Добрый дух «Kaonashi»

На окнах кривыми тенями повисли белые тонкие занавески с едва заметным выбитым узором — в темное время и не отличишь от ночных призраков. Они взлетают от малейшего сквозняка из окна, висят в воздухе несколько секунд, а затем медленно и плавно опускаются вниз, в какой-то момент вдруг тесно прижимаясь к стеклу. Дима лежит под двумя толстыми одеялами, накрытый ими с головой, смотрит на летящие занавески, и думает, что сегодня, пожалуй, ему ещё больше никуда не надо, чем обычно. Не потому что холодно, не потому что занавески так жутко вздымаются над пластиковым подоконником, словно тянут свои белые призрачные руки в зал, ближе к человеческому теплу — просто Дима чувствует, что сегодня с утра дело точно не в занавесках. Сегодня он внезапно вспоминает про Влада. На душе с самого утра была неспокойно, с самого момента пробуждения. Дима вздрогнул во сне несколько раз, сквозь дрёму глянул время на телефоне и обнаружил, что до будильника ещё целых полчаса. Спать уже перехотелось. Сегодня даже не снились кошмары, мозг слишком вымотался за день, но зато странное беспокойство охватывало всё крепче, всё сильнее стягивало невидимыми путами, когда сознание подкидывало слова Влада. Вчера Дима не обратил на них почти никакого внимания, просто согласился на встречу, не раздумывая, тогда у него и поважнее дела были — спасти Олега от неприятностей с каких-то пор очень важно. А теперь он не находит себе места от волнения. Сливаться со встречи в последний момент хотелось меньше всего, а Дима не трус и не слабый, он знает об этом, конечно знает. Влад говорил, что сегодня им нужно поговорить — что ж, Дима даже пойдёт. Не то чтобы ему сильно хочется. Просто Влад выглядел слишком серьёзным. Просто ему точно есть что сказать, это же Влад. Он найдёт любую информацию и вывернет её против кого угодно — главное было во всём этом круговороте обмана найти хоть каплю правды. Просто — быть может, Дима не утверждает — быть может он уже сильнее Влада, и в случае чего сможет дать ему отпор. Дима поднялся. Отопление, как назло, отключили в самые холодные дни, и теперь всё, чего хотелось — это закутаться в плед по самые уши, налить горячего чая с ромашкой, и чтобы школу отменили навсегда. Если прямо сейчас на землю упадёт метеорит, то, быть может, уроков не будет, и ему не придётся разговаривать с Владом, хотя бы не сегодня. Дима чуть улыбается собственным мыслям, смотрит в окно на холодное январское небо. Ни облачка, ни тучки, ни звёздочки — небо идеально синее, словно атласная ткань, растянутая над городом, с ярким белым бликом луны. Никаких метеоритов сегодня не намечается, и Дима воспринимает этот факт даже с какой-то грустью. С Владом определённо точно придётся поговорить. Матвеев разворачивается, отходит от окна и, в темноте спотыкаясь обо все косяки и ещё тумбочку в коридоре, проходит в ванную. Греет руки в тёплой воде, пока бинты не размокают и не превращаются в некрасивые тряпки, свисающие с запястья — Дима их выкидывает. Непривычно долго рассматривает свою руку, сжимает и разжимает пальцы в кулак, проводит по тонким незатянувшимся рубцам и тут же морщится от боли. Шрамы точно останутся, и ещё нужно будет постараться, чтобы доказать, что это не последствия селфхарма. Но перебинтовывать особого желания нет — не маленький, потерпит если что. Зеркало над раковиной запотевает, маленькие капли стекают вниз, когда Дима проводит рукой по стеклу. На голове и в голове беспорядок, глаза сонные и лицо слишком недовольное. Голова с утра не болит, но даже после сна Дима чувствует себя утомлённым — наверное, это всё сыграло утреннее беспокойство. Сейчас, разомлевший от тёплой воды и окончательно потерявший счёт времени, Дима решил про себя, что слишком сильно