Добрый дух «Kaonashi»

— Бля, Диман, тут такое! Короче, у меня сейчас в руках телефон этого обмудка... Ну который Шепс, понял, да? Сейчас сюда Сашка приедет, он типа собирался к ним, но Олег об этом не знал! Дима трёт глаза, пытаясь прогнать сонливость и шумно вздыхает в трубку. Сквозь её приглушённые ругательства слышалось кошачье мяуканье и звон посуды с кухни. Лина позвонила в три часа дня, а Матвеев после бессонной ночи надеялся отоспаться. Лина тараторила слишком быстро, а сонный мозг отказывался воспринимать любую информацию. Но звук на телефоне Дима уже несколько месяцев не выключал из принципа — вдруг Каонаси позвонит или напишет. Но Каонаси не отвечал с ночи, не появлялся в сети, и Дима оправдывал это тем, что в Питере сейчас тоже новый год. Пока что оправдывал. — Вы ж поругались вроде, не? — уточняет Матвеев, подмечая уж чересчур радостный тон. — Лин, ты мне позвонила, чтобы сказать, что Олег забыл у тебя телефон? — Ну да. Ты спал что ли? — удивилась на том конце провода Лина. — Не поверишь, — буркнул Дима. Он запоздало соображает, что не чувствует телефон и машинально перекладывает его в другую руку. Сквозь бинты за ночь и половину дня успела просочиться кровь, и Дима всерьёз начинает беспокоиться о том, что, возможно, придётся идти в больницу и накладывать там швы. Стекло вошло глубоко, и до сих пор было неясно, что тогда заставило сжать его в руке. Было страшно думать о том, что странные-мазохистичные желания контролировали его разум сильнее, чем он сам. — Ну ты даёшь. Матвеев фыркнул в трубку что-то очень информативное и откинулся обратно на подушки. В голове начинали всплывать события ночи: каток — ссора Лины и Олега — распоротая в нескольких местах рука — Дима как-то добрался до дома и сразу уснул. И перед этим ещё написал Безликому. Вроде не забыл ничего. — Слушай, ты сильно из-за ссоры расстроилась? Вчера вообще никакая была. — начал свою неловкую тираду Дима. — Извини, что напоминаю... Ну всмысле, вот это вот всё, с Олегом... — Нормально всё, — отозвалась Лина тоном, который даже отдельно кричал, что всё как минимум ненормально. Матвеев подумал, что он, наверное, эгоист, но примолк — чертовски не хотелось сейчас обсуждать события ночи насильно и нарываться на агрессию. Любую. И всё же было странно, что Лина звонит по такой причине, которую и причиной-то назвать сложно. Она звонила Диме чтобы узнать, где по его профессиональному мнению лучше прятать шпаргалки по сольфеджио: в пенале, под партой, в карманах, или на стенку сразу вывесить? И плевать, что Матвеев в музыкальной школе никогда не списывал — узнать-то надо. Лина могла позвонить, чтобы похвастаться новым рецептом какой-то японской еды, найденном на самом левом сайте, абсолютно не внушающим доверия, могла позвонить, чтобы поплакать вместе над сериалом и несчастной любовью героев, обронив недвусмысленное «кого-то мне из знакомых напоминают». Лина могла позвонить в радость, Лина могла позвонить в траур, Лина могла позвонить, чтобы спросить «ты в порядке?». Лина звонит, чтобы рассказать, какой Олег балбес, забыл телефон в её квартире. Дима из вежливости затыкается и слушает сопение на другом конце. Что-то тут нечисто. Причина явно крылась в другом, но почему-то Лина её не говорит. — Ладно, Диман, у нас с тобой вышел очень информативный диалог, — наконец вернулась к разговору Лина. — звони если что. И поменяй повязку на руке! Саша сказал, что надо в два слоя наматывать и пережимать сильнее. Пойду к его приходу уберусь хоть. — Ну вы прямо семья, я смотрю, — усмехнулся Дима. — я и не знал, что ты с ним так близко общаешься, что он к тебе в гости ходит. Как вы пересеклись-то? — Он крутой дядька, да, — голос Лины вмиг стал намного мягче, стоило ей заговорить о Саше. Матвеев даже позавидовал — у людей, которые