улицах. Даже без крупнокалиберных «вундервафель» они имели все шансы отразить любую атаку.       У русских не было другого способа достичь концлагеря, кроме как прорваться через город. К счастью, разведка обнаружила несколько наименее защищённых участков на востоке Освенцима. Кроме того, на севере был замечен аванпост, снабжавший передний край боеприпасами и медикаментами. Каждые несколько часов оттуда направлялась колонна грузовиков в сопровождении БТР и ЗСУ — немцы смертельно боялись внезапной атаки партизан либо Красной Армии. Этот маршрут, решили «красные», суть наиважнейшая артерия, которую необходимо перерезать.       Первым делом Наш Герой развил стремительное наступление на востоке. На окраине города стояли два пустых полуразрушенных дома, накануне сожжённых фашистами в отместку за серию партизанских вылазок. В условиях войны с внешним врагом фрицы сочли их непригодными для стрельбы из укрытия, но вряд ли так думали красноармейцы. Комиссар Николай Бабченко разместил свой отряд в руинах первого дома. Солдаты обосновывались практически на голом месте, остатков пола под ногами едва хватило на пятерых.       — В тесноте, да не в обиде, — сказал Бабченко, уставившись из оконного проёма на противную улицу, и тут же обратился к одному из солдат: — Скирдин, сможешь попасть бутылкой в то окно?       Красноармеец Антон Скирдин, занявший позицию слева от Бабченко, осторожно выглянул из окна и сказал:       — Не смогу, слишком далеко. Придётся так их доставать.       — Товарищ командир, они повсюду! Снимут нас раньше, чем мы их, — добавил стрелок Ягнятев.       Тем временем фашисты, насмехаясь над выбором «красными» укрытий, бросили в бой огнемётчиков. Но не тут-то было! Под крик Бабченко «за Родину!» солдаты открыли шквальный огонь. Гренадёр Константин Сенкевич сделал прицельный бросок гранаты под ноги ведущему огнемётчику, который теперь был вынужден ползти, превозмогая боль. Скирдин добил врага прицельной очередью из ППШ; из пробитого баллона взметнулась горящая смесь, серьёзно ранив ближайших солдат. Немцы были вынуждены отойти и вызвать подкрепление.       Отчаяние русских, которые прямо сейчас отбивали контратаку, казалось полным безумием. Любая шальная пуля могла выбить большой кусок бетона и оголить и без того хилый заслон, но лишь каким-то чудом здания держались. Комиссар Александр Шатаев, чей отряд расположился в соседнем доме, заставлял солдат постоянно менять позиции — так он намеревался сбить с толку немецких огнемётчиков. Когда последние показывались совсем близко, Шатаев чуть ли не за шкирку выводил бойцов на другое место, чтобы струя пламени не достала никого из них. Такое затягивание времени помогло отряду: пока Шатаев сотоварищи водили за нос фашистов, в здание зашли ещё трое бойцов, которых командование специально приберегло для этого случая. Заигравшийся в прятки огнемётчик не сразу отреагировал на новых «гостей» и был изрешечен из автоматов в упор, а затем комиссар сделал контрольный выстрел в ранец. Лишившись сильнейшего солдата в своей группе, немцы тоже не стали рисковать и отошли на другую сторону улицы.       Параллельно «красные» прощупывали оборону с помощью танков. Увы, эта попытка не закончилась ничем: немцы заблаговременно расставили противотанковые мины на дорогах. Но приставлять к каждому танку скаутов русские не могли: немцы заполонили абсолютно все здания в округе, и любая попытка обнаружить скрытую угрозу мгновенно была бы пресечена выстрелом из окна. С другой стороны, удалось разведать точное количество огневых точек, усиленных солдатами с «Панцершреками». Только на юге Освенцима таковых насчиталось одиннадцать штук. Зачистка каждой из них стоила бы крупных сил, которыми «красные» пока что не располагали, что заставляло их скрипя зубами топтаться на месте и накапливать силы для решающего удара.       Что до генерала Костромитина, то он изначально не давал покоя немцам ни на земле, ни в небе. Перед пилотами Пе-2 он поставил задачу — обработать строящиеся позиции противника в центральной части города. Эскадрилья штурмовиков направлялась на юг, где было обнаружено скопление лёгкой техники противника. Предвидя мощную воздушную поддержку люфтваффе, он поднял в небо истребители. Но до поры до времени его орлы не трогали колонну снабжения: Костромитину ни к чему было прогонять лётчиков через мясорубку «Вирбельвиндов».       — На севере слишком много зениток! — сказал он по радио Нашему Герою. — Товарищ, только вам под силу разобраться с ними. Найдёте лазейку?       На это наш блистательный командир мог только промолчать. Он выявил точку в обороне противника, где напор «панцершреков» казался наименно ощутимым, и вновь провёл туда танки при поддержке артиллерии. Дивизиону «Зверобоев» под командованием Ивана Бартенёва была отведена ведущая роль в прорыве укреплённых позиций.       — Учтите — в городских боях артиллерии придётся туго, — предупредил Костромитин.       — Они у меня снайперы, волноваться не надо, — хвастливо заявил командир.       Наш Герой доказал на деле мастерство своих «снайперов». В тот момент немцы перестали брезговать орудиями убийства и вывели на арену танковую колонну во главе с «Тигром». Экипаж Бартенёва метко сразил тяжёлый танк, а затем приступил к дальнобойному обстрелу наступающих фашистов. К добиванию подключились советские танкисты. Группа Т-34 под управлением Василия Маковского приняла встречный бой с «Пантерами». Танкистам пришлось воевать, будучи загнанными в узкие улочки, так как чрезмерная концентрация «панцершреков» не позволяла им развернуться во всю ширь. Но и провести туда солдат с «молотовыми» не представлялось возможным: в секторе орудовали снайперы, что также исключало возможность немедленной зачистки.       Тем не менее «красные» вышли победителями из этой стычки. Артиллеристы Бартенёва посодействовали в разгроме танковой группы; сам лидер группы записал на свой счёт одну подбитую «Пантеру». Маковский принял на себя основную массу вражеских снарядов и пал смертью храбрых, но его жертва позволила остальным экипажам продержаться дольше. Лишь после этого командование смогло отрядить дополнительные группы солдат для последующего занятия пустующих зданий…       Командующий не оставлял надежды найти слабое место в тылу противника. Ему удалось заручиться поддержкой польских партизан, которые согласились помочь в разведке труднодоступных районов. Наш Герой всерьёз рассчитывал на энтузиазм подпольщиков, одержимых жаждой мести за миллионы убитых и замученных соотечественников. Мацей Собон, лидер партизанского отряда, собрал вокруг себя десяток вооружённых людей и обосновался на юге города. Вскоре после выхода на дело он сообщил командованию:       — Советую поспешить на юге, штаб. Немцы достраивают последние огнемёты на въезде в город. Если промедлите, потом придётся ой как туго!       — Пан Собон, сейчас ещё не время для быстрой атаки, — последовал ответ от генерала Костромитина. — Пока занимайтесь разведкой местности и не делайте резких движений. Товарищ ***** обеспечит вам стабильный поток новобранцев.       Собон хотел было высказать всё, что думает о советском командовании, но передумал. Ситуация и вправду не располагала к самоубийственным выпадам против фашистов. В конце концов, авторитет Нашего Героя признавали все без исключения, и любое не к месту сказанное слово неминуемо рассорило бы Собона и советского командующего. Мужественному, но не в меру горделивому поляку пришлось успокоиться и до поры ограничиться сбором разведданных…

***

      К вечеру русские смогли взять под свой контроль по одному кварталу на юге и востоке. Сопротивление оказалось куда упорнее, чем ожидалось: на тактику захвата жилых домов фашисты ответили усилением огнемётчиков и снайперов. Пехотная группа Николая Бабченко потеряла более половины личного состава, сам комиссар получил тяжёлое ранение и согласился на помощь медика только после того, как немцы отстали от последней занятой точки. В этом бою немало бойцов подали личный пример мужества и самопожертвования. Красноармеец Антон Скирдин в одиночку выкурил «молотовым» вражеского офицера, но был расстрелян с двух сторон из автоматов. Получивший тяжёлое ранение гренадёр Сенкевич выследил группу эсэсовцев, которые перемещались в один из домов, и с гранатой в руке дополз до входной двери. В момент его гибели разгрузка с гранатами взорвалась; Сенкевич забрал с собой двоих солдат, ещё четверо были тяжело ранены. Отряд Александра Шатаева был полностью перебит при столкновении с элитными эсэсовцами. С последними разобрались, только когда на улицы города вышли тяжёлые танки «Медведь». Специальные противобункерные снаряды решили проблему укреплённых зданий, но Наш Герой потерял все три танка, за что получил нагоняй от Костромитина.       «Красным» сопутствовал крупный успех на северном направлении. Пилоты ударной авиации с помощью серии обманных манёвров смогли уничтожить колонну снабжения. Костромитин предложил использовать вспомогательную базу, которая оставалась в относительной сохранности, и наш инкогнито снарядил инженеров для её захвата. Правда, довёл он задуманное до конца не сразу, а лишь после изнурительных боёв за укреплённые кварталы. В руки инженеров попало значительное количество материальных ресурсов, включая большую партию медикаментов.       — Лекарства выглядят совсем свежими. Не удивлюсь, если выяснится, из кого их делали, — сказал один техник из группы захвата.       — Это мы ещё посмотрим, — ответил ему второй инженер. — А сейчас займёмся-ка обороной склада.       Трофейная база превратилась в новый оборонительный рубеж «красных». На её отвоевание неприятель отрядил целый танковый батальон — видимо, настолько сильно он за неё цеплялся. Но и новые владельцы базы не дремали: на месте разрушенных турелей появились доты и пушки. Кроме того, воспользовавшись трофейными чертежами оборонительных сооружений, они поставили две огнемётные башни. Строители с большим энтузиазмом устанавливали зловещее оружие:       — Хорошее дело! Пусть немчура немного побудет в шкуре освенцимских узников.       — Столько лет немцы топили печи для ни в чём не повинных людей, теперь мы натопим их для немцев!       С каждым часом гитлеровцы всё глубже впадали в безумие. Они не стеснялись применять тяжёлую артиллерию против окопавшихся в зданиях русских. После полуночи «Хуммели» стали щедро осыпать русских снарядами всех типов. Солдаты опасались выходить на улицу без экстренной надобности, а подавлять позиции САУ с помощью лёгкой техники было нереально. Нашему Герою пришлось запрашивать воздушную поддержку, и Костромитин откликнулся на его просьбу. После ликвидации самоходок советские пехотинцы смогли продвинуться вперёд.       А чуть позже по узким улицам города загрохотал сверхтяжёлый «Маус». Гусеничный монстр привлекал внимание ярким светом фар; экипаж был полностью уверен в себе и не боялся никаких авианалётов. Даже будучи зажатым с двух сторон зданиями, «Маус» отнюдь не выглядел загнанной жертвой. Для пущего страха на него предварительно установили динамики, изрыгавшие звуки, от которых едва не разрывалось сердце. В сочетании с рёвом моторов и лязгом гусениц танк производил настолько устрашающий эффект, что неподготовленный человек автоматически превращался в парализованного овоща прямо на месте.       И всё же красноармейцы дали решительный бой. Танк удалось уничтожить только с помощью хорошо организованной засады «Зверобоев». Экипажи Ивана Бартенёва и Юрия Чернобаева выждали танк у выхода на улицу Ягеллы, за которую тогда шли ожесточённые бои. Когда «Маус» высунулся носом на эту улицу, бронебойщики дали синхронный залп по обоим бортам. Точным выстрелом Бартенёва сорвало вспомогательную башню, из-под которой тотчас вырвались языки пламени. Чернобаев добил «Маус» выстрелом в правый борт; танк навечно застрял на перекрёстке двух улиц.       Тем временем польские товарищи приняли пополнение, как и обещало командование. С подконтрольной РККА территории прибыли пятеро партизан, которые сразу же пошли на соединение с группой Собона. Усилившиеся подпольщики осмелели и отныне всё реже оглядывались на рекомендации русских. Однако штаб был доволен: вскоре поляки атаковали с тыла «Вирбельвинды», а затем навязали фрицам игру в прятки на местных руинах. В ответ немцы выпустили орлов-разведчиков, которые буквально заполонили собою целый квартал. Но это не остановило партизан — чтобы реже попадаться в когти крылатых скаутов, они занимали только нижние этажи, рискуя в то же время угодить под прямой огонь танков. Последних было навалом в этом районе; гитлеровцы стягивали через этот район самые лучшие силы на передовую.       Однажды партизанам всё же пришлось «открыться». Растратив половину самодельных бомб на бронетехнику, они приняли бой с патрулём эсэсовцев. Мацей Собон лично застрелил из трёхлинейки немецкого офицера, командовавшего штурмом здания. Кто-то из его товарищей швырнул бомбу, но не вполне удачно — сражённый чьей-то пулей, он промахнулся и упал замертво.       — Снайпер! Прячься! — прокричал один партизан, бывший свидетелем этой гибели.       