загоняется. Мало ли что может спросить у него Влад? Может быть, он спросит что-то про учёбу — всё равно ничего общего у них больше нет и никогда не было. Дима не знает ничего про Влада, кроме того, что он представляет опасность, просто существуя в этом мире, Влад не знает ничего про Диму, кроме того, что он и есть тот, на кого рассчитана вся эта опасность, и обоих это, кажется, устраивает. Убедив себя, что ничего особо важного Влад сегодня не скажет и отогнав мысли о том, что про учёбу можно было бы спросить и более прилежных учеников, Дима наконец успокаивается. Мысли стайкой проносятся в голове, и Дима даже слишком резко вспоминает про Олега. Так резко, что останавливается в коридоре на полпути до комнаты. Как он там, интересно. Наверное, уже совсем скоро проснётся, и с утра у него будет болеть всё тело, а в особенности вчерашние синяки, совсем не ощутимые под алкоголем. Интересно, вспомнит ли он первой Иру, её запах, её губы и прикосновения, или вспомнит сначала о том, как обнимал Диму в полной темноте? Ира красивая. И смелая. И Дима ей даже завидует — он-то поцеловать Олега вчера так и не решился. Где-то за окном стучит по рельсам поезд, но в темноте разглядеть что-то слишком трудно — только снег поблёскивает при свете фонарей, отражая холодный свет. Дима смотрит в окно, стоя в подъезде и перебирая лямки рюкзака, который со вчерашнего дня так толком и не разобрал. Сейчас утро, а значит хочется курить — благо, дома сигареты всегда были. Открытое окно на лестничной клетке, жестяная крышка от старых банок, служащая очень плохим подобием пепельницы, побитые горшки с цветами с земляной крошкой на подоконнике — это всё уже слишком привычно. Слишком чётко. Въелось под кожу за пять лет проживания. И это воспоминание останется с Димой, как самое домашнее. Он закрывает квартиру на ключ, скидывает рюкзак на пол рядом с собой и достаёт сигареты. Смотрит вверх, в потолок, на мигающую лампу, щурится и открывает окно. Солнечные лучи выглядывают из-за серых хрущёвок, отражаясь в окнах домов, и Дима улыбается, когда мягкий свет задевает его отражение. Остаться бы навсегда в этом моменте, в этих уютных тёплых секундах, когда Олег спит у себя дома, наверняка, уже забыв про Иру, когда Дима стоит в своём подъезде, и сейчас, кажется, его ничего не сможет потревожить. Он курит одну за одной, пока зажигалка внезапно не издаёт последний хрип и не перестаёт реагировать. Дима несколько раз щёлкает ею, тщетно пытаясь воскресить, но в итоге бросает это занятие и откидывает зажигалку на подоконник — давно уже пора купить новую и не мучаться. Пачка с оставшимися двумя сигаретами переезжает в рюкзак, и Дима нащупывает в кармане телефон. Новых сообщений нет, пропущенных тоже, Безликий не появлялся в сети со вчерашнего вечера. Всё как обычно. Непонятно, откуда и почему вдруг появилось желание увидеть Олега. Дима и сам испугался такой внезапной, невероятно жгучей тяги, но пальцы уже набирали в строке поиска его имя. Страница грузилась слишком долго, и Дима это время нервничал так сильно, будто бы делал что-то незаконное. С одной стороны, Олег его мало интересовал в любом плане, по крайней мере раньше — а в этом году вообще всё странно было, не только тяга к нему. С другой стороны, чем он живёт и почему живёт именно так, узнать хотелось. Вряд ли страничка ВКонтакте ему много скажет, но увидеть его прямо сейчас кажется жизненной необходимостью. Он был в сети вчера утром. Дима пролистал немного вверх, посмотрел немногочисленные фотографии, на которых слишком редко мелькал сам Олег, и в итоге остановился на одном из последних постов, который был опубликован почти неделю назад. На нём небольшой текст на чёрном фоне, а внизу прикреплённая песня с неизвестным исполнителем — наверное, Олег