долго общаются друг с другом, слишком много совместных тёплых воспоминаний, приколов, эти люди вот так запросто на порог могут заявиться! Дима, наверное, вот так запросто и рано к ней всё-таки не может. — ты и сам это знаешь. А я с ним случайно познакомилась. Это длинная и не особо интересная история. Я тебе как-нибудь потом расскажу, лады? — получив от Матвеева короткое «угу», она тихо выдыхает в трубку. — лечи свои музыкальные пальцы, Диман. И будь осторожен с острыми предметами. Всё, поки, отключаюсь. Чтобы когда позвонила, был ещё жив! И она действительно отключилась, исчезла так же резко, как и позвонила — Дима почему-то дурацки сильно удивляется этому факту, смотрит на телефон ещё несколько секунд, а затем заходит в диалог с Каонаси. Не был в сети, не прочитал, не ответил. Дима не обижается, по крайней мере старается себя убедить в этом и не строить склочную истеричку — но эмоции берут своё и он молча откидывает телефон на подушки. Без него одиноко. Настолько, что это одиночество сравнимо с ломкой, будто бы забрали что-то жизненно важное, и больше не отдают. Пожалуй, эта скука и бессилие без Каонаси останутся Димкиной единственное тайной от него — пускай Безликий за него слишком не беспокоится.

***

Отец вернулся. Олегу впервые в жизни хочется вскрыться. Расширенные зрачки говорят о многом — помимо алкоголя в организме отца препараты, а где он их взял легко догадаться — ещё Олег впервые в жизни жалеет, что отец работает именно врачом. Медикаменты в свободном доступе, почти любые, и у Шепса, кажется, скоро разовьётся паранойя — точно ли это отец? Точно ли сегодня он в своём сознании? А ведь как только Олег вернулся в квартиру, всё было на удивление спокойно. Мать спала в зале, накрывшись толстым пледом, Булка дремала рядом на коврике, и Шепс старался не шуметь, чтобы ни в коем случае не нарушить их покой. Метать и крушить уже не хотелось — Олег затих, затаился, прошёл к себе в комнату и бесшумно прикрыл дверь. Даже на секунду позволил себе подумать, что, пожалуй, всё налаживается, когда отец уходит из квартиры, когда весь шум затихает, мать спит спокойно, а он, Олег, охраняет домашний покой. Но всё усложняется, стоит ключу в замке несколько раз громко повернутся. Вместе с отцом в квартиру заявляется запах мороза и спирта, а ещё дикая тревожность заполняет собой каждый угол, когда Олег медленно сползает по двери на пол. Он не успел даже уснуть. Отец грузно прошагивает на кухню, пошатывается, шумно ругаясь, заваливается за стол и мгновенно откупоривает новую бутылку. Олегу даже интересно, как такое количество алкоголя всё ещё не свело отца с ума. Страшно только за маму — у неё крыша раньше поедет, не сможет она долго на такое смотреть. Она уже не спит — стоит, скрестив руки на груди и осматривая заваленный стол бездумным взглядом. Наверное, всего час назад Шепсу удалось вырваться из этого кошмара, но как и всё прекрасное, этот момент прошёл, оставив во рту лишь горький привкус разочарования. Теперь снова нужно решать проблемы. Первый шаг — лучше, чтобы мать этого не видела. — Мам, иди поспи, пожалуйста, — прошептал Олег, ощущая, как слёзы душат изнутри и заставляют голос сорваться. Невыносимо видеть мать такой — с пустым застекленевшим взглядом и трясущимися руками. Невыносимо видеть отца таким — без ножа в глотке. Олег обнимает мать за плечи и отводит в комнату. Пересиливает себя и шагает на кухню, к нему. Каждый шаг даётся с трудом, мысли давят на черепную коробку и Шепс боится, что разобьёт бутылку и надавит осколками на чужую шею. Он представляет лужи крови на столе, на полу, кровавые ручьи по стене, фантомно слышит крик отца из кухни... — Люська... — сдавленно подзывает он пьяным голосом. — Люська, подойди... Сюда иди. Разговр... Поговори-им, Люська, слышишь? — Оставь