Автоматчик Станислав Сенковский, ставший новым командиром отряда, позвал на помощь русских. Но РККА не могла броситься на подмогу прямо сейчас: главные силы были заняты возле центральной площади. Советские командующие были неумолимы:       — Держать оборону текущих позиций и ждать нового подкрепления.       Между тем время поджимало. Концлагерь по-прежнему оставался вне зоны досягаемости Красной Армии, однако по густому столбу дыма, хорошо заметному в лунном свете, солдаты догадывались: немцы уже приступили к зачистке следов преступлений. Прямо сейчас они отправляли в печь слабейших, а заодно уничтожали наиболее ценные документы и оборудование. Но где тот окольный путь, что приведёт в этот рейхскомиссариат ада на земле? Этот путь, по общему мнению русских и поляков, пролегал через юго-запад. Оттуда было рукой подать до реки Солы, на которую смотрели главные ворота концлагеря.       Сложившаяся ситуация не прощала ни одной потерянной минуты. Наш блистательный инкогнито скрепя сердце «пожертвовал» небольшой отряд с переднего края и направило его на соединение с поляками, которые пока что торчали на юго-западе Освенцима. Из-за избыточного количества зениток в этой части города Костромитин, на чьи самолёты возлагались большие надежды, ограничивался бомбёжками укреплений в районе центральной площади. Однако и этого было достаточно, чтобы воспрянуть духом: под синхронными ударами РККА немцы вынужденно распыляли свои силы по всему фронту, ослабляясь там, где это часто бывало выгодно "красным". А значит, решили освободители, самое время усилить натиск и вытащить некоторые козыри…

***

      На следующее утро ситуация складывалась следующим образом.       Самые жаркие бои по-прежнему разгорались в центре города. На площади гитлеровцы наставили немерено «ежей» в надежде затормозить танковые кулаки Красной Армии; русским пришлось потратить немало снарядов, чтобы смести вражеские баррикады. Генерал Костромитин потерял 40% своих самолётов. Минимальное присутствие истребительной авиации немцы с лихвой компенсировали обилием мобильных и стационарных зениток. Кстати, именно по этой причине Кремль не дал разрешение на ледяную бомбу — разбазаривание наимощнейшего оружия в бесполётной зоне было бы преступным.       В районе церкви костёла Пресвятой Девы Марии противник оказывал наиболее ожесточённое сопротивление, и всё благодаря сброшенным с воздуха боеприпасам. Немцы без устали разбирали «подарочные» ящики с боеприпасами и стреляли немного быстрее обычного; особенно доставалось бронетехнике, которую «красные» были вынуждены постоянно то отводить, то снова бросать в бой. Другим таким же камнем преткновения стала статуя Гитлеру на улице Ягеллы. С каким-то нездоровым фанатизмом, недоступным общечеловеческому пониманию, фашисты отстаивали этот скульптурный отброс. Горстка СС образовала живое кольцо вокруг постамента. Фашисты не жалели ничего, чтобы не дать разрушить своего кумира. Прямо на глазах у русских дежурный медик «подкармливал» солдат наркотой, тогда как второй его коллега лечил их после полученного шока. Комиссар Николай Бабченко, к тому моменту заполучивший новенький АПС, принял решение на месте:       — Эти двое опаснее всякого офицера, начинаем с них. За Родину!       Решительная атака красноармейцев предопределила поражение безумцев у монумента. Бабченко разрядил обойму пистолета в «доброго доктора», который пичкал однополчан стимуляторами. Второго заколол штыком стрелок Фёдор Ягнятев, а затем он вынес и раненого офицера, над которым корпел убитый.       Наконец, советские танкисты свергли нацистского исполина. После трёх точных выстрелов по ногам Гитлера статуя как подкошенная рухнула на брусчатку, с грохотом раскололась вскинутая от сердца к солнцу рука.       — А ведь это ещё не конец! Впереди тысячи и тысячи поганых идолищ, даже побольше, — изрёк наш блистательный командир, когда ему доложили о падении монумента.       Луч надежды на скорый захват концлагеря всё ещё сиял «красным» на юго-западе города. Неожиданный заход партизан, а затем и прибытие русского подкрепления вынудили немцев ослабить передний край и перекрыть проход к Соле. На этом направлении «красные» впервые задействовали гвардейцев, что обусловило повышенную активность противника. Там же в первый раз заявили о себе десантники.       