сам её создал. Текст на картинке вроде бы самый примитивный, даже скучноватый и не слишком поэтичный, тянущий на уровень пацанских дворовых цитат, но Диме он вдруг показался таким близким, таким простым и понятным, как будто бы разом описывающим все чувства и эмоции. Может, Олег действительно чуткий и слишком хорошо умеет считывать и описывать все ощущения, может переживает такое сам — неясно. Но точно ясно одно — он искренен и абсолютно точно говорит правду. «Иногда самый случайный человек в жизни по итогу может стать самым близким. Даже слишком надолго знаете — я думаю, навсегда это действительно большой срок». Действительно может, Дима уже убедился в этом лично. Действительно навсегда, но на это Дима только надеется. Интересно, о ком писал Олег? Об Ире? О своей девушке? О ком-то другом? Есть ли вообще у него девушка? Этот вопрос существовал где-то наравне с другими, и в ответе на каждый из них так или иначе раскрылась бы маленькая частичка чужой личности. Если у Олега и есть девушка, то он никогда о ней не упоминал. Но точно Дима знать не мог, и эта неизвестность, на удивление, начинала будить любопытство. Нужно будет узнать у него хоть что-то, когда он придёт в себя. Но для начала лучше спросить, что произошло между ними вчера вечером, и почему Дима до сих пор чувствует жар на теле, там, где его касался Олег. До уроков остаётся двадцать минут, и Дима снова старается собраться. Там просто Влад. Просто Влад хочет о чём-то поговорить. Ничего страшного точно не случится, нужно просто взять и прийти, а дальше уже будет проще. Дима забрасывает рюкзак на плечо, быстро спускается по бетонным ступенькам вниз, пока не передумал, и открывает железную дверь. Никогда ещё путь до школы не был таким долгим. Дима нелепо оглядывается по сторонам, когда проходит за чугунные ворота, словно бы Влад может поджидать его где-то здесь — хотя ни места, ни времени он не обозначил. Просто прийти. Одному. К Владу. О чём Дима думал, когда соглашался? Он проходит школьный двор, который сейчас был почему-то невероятно длинным, медленно поднимается по ступенькам, которых внезапно становится как будто бы больше, чем обычно, забегает в раздевалку, чтобы ещё и путь к ней не оказался таким долгим, вешает куртку на маленький крючок, думает о том, что хорошо было бы предупредить хоть кого-то о том, куда он направляется, а ещё лучше взять с собой ножик. Владу всё ещё от него что-то нужно, а Дима не трус и не слабый, он знает об этом, конечно знает. Но всё равно на лестнице его с головой захлёстывает паника, и приходится остановиться, чтобы успокоить гулко бьющееся сердце. Что-то плохое точно произойдёт, обязано произойти сегодня, и у этого плохого тёмные злые глаза, острый язык и наглая ухмылка. И вспоминая его, хотелось схватиться за горло и избавиться от невидимых тисков, перекрывающих кислород. Нелепая потребность защититься сковала тело почти сразу, стоило Диме добраться до лестницы. Влад стоит внизу. И Ира рядом с ним. И ещё несколько одноклассников. Дима не успевает разглядеть их лица, когда замедляет шаг и останавливается на одной из ступенек. Влад ждёт его возле того же подвала — сырого, грязного, насквозь пропахшего трубами и водой. Того подвала, в котором всё начиналось и в котором закончится. Дима находит там его и добрую половину класса, но замирает на лестнице. Что Лина здесь делает..? — Лин? — Матвеев проходит вперёд, надеется про себя, что это всё всего лишь тупая галлюцинация, но Лина точно настоящая, она видит его и, словно внезапно что-то осознав, отшатывается от Влада. Рядом с ним Ира, а в руках у неё телефон Олега, из которого доносится тихий голос. Лина смотрит на это всё, и в её глазах тут же отражается какой-то животный ужас. Дима думает, что это