её в покое, — голос приобретает твёрдость, а сам Олег выпрямляется под размытым пьяным взглядом. — я сам с тобой поговорю. Он берёт с серванта рюмку, разом наполняет обе и падает на стул напротив. Второй шаг кажется слишком жестоким даже для Шепса. Отец ничего не соображает, у него перед глазами дымка, и Олег думает, что у него нет шансов на другую судьбу. Олег опрокидывает в себя стопку одним лёгким движением, уже почти что доведённым до автоматизма — сквозь мерзкую алкогольную горечь всплывают воспоминания про лёгкие коктейли в подвале школы осенью, про пиво на лестнице, про то, как жгучее желание облегчить боль внутри превращается в желание уничтожить себя полностью, чтобы эту боль не чувствовать. Горло жжёт, спирт мерзкий, а Олег хочет этим спиртом задохнуться. Олегу мерзко от отца, мерзко от самого себя, мерзко глотать эту горечь, и больше всего на свете сейчас он хочет спрятаться. Уйти, закрыть дверь, лечь на кровать и глушить крики с кухни подушкой, но сейчас он позорно пьёт на одной кухне с самым настоящим чудовищем, которого к собственному ужасу, начинает понимать. Отец смотрит на него, сквозь него, куда-то внутрь, тупо перебирает призрачное горлышко бутылки, вертит дрожащими пальцами и, кажется, совершенно не сопротивляется тому, что происходит. Через несколько минут он засыпает, неловко уместившись на столе и пьяно похрапывая. У него под глазами мешки, а от врачебного халата пахнет водкой, которой, в целом, пропахла уже вся его жизнь. Олега мутит, когда он пытается встать. Перед глазами шатаются и ходят ходуном стены, тело не слушается, и Олег слабо шагает, держась за стенку. Последняя мысль проскальзывает в разуме, Шепс думает, что останется лежать на холодном полу в коридоре — потому что выхода другого нет. Олег падает, но так и не чувствует удара — алкоголь забрал даже физические ощущения. Так бессовестно отобрал у Шепса самого себя, так резко вышибает из сознания, что Олег даже этого не замечает. Перед глазами уже какая-то непонятная тьма и дышать становится ещё тяжелее, чем обычно, но алкоголь слишком хорошо делает своё дело — ему на это наплевать, когда он отключается. — Мам, а это что? Мать стоит в коридоре в нескольких метрах, но ближе ожидаемо не подходит — Саша перехватывает падающего Олега за пояс и укладывает кудрявую голову к себе на плечо, заправляя несколько прядей за уши, чтобы не мешали дышать. Смотрит на мать. Лампочка тускло мигает, освещая заставленную прихожую и резко выросшего на пороге Сашу — с большой сумкой через плечо, засыпанными снегом волосами и Олегом на плече. Входная дверь со скрипом захлопывается за его спиной — от резкого звука мать жмурится. Не разуваясь, Саша проходит в комнату и молча скидывает сопящего Олега на кровать, игнорируя приближающиеся из коридора шаги. Не так он представлял себе возвращение домой. Мать стоит на пороге и снова не решается заговорить — Саша чего-то такого и ожидал, если честно. Ожидаемый недосып, ожидаемо больной вид, ожидаемый, даже уже привычный запах алкоголя — всё просто плохо, и Саша смирился с этим ещё тогда, когда жил здесь. Но сейчас, глядя на Олега, бледного и даже внешне замученного, он думает, что ему с этим мириться нельзя. Доставая чужой телефон из кармана и аккуратно опуская на комод рядом, Саша думает, что не уедет отсюда, пока не решит резко ставшие своими, проблемы. Так и не дождавшись ответа от матери, он прикрывает дверь в комнату Олега и проходит в зал. Мать суетливо бежит за ним, на ходу стараясь поправить неаккуратно уложенные волосы. Саша трясёт головой и вытряхивает снег прямо на пол, стряхивает белые комки плеч. Его новогодняя ночь вышла даже слишком тяжёлой, чем показалась на первый взгляд. Саша думает, что вовремя он так и не успел. — Мам, надо поговорить.