К счастью, основные силы были довольно близко к месту событий. Наш Герой решил рискнуть ещё раз — отправил на помощь броневики и лёгкие танки. Удивлённые ударом с тыла гитлеровцы были вынуждены отступить, но перед этим успели пролить немало крови. Партизанский отряд был полностью перебит десантниками, прежде чем те отступили к лагерю. Командир гвардейцев Михаил Пинкин, чья группа всё это время была на острие ножа, пустился за ними в погоню.       — Отставить! Отставить! — услышал он вдруг приказ из штаба. — У стен лагеря набегаетесь, товарищ Пинкин.       Шансы освободителей на выполнение задания таяли с каждым часом. Немцы успели поджечь один из бараков, в то время как крематорские печи по-прежнему не давились дьявольским топливом. Всё выше вздымались шлейфы дыма, всё плотнее они застилали чистое небо. Всё труднее становилось дышать невыносимым запахом мертвечины. Со временем стал заметен другой столбик дыма, потоньше тех, что доносились из печных труб. Это немцы готовили к отправке состав с имуществом концлагеря. Теперь уже ничто не заглушало возбуждённых криков «Schneller!», заполнявших периметр.       К счастью, к тому моменту наш блистательный инкогнито вывел на поле брани танк «Мамонт». Командир танка Василий Канунников встал во главе ударного отряда после быстрой перегруппировки «красных». Всё было готово для решающего штурма.       — Ну, ни пуха ни пера! — произнёс Канунников перед тем, как стартовать.       Вслед за «Мамонтом» тронулась вся сухопутная группировка РККА. Последний акт кровавой трагедии Освенцима приближался к логическому концу…

***

      В 14 часов 11 минут после полутора суток упорных боёв концлагерь оказался на прицеле РККА. Накануне бомбардировщики существенно облегчили задачу, уничтожив мост через реку Солу, по которому немцы планировали вывоз имущества концлагеря. Единственный путь для вывоза самых страшных секретов был успешно отрезан.       Вокруг лагеря широко раскинулись огороды и поля. Немцы облюбовали это некогда живописное место и «перерисовали» на свой лад — засадили его капустой и прочими культурами. Но у обычного человека эта «красота» не помогала ни эстетическому удовольствию, ни аппетиту: все знали, что эти огороды удобряются пеплом из печей Освенцима. От одного лишь взгляда на поля хотелось блевать, но только не фрицам. Советские танкисты с удовольствием мяли колёсами и гусеницами эти поля, подходя к главной цели с разных сторон.       — А если полить капусту их собственной кровью, как они запоют?       — А ведь грядки немного поредели! Небось жрут и не давятся?       — Пора им перейти на свинцовую диету. Очень помогает!       «Красным» несказанно повезло: им ни разу не понадобилось засылать скаутов через эшелонированную оборону. Гитлеровцы, уверенные в собственной непобедимости, никогда не скрывали всего происходящего. Начиная с 1948 года, когда Освенцим принял первых узников из «низших рас», немецкие газеты и кинохроники бахвалились подробными кадрами, иллюстрирующими величие фабрики смерти. Но знать бы им, сколько ценной информации они слили своим противникам!       С другой стороны, эта «беспечность» с лихвой перекрывалась непролазной обороной, которую фашисты выстроили в концлагере и за его пределами. На вышках у ворот дежурили элитные огнемётчики в реактивных экзоскелетах, на подступах к блокам — снайперы. Пустынные проходы, по которым ещё недавно шагали толпы обречённых на смерть арестантов, только казались безобидными — неспроста штаб придал ударным группам множество боевых овчарок. От масштабного применения самоходок пришлось отказаться из-за опасного расположения турелей рядом с жилыми бараками. В общем и целом традиционный немецкий педантизм удивительным образом соединялся с животным страхом фашистов за свои преступления…       Помимо стационарных пушек в запасе у немцев было ещё много средств сдерживания наступления. Едва освободители приблизились на 200 метров, как на весь лагерь заработала тревожная сигнализация. К стандартным пугалкам, к которым русские привыкли давным-давно, добавилось что-то похожее на хрипы умирающего человека. Неужели фашисты провели радио в газовые камеры, чтобы нагнать страху агонией в прямом эфире?       — Хорошо кричит тот, кто кричит последним, — произнёс товарищ Канунников. — Вперёд, товарищи!       