сон. Глупый пазл начинает потихоньку складываться в голове — Ира полезла к Олегу вчера лишь для того, чтобы выкрасть телефон. Как мерзко. Зачем он нужен им? Какие тайны они вдвоём достали, какими компроматами сейчас начнут сыпать, какую гадость скажут про него? Влад начинает свой кошмарный спектакль, когда из телефона раздаётся до боли знакомый голос: Влад закончит всё это в тот момент, когда добьёт Диму контрольным выстрелом. «Я тоже люблю тебя, Дим». Этот голос... Теперь он по-настоящему искажённый, жуткий, повторяющий уже привычные слова. — Безликий телефон свой оставил. Вот балбес, да? Раз — Лина молча зажимает лицо руками и отворачивается, а до Димы наконец доходит смысл сказанного. Тяжело, тягуче, болезненно, жутко. Дима смотрит на неё, смотрит на Влада, смотрит на собравшихся одноклассников, которые теперь косятся на него, как на мерзкое насекомое, от которого необходимо поскорее избавиться, и до последнего не верит. Это телефон Олега. Два — слова режут по живому, бьют под дых, давят на голову, и неожиданное осознание приходит слишком запоздало. Три — телефон Олега. Каонаси. И Влад, который теперь всё знает. Самодовольную улыбку стирает резкий удар, прозвучавший вместе с громким вскриком Лины. С размаху Владу прилетело по лицу, от чего голова безвольно откинулась в сторону, лицо побагровело, приобретая болезненный оттенок. Все обеспокоенно замерли, когда Дима опустил сжатый кулак. Череватый молчит, но так по-идиотски глупо улыбается, скалится, скалится, а Диме от его улыбки тошно. Он хочет зажать уши. Он хочет заткнуть глупые мысли, догадки, он хочет остановить цепочку осознания в голове, которая ядом прокладывает себе дорогу. Почему Влад узнал о них, как посмел коснуться самой болезненно любимой тайны, за которую Матвеев был готов погибнуть, лишь бы никто не узнал? Но нет, Влад прокричал об этом, Влад знает про Каонаси, собравшиеся одноклассники всё слышали, и Дима чувствует себя загнанным в угол щенком. Беспомощным, напуганным, застуканным. Влада хотелось лишить навыка говорить. Он не мог говорить о нём таким тоном. — Оставил?! Он ничего не оставлял, это всё вы, это Ира его выкрала вчера у... Олега... — Дима осекается. Сказать это вслух, значит окончательно признать правоту Влада, значит признать его правоту, значит окончательно осознать. Это телефон Олега. Олег и есть Каонаси. Пожалуйста, пускай это всё окажется дурным сном! Пускай мерзкое осознание так и не добредёт до головы, пускай остановится где-то на половине осознания, пускай это всё будет неправдой! Дима чувствует, как огнём разгорается боль в груди, в висках стучит часто-часто, и воздуха почему-то катастрофически не хватает. Он дышит загнанно, часто, вжимается спиной в стену, сжимает волосы у самых корней. Нет, нет, нет. Только не это. — Зря ты так, Дима, — Влад незаметно смахивает каплю крови с носа и выпрямляется, возвышаясь над Матвеевым жуткой тенью. — это долгая история, и закончится она плохо. Я ведь об этом хочу поговорить. О том, кто тебя предал. Помнишь то утро осенью, когда нам поставили химию на замену и почти весь класс свалил сюда? Сейчас соображать было тяжеловато, но Дима помнил этот день по одной простой причине — тогда ему впервые написал Безликий. Эта дата запомнится ему до конца жизни, она уже запомнилась, отпечаталась в голове. Влад строит грустное лицо и с наигранным сочувствием похлопывает Матвеева по плечу. Диме кажется, что это сон. Кошмар, в который он попал случайно и который даже не думает заканчиваться. — Тогда тебе и написал Олег. Ты помнишь это, я знаю. Ты не можешь сейчас и никогда не сможешь забыть его, — кажется, у Димы уже подкосились колени. Он с трудом поднимает взгляд на Влада. Лина стоит где-то рядом, а может быть она уже далеко, Дима и сам