***

Каникулы Дима провёл даже слишком лениво. И без того отсутствующий режим был окончательно сбит — Матвеев спал целыми днями и просыпался часов в двенадцать ночи. К семи снова пропадали силы и он вырубался почти мгновенно. Во сне обнимал плюшевого динозаврика, видел неяркие, мутные сны. А ночью в сумерках он писал Каонаси. Иногда Дима чувствовал лёгкие уколы совести за то, что пишет исключительно ночью и очень часто километровые сообщения по несколько в минуту, но эти уколы были эгоистично мелкими, и Матвеев продолжал писать. Два ночи, полночь, четыре часа утра — Каонаси всегда рядом.

Dima_Mat 05:37 ты вообще спишь? или я не даю?

Kaonashi 05:37 отосплюсь ещё, не переживай. у нас пасмурно настолько, что я ориентируюсь во времени суток только по часам. считай режим не сбил, удобно. в отличие от тебя. что делать будешь, когда школа начнётся?

Dima_Mat 05:38 рискну и выпью кофе, чтобы там на парте не вырубиться

Кофе у Димы даже в квартире не было. С недавних пор. Когда бабушка жила здесь, то постоянно шугала его от сотейника на газу, но теперь её не было, шугать было некому, и чтобы не поддаться соблазну, Матвеев всё выкинул. Был чай, но только на травах, от которого ничего не болело, наоборот даже, легче становилось. С него Дима и спал так крепко. Возможно, сейчас ему прилетит подзатыльник прямиком из Питера, потому что... Kaonashi 05:39 котёнок, после твоих шуток у меня у самого сердце заболит

Dima_Mat 05:39 прости пожалуйста. так что ты там говорил о музыке?

И так повторялось постоянно. Каждую ночь. Разговоры бесконечные, о чём угодно. А днём снова сон, снова навязчивый свет сурового январского солнца из окна и Дима снова кутается в одеяло с головой, крепче прижимая динозаврика к себе. Так пролетели полторы недели зимних каникул. К школе нужно было готовиться, и Дима знал это — хорошо было бы уже давно определиться с экзаменами, сделать домашку в конце концов. В одну из ночей Матвеев этим даже занялся — правда, надолго его так и не хватило. Всё равно оценки оставались всё ещё более-менее приемлемыми, хотя бы не на грани отчисления, и Дима имел полное право забить на них и снова поговорить с Каонаси. До начала первого учебного дня в этом году оставалось два с лишним часа. Лина успела оповестить Матвеева о том, что уроки сегодня сокращённые, а после учебного дня наконец-то долгожданный для многих новогодний праздник с балом и дискотекой. При упоминании первого Дима аж поморщился и тут же глянул на свою забинтованную руку. Болит. Если на дискотеку идти необязательно и с неё можно благополучно свалить, то как он будет танцевать с Ирой? Совсем на крайний случай Дима мог сослаться на плохое самочувствие и не идти вообще никуда, но подводить людей не хотелось, и позорно сбегать Матвеев всё ещё не решался. За окном словно повис непроглядный чёрный туман, даже с закрытым окном было дико холодно и идти не хотелось. Дима заглянул в расписание, улыбнулся, насчитав всего лишь четыре урока, и стянул с головы тяжёлые наушники. Чуть подумав, Матвеев прошёл в ванную и выкрутил два крана с водой в раковине, а затем сунул голову под напор горячей воды. Достал свободной рукой шампунь и выдавил немного на руки, быстро растёр пену по мокрым волосам. В воздухе повис терпкий запах ментола, который Дима выгнал из ванной комнаты вместе с паром, открыв дверь настежь. Взмахнув короткими тёмными волосами перед зеркалом, Дима неловко уложил несколько прядей. Без фена