Эпичность штурма не знала границ. «Мамонт» с разгону вынес главные ворота с издевательской вывеской «Arbeit macht frei» и тут же навлёк на себя весь гнев гитлеровцев. Вслед за сверхтяжёлым танком нахлынул всесметающий поток войск, которому, казалось, нет конца. Под огнём «Небельверферов» русские разбрелись в разные стороны, но продолжили выполнять задание.       Внешняя охрана доставила немало хлопот. Огнемётчики по-снайперски пуляли с вышек напалмовыми сферами, что вынуждало лёгких пехотинцев прятаться за кормами танков. При обрушении вышек из-за танкового огня, не успев коснуться земли подошвами сапог, они приводили в действие реактивные ранцы и мигом перемахивали на безопасное расстояние, а затем продолжали досаждать атакующим.       Отряды Михаила Пинкина и Николая Бабченко с трудом взяли печальный известный блок 11. Именно там фашистские преступники ежедневно подвергали людей изуверским пыткам. Именно там они додумались травить узников печально известным «циклоном». Теперь же остатки отборного отряда СС всеми зубами вгрызались в этот участок территории, чтобы хоть на минуту продлить собственную агонию и отправить на тот свет чуть больше невинных людей, чем могли бы спасти «красные».       Вскоре русские взяли штурмом сборочный двор, который также служил администрацией лагеря, и окончательно закрыли это логово дьявола. Надо сказать, хозяева основательно подготовились к встрече гостей: они опоясали здание минным полем и плотно заставили пушками. Экипаж Канунникова, не считаясь с повреждениями, проехался через мины и серией точных выстрелов смял две противотанковые пушки. Правда, это бесстрашие стоило «Мамонту» сорванной гусеницы, и уже в стоячем положении танкисты посылали снаряды и пули в разные стороны. Но даже тогда чувствовалось, как легко становится брать доселе неприступную крепость…

***

      Ровно в 16 часов советское командование телеграфировало в Москву о взятии Освенцима.       Сколько радостных слёз было пролито в эти часы! Выжившие узники наперебой рассказывали о пережитых ими ужасах на протяжении нескольких часов. Согнанные сюда чуть ли не со всего земного шара, они были обязаны своим освобождением Красной Армии.       Увы, но как бы ни хотел Наш Герой обнять по-братски каждого из этих людей, суровая реальность диктовала свои условия. Значительную долю в этой массе составляли советские военнопленные, которые наверняка подвергались промывке мозгов со стороны фашистов, и достоверно было известно об успешной вербовке пусть и небольшой, но всё же части из них. Опасаясь высокой активности вражеской агентуры, «красные» не могли с ходу простирать дружеские объятия. Бывших солдат Красной Армии ожидало кратковременное помещение в фильтрационные лагеря и дотошная проверка чекистами. Но, зная официальную статистику, Наш Герой верил: в скором времени эти люди докажут свою чистоту и вернутся в войска, стоит только потерпеть…       Кстати говоря, в этой операции блистательного командира ждала интересная диковинка. Когда-то западные союзники поставили в рамках ленд-лиза партию грузовых вертолётов, два из которых нашли применение на европейском фронте. Сталин одобрил предложение генерала Костромитина использовать эти машины для перевозки бывших узников — при повреждённых наземных коммуникациях этот выбор представлялся весьма оптимальным. В каждом вертолёте было достаточно места, чтобы принять как минимум тридцать душ бывших узников. Поздно вечером лопасти вертолётов зарокотали, увозя бывших узников домой. А Наш Герой уже прикидывал про себя, когда же советские конструкторы возьмутся создать то же самое — уж слишком ревновал он к техническому прогрессу партнёров по антигитлеровской коалиции.       «Я всегда говорил, что мы задыхаясь бежим за немцами во многих областях, а всё равно не успеваем. То же самое можно сказать о наших западных союзниках. Пока они разминаются на недавно открытом втором фронте, мы могли бы трижды догнать и обогнать их. Могли бы, на худой конец, взять и украсть шайтан-машины, которые для них изобрёл старик Эйнштейн! Нет, не нравится мне всё это…»       Ввечеру вновь оживали зловещие бараки Освенцима. Правда, теперь там вместо дьявольских печей трещали кинокамеры: освободители тщательно фиксировали остатки мрачного гитлеровского «наследия». Ничто не должно было укрыться от будущего суда народов над немецко-фашистскими захватчиками. Ничто не должно было утаиться от новых поколений, которым предстояло жить в новом мире без войны и делать всё, чтобы этот мир не стал вновь называться «довоенным»…