не знает. У него в голове шум и перед глазами застыла белая пелена. Всё это время это был Олег. — Это он был с тобой. Это он писал тебе каждую ночь. Это он говорил, что любит тебя, а на деле... Игра в подвале просто закончилась плохо. Так почему ты злишься на меня, Дим? Шепс обманывал тебя столько времени, а виноват в итоге я, да? Как жаль, что Дима не живёт в густом тёмном лесу, подальше от цивилизации и людей, их перешёптываний рядом, их голосов и осуждающих взглядов. Как жаль, что телефон Олега всё ещё в руках Иры. Как жаль, что у Влада такой громкий голос, и его слышат все. Дима думает, что ему некуда бежать, он окружён плотным кольцом, и все вокруг смотрят на него одного, и только он виноват в этом. Они все смотрят, они обсуждают его, кто потише, а кто громче, не стесняясь, и Лина всё ещё стоит в стороне и не подходит — только зажимает лицо руками, а её плечи подрагивают. Ему не уйти, не скрыться, не спрятаться, сколько бы он не пытался, сколько дней бы не отсиживался дома — его найдут, задушат цепкими лапами, и Дима ничего не сможет с этим сделать. Он предал. Предал-предал-предал. Олег оказался в десятки тысяч раз хуже, чем о нём говорили и думали. Олег предатель. Каждое его сообщение пропитано ложью, горькой и мерзкой, и Дима не распознал её, и сколько бы ещё томился в неведении. Дима дрожащими руками сжимает в руках собственный телефон, включает его не с первого раза, заходит в диалог и хочет только одного — чтобы экран вдруг треснул изнутри, поползли кривые шрамы, чтобы всё исчезло, пропало и забылось. Как будто бы сейчас это единственное, что поможет. Признание. Это самое болезненное. «Я тоже очень скучаю без тебя, Дим». «Какой ты у меня красивый». «Многое бы отдал, чтобы с тобой побыть рядом». «Я люблю тебя, Дима». Он не слышит, как телефон выскальзывает из рук и падает на пол экраном вниз. Влад откидывает его носком ботинка в сторону, как будто это оружие. У Димы взгляд пустой, невидящий, в пустоту, он не смотрит на Влада. Череватый не выглядел тем, кто уверен в своих действиях. Он тоже напуган. Но прячет это более умело. — Он поспорил на тебя, Дим. Его взяли на слабо, как ребёнка, он повёлся и стал писать тебе. Это всё шутка, теперь ты знаешь правду. Теперь настал час расплаты. Для вас обоих, слышишь? Дима слышал. Не знал, за что эта расплата, не знал, в чём провинился так сильно, перед Владом и всеми остальными, но слышал. Лина делает маленький, робкий шаг вперёд, и Дима вздрагивает. Смотрит на неё большими стеклянными глазами. Его до сих пор трясёт, будто прошло всего несколько секунд с момента осознания, а горло сковывает боль. Говорить тяжело, но Дима старается, правда. Он старается справиться, но чувства оказываются сильнее. Его голос дрожит. Мерзко. От себя. Мир теряет свой цвет и форму, рушится буквально на глазах, дразняще рассыпаясь в пыль, и Дима медленно сползает на пол. Мысли ломают черепную коробку, натягиваются струнами и тут же болезненно лопаются, отдаваясь шумом в голове. Слишком серьёзный промах, слишком сильная потеря жизни — а теперь, и правда, болезненная за неё расплата. — Так ты знала... Лин, ты была там! — в это страшно верить. — Ты всё это время знала, что Олег... Лина, зачем?! — голос срывается. — Зачем?! Зачем все эти разговоры про Питер, зачем фотографии ему на фоне моей комнаты, зачем вообще всё это было, если ты знала и молчала?! — Лина кусает губы и жмурит глаза. По её щекам бегут слёзы, тушь некрасиво размазалась по лицу, и она стирает её рукавом. Дима хочет закрыть глаза, чтобы не видеть всего этого. Её раскаяние неискренне, она врала наравне с Олегом и теперь ни капельки об этом не сожалеет — Лина, за что..? Пускай он откроет их тогда, когда всё будет хорошо, когда никто не будет врать ему в лицо, когда он окажется в добром и приветливом мире, а если вдруг... Дима не выдерживает. Крик рвётся из груди раньше, чем он успевает сдержать его. Если вдруг он не окажется в этом мире, если его не существует, то Дима хочет закрыть глаза навсегда. Самые близкие люди оказались самыми гнилыми, в одночасье предали его, и сейчас кажется, что единственный выход из всего этого — исчезнуть. Из этой жизни, из реальности, из памяти людей, навсегда стереть свой образ и больше никогда не возвращаться. — Прости, Дим... Они оба зашли слишком далеко. Они забрались на самую высоту вселенной, с которой теперь летят вниз. Точнее, летит только Дима. Безликий теперь без него. Безликий. Как это забавно. Как забавно, наверное, звать себя Безликим, говорить шёпотом в трубку тёплые слова, а в школе мелькать перед глазами каждый день и даже не догадываться о том, кем стал для парня из сети. Он солнце в сером пасмурном небе. Он невозможная свобода в Освенциме. Он то, что не вяжется с привычной горькой реальностью и никогда не вязалось. Не может быть всё так хорошо. Одним неверным движением, одним невесомым взмахом руки он с треском рушит всё то, что тщательно строил месяцами. И Дима погибает под обломками, они давят его к земле, а Олег стоит над ним, на пепелище, на руинах. Один на один. Без Влада. Без Лины. Без всех. Больно. Каждую ошибку он допустил сам.

***

Ключ не с первого раза попадает в дверную щель, но у Димы во всём теле слабость, она в том числе и в руках, и открыть дверь кажется непосильной задачей. Когда он вернулся, он не помнит. Не знает, сколько времени на часах, не знает, где был до вечера. За окном темно, как утром, как будто бы ещё ничего не случилось, и Дима сейчас будет собираться в школу, покурит на дорожку, и подумает о том, что ничего страшного не случится. Страшное уже случилось, оно случается каждый день, оно случалось каждый раз, когда Дима хватал телефон, часами сидел у экрана. Лучше прямо сейчас исчезнуть. Дима впервые в жизни хочет этого по-настоящему. Он слишком вымотан, чтобы злиться. Ему всё ещё паршиво и состояние напоминает шторм в открытом море. Невозможность противостоять стихии, которая сокрушает, топит огромные корабли. Он будет плавать на разбитом судне после кораблекрушения в тихом, безмолвном, пустом океане. Уйдёт далеко-далеко от людей, станет отшельником, и его история со временем забудется. Хочется смыть с себя грязные куски позора, самому забыть о том, что, скорее всего, уже вся школа знает о том, что он, Дмитрий Матвеев, ученик девятого «б» класса, так ужасно и непростительно ошибся, зачем-то поверив в самого себя и в людскую искренность. В школе ему сейчас лучше вообще не появляться. Желательно, несколько недель. Желательно, больше никогда. Нужно просто признать, что Олег — это далеко не тот человек, который не способен на предательство. Не то чтобы это прямо настолько было неожиданно. Просто больно и всё. А ещё чувства не хотят ослабить стальной натиск. На Диму это всё оказало какое-то невозможно странное воздействие. Странное, больное, в какой-то степени даже унизительное, за которое сам Дима сейчас себя люто ненавидел. Резкая боль от предательства такого близкого человека не убила, даже не ослабило сумасшедшую влюблённость. Наоборот — его Каонаси обрёл лицо. Его Каонаси — это Олег, живой, настоящий, с руками и губами, которых всё ещё безумно хотелось касаться, сжимать, переплетать пальцы, до хруста обнимать поперёк рёбер. Шепса хотелось достать безмерной, больной, такой необходимой и не хватающей тактильностью, чтобы он от касаний голову потерял. Но он не потеряет. Никогда. Дима думает, что бессмысленно вот так лежать сейчас на кровати, в куртке и ботинках, Олегу Шепсу нет дела до криков, срывающих глотку, Олегу вообще