не обойтись, как и без расчёски — не хотелось весь день ходить по школе лохматым домовёнком. Матвеев думает, что должен выглядеть идеально, когда приглаживает непослушные прядки, ведь на школьной дискотеке скорее всего будут все. Лина, Ира, Олег... С каких пор Диму волнует мнение Шепса по поводу его волос, было до смешного неясно — было бы перед кем выделываться. Хотя у Олега волосы красивые, кудрявые, непослушными завитками спускаются на плечи. Матвеев заглянул в зеркало и чуть улыбнулся собственному отражению — у него таких красивых всё-таки не было. Но сегодня, пожалуй, он выглядит даже получше, чем обычно. Разве что лёгкая бледность и синяки под глазами выдавали усталость, но на этот пункт у Димы уже имелся план. Перепроверив содержимое рюкзака, Матвеев наконец привёл непослушную шевелюру в порядок и, удовлетворённо кивнув, ушёл в коридор за курткой. Лина поджидала его у школьных ворот — в темноте Дима даже не сразу её заметил. Со скукой глядя на что-то в телефоне, она хмурилась, изредка вытряхивая из волос снежинки. Поздоровавшись с Димой кивком и безучастно спросив, как рука, она быстро зашагала по ступенькам в школу. Матвеев даже ответить ничего толком не успел. Странная она сегодня, и вчера тоже, и в день, когда позвонила по странной причине — наверное, всё дело было в ссоре с Олегом. Ведь как-никак, с ним она начала общаться задолго до появления в жизни Димы, Лина просто расстроилась из-за глупых обвинений, брошенных в её адрес близким человеком, всё казалось бы просто и очевидно, но что-то здесь было нечисто. Как будто бы там, на кухне, была лишняя переменная, имя которой — Дмитрий Матвеев. — Диман, сегодня у психиатра выходной, от него можно по всей школе не бегать. Ещё по возможности окна не разбивать, косяки об учительские столы не тушить, — провела инструктаж Лина, когда первый урок скучной физики прошёл и выдалась возможность спокойно поговорить, не ловя на себе всё более недовольные взгляды преподавателя. Матвеев фыркнул в ответ, отворачиваясь и изображая усиленную деятельность, хотя на самом деле он всего лишь доставал другой учебник. — Не преувеличивай, я всего лишь дымом надышался. Из нас двоих с Еленкой это я там чуть кони не отбросил, так что не надо мне тут. Лина хитро улыбнулась. Глянула на Диму, что-то подумала, а затем всё с той же улыбкой потрепала по волосам. — Знаешь, мне за тебя не так тревожно уже. В случае чего сможешь постоять за себя, мне кажется. Ну там, на дискотеке. Научился. Три урока ещё и будем целых два часа развлекаться как все модные тинейджеры в шестнадцать, — Лина улыбнулась. — учителя же у нас шарят, сам понимаешь. Матвеев засмеялся. На самом деле, чертовски приятно было это слышать — хоть кто-то воспринимает его не как беззащитное существо. Но всё же перспектива идти на дискотеку не вызывала восторга, и в кои-то веке Димой движил не страх. — Два часа много, — чуть подумав, заключил Матвеев. — мне и часа хватит, я туда иду только чтобы бал провести и не подвести никого с танцем. Швиль, я бы и на дискотеку школьную не ходил, вдруг Влад опять свои приколы натворит... Откуда-то Дима знал, что не натворит. Но пропускать такой праздник без весомой причины было нельзя, хотя бы чтобы Лина не оставалась совсем одна. Получив с неё неожиданное обещание, что та даст Владу по морде, если он приблизиться к Диме, Матвеев усмехнулся. Даже Олег его при ней не тронул, а Влад не посмеет тем более — он тот ещё трус.

***

Медленная и приглушённая музыка из актового зала путала мысли и совершенно не давала сосредоточиться. До новогоднего бала оставалось всего пятнадцать минут, уроки Дима стойко высидел, а впереди ещё было самое страшное. Некоторые вышли в коридор, ещё раз отрепетировать танец, кто-то уже успел получить поручение от организатора, которой храбро выступила классная руководительница, и теперь бегал со стульями и музыкальными приспособлениями. На Матвеева учительница посмотрела с сомнением, но всё же попросила его тоже принести из класса пару стульев. — Дима, только осторожнее будь, хорошо? Прямо осторожно неси, об косяки не бей самое главное, — напутствовала Елена Викторовна вслед уходящему Матвееву. Не слишком искренне убедив обеспокоенную учительницу в том, что всё обязательно будет хорошо, Дима ушёл, размышляя о том, насколько же, оказывается, опасно давать ему такие сложные поручения. В классе был обнаружен Олег — какой-то подозрительно грустный для причины, по которой все задержались в школе на дополнительные два часа. Дима нахмурился, проходя в класс и замечая у него поджатые губы и какую-то странную усталость в движениях. Как будто Шепса насильно приволокли сюда. В целом, Дима его состояние понимал — самому как можно скорее хотелось уйти домой и снова завалиться спать. А потому Матвеев решил не вмешиваться и молча прошёл мимо к куче стульев посередине класса. Не думая и слишком долго не выбирая, схватил первый попавшийся, даже не сообразив, что и какой рукой делает — запястье резко пронзило вспышкой боли, и Дима едва удержался от крика. Но всё же болезненный стон вырвался наружу, и Матвеев схватился за кисть, не сразу замечая, как к нему подлетает Олег. — Дим, ты как..? Боже мой! — Шепс в ужасе смотрит на бинты, сквозь которые уже просачивается кровь, и решительно отодвигает стулья подальше от Димы. — Что с тобой произойти успело? — А? — Матвеев дёргается, смотрит на Олега так, как будто бы впервые видит. Потирает руку машинально, не в силах сдержать восторженной улыбки. Олег, пожалуй, выглядит сейчас бесподобно, лучше самого Димы, лучше всех в этом здании, лучше всех в этом мире — Матвеев не может отвести до неловкости восхищённый взгляд от завязанных в невысокий хвостик волос, от аккуратных плетёных браслетов на руках, от беспокойно приоткрытых губ, через которые пролегал глубокий шрам — наверное, раньше Дима его просто не замечал, а теперь каждая примеченная во внешности тонкость вызывала трепещущее чувство в груди. — Я в порядке, всё хорошо. Просто задел рану, видимо. — Откуда? — требовательно спрашивает Олег, аккуратно приподнимая его запястье. Дима вдруг неловко отводит взгляд. Признаваться ему страшно, страшно сейчас увидеть непонимание в светлых глазах, или того хуже — презрение. Матвеев мягко высвобождается и чуть отходит. — Порезался. Случайно, — врёт всего лишь наполовину. Снова пробует взять стул, теперь здоровой рукой, оборачивается к Олегу, чтобы что-то спросить, но что именно, тут же забывает. Разворачивается, чтобы уйти уже, оставить в покое Шепса, но что-то не даёт. Нужно решится на вопрос, всего только. Быть может, после катка Дима начал чувствовать ответственность за его состояние, быть может чуть раньше, но он подходит к Олегу и мягко опускает руки на его плечо. — Ты прекрасно выглядишь. Серьёзно. Но очень уставший и бледный, как будто бы... знаешь, — Дима издаёт слабый смешок, но тут же собирается, вновь натягивая маску серьёзности. — Не спал долго. Нет, это не моё дело, конечно, но знаешь... Иногда странно, что хочется, чтобы было моё. Теперь моя очередь спросить тебя, Олег, — Матвеев тяжело вздыхает и на выдохе наконец произносит: — У тебя всё в порядке сейчас? Наступает пауза. Шепс закусывает губу, словно размышляя, стоит ли вообще ему что-то сейчас отвечать. Посвящать в свои проблемы не то что не хочется, скорее как-то... Странно что ли. На Диму не смотрит, оно и ясно — он снова будет глядеть, склонив голову, чуть снизу, наивно и по доброму, и янтарный отблеск в глазах будет освещать старый пыльный класс. Перед Матвеевым хотелось расплакаться. Покаяться во всех грехах, рассказать о том, как трудно становится выживать, труднее чем обычно, и ничего не спасает, ничего, наверное, вот только он — и разговоры с ним, ради которых можно не спать целый день и целую ночь, а потом приходить в школу на последнем издыхании и всё равно — счастлив до одури, что он рядом. Но Олег эгоист, это правда. Олегу его такого дико мало. — Нормально всё, Диман. Просто каникулы капец весёлыми получились, забегался, не выспался, тусовки там, то-сё, ну короче... Чем там подростки ещё на каникулах занимаются... — Шепс вздыхает, переводит дыхание, пытаясь говорить максимально правдоподобно. Чем-то всё это смахивает на их разговор в Линкиной квартире. Только теперь Дима поджимает губы, дёргает плечом, бросает безразличное «мог бы догадаться» и выходит в коридор. Выбегает даже, как будто бы расстроился, обиделся — почему он так просто поверил в то, что Олег кутил все каникулы, на что он уже откровенно намекнул, а в то, что он эгоист, не верит. Отмазка вышла слишком глупой. За окном метель, крупные белые снежинки врезаются в стекло, и Шепс открыть окно не решается, хоть и дико захотелось покурить. Он в классе один, среди сваленных в кучу парт и нелепо расставленных по разным сторонам стульям, лампочка светится только над доской, а в коридоре свет включён — пока что. Сейчас все станцуют этот глупый вальс, потом свет выключиться и начнётся не менее глупая дискотека. На ней Олег уместится где-то на лавке, ляжет и будет смотреть в потолок, или на стену, куда угодно в общем. Или свалит покурить. Или... — Олег! Чужой окрик так и остаётся без внимания. Олег сжимает собственные худые локти и опускает голову. Даже не дёрнулся. Чувствует, как сзади к нему подходят и обнимают за пояс. Пока ещё Олег не вырывается и чужие руки не скидывает, да и вряд ли будет — слишком любит, когда его так обнимают. — Саш, я ж просил. — О чём? Позволить тебе ещё разок на второй год остаться? Не дождёшься. Олег закатывает глаза. И, недолго думая, откидывает голову на чужое плечо, посмеиваясь. Саша приехал решать проблемы, это даже звучит странно, не то что на деле. На деле он с коньяком в новогоднем пакете, к слову. В новогоднее утро первого января он тащил почему-то вусмерть пьяного от двух рюмок Олега спать, потом говорил с матерью в зале, потом все каникулы сторожил их обоих от нападок, которых, к слову, практически не было. Отец приходил и сразу ложился спать — от младшего Шепса требовалось лишь не шуметь. А теперь Саша взялся решать его проблемы с директором и прогулами. Олег пока не знает, чего хочет больше — включить подросткового бунтаря и сказать, что он сам со всем справится и вообще необязательно включать родителя, или поставить Саше памятник при жизни? Наверное, всё-таки второе. — Никто меня не оставит на второй год, кому я нужен, — беспечно отзывается Олег, высвобождаясь из объятий. — Ты злой как псина был, когда я звонил последний раз, а теперь что? Помочь хочешь? — А теперь я пришёл тебя великодушно спасти, — посмеивается Саша, и в пакете в его руках перезваниваются бутылки. Олег думает, что решать проблемы алкоголем, это, наверное, наследственное. — Зачем две? — Я просто очень, очень сильно рад всех видеть, — подчёркивает Саша, переходя на таинственный шёпот. — Сейчас решим все твои проблемы. Заодно повидаюсь с любимыми учителями и любимым директором, посидим, поговорим душевно, ну. Ай, Марь Степанна, ну добрый вечер, добрый вечер! Ну рассказывайте, как там муж, как там гжель ваша расписная поживает, а? — брат неожиданно замечает в коридоре завуча, которая тут же восторженно обнимает бывшего ученика и радостно улыбается, говоря что-то о том, что Саша уж очень возмужал с выпускного. Что-что, а льстить он умел, и Олег не сомневался — после его визита директор больше не предъявит, по крайней мере до конца этого года. А дальше Шепс разберётся сам. Он молча выходит в коридор вслед за братом, слышит приглушённые жалобы на себя от завуча, пытается сообразить, чем успел насолить ещё и ей, но в голову, как назло, лезут только самые дурацкие школьные воспоминания. Олег думает, что в начале года он был... Другим. Совершенно. Но после появления в его жизни Матвеева, пусть и таким странным образом, поменялось многое. Дима всё ещё был чертовски странным, но теперь эта странность воспринималась как что-то в слишком хорошо смысле. Дима в его понимание не вписывается вообще ни в какие рамки: Диме плевать в целом, что про него подумают, потому что всё, что можно уже подумали за время учёбы, хуже точно не будет, потому что некуда — и Олег в этом ему очень завидует. Его не задевает чужое мнение и насмешливые взгляды, когда он смотрит на всех из-под тёмных век, из-под слоя туши на глазах. В рамки ученика у него тоже дерьмово вписаться выходит, в рамки обычного парня... Он точно необычный. В рамки простого человека он тоже, само собой, не вписывается, его вообще ни под кого загнать не получится. Он как росток из-под асфальта. Дима — это ядовитая сигаретная горечь, это безразличие в глазах, это детская язвительность, это типичный пример трудного, неуправляемого подростка, который не вписывается в социальные рамки. И всё это в нём в совокупности с внешним и внутренним идеалом подкупает и интересует, тянет и манит к себе — Олег думает, что Лина зря не сломала ему нос в своей квартире. Он заслужил. Прямо перед сценой стояли в парах одноклассники, и Олег, ойкнув, быстро юркнул к Лине. Всё ещё далеко стоит от неё, всё ещё странно брать её под руки и прятать взгляд, делая вид, что всё у них в порядке. Даже неясно, ради чего — одноклассникам точно на них обоих всё равно, ради себя разве что. Шепс краем глаза замечает, как Саша скрывается за дверью в кабинет директора и мысленно выдыхает. Наверное, всё происходящее здесь запомнится ему надолго, возможно, навсегда, возможно, до первой серьёзной пьянки, на которой всё вспомнится в самом худшем свете, но пока он, в целом, в порядке — во всяком случае, пока не смотрит на людей и не ловит их осуждающие взгляды на себе. Музыка воспринимается сознанием тяжело, сквозь толщу мыслей, и Лина уже несколько раз пихнула его, пытаясь настроить на ритм. Не слишком помогла — Олег всю жизнь умел танцевать вальс, но сейчас тело отказывалось его слушаться, и всё, что Шепс думал — в прошлый раз, когда тело не слушалось, он напился. Понятнее ему не стало, но лучше — определённо. Они все кружат перед глазами, одноклассники и одноклассницы, все выглядели безупречно. Девочки в красивых разноцветных платьях и с аккуратными причёсками, парни — в чёрных костюмах на пару размеров больше, чтоб хватило ещё и до выпускного. Нелепо, но по-своему забавно и по-детски трогательно — и всё хорошо ровно до того момента, пока Олег не натыкается на яркую, как лучик, улыбку в этой толпе. Дима. Улыбается Ире и говорит что-то неразборчивое, среди общего шума не слышно, и Олег готов заглушить в себе всех — лишь бы было слышно его. Лишь бы притихла внутренняя тяга ко всему остальному и остался тихий голос рядом. Голос, который сегодня сказал, что Олег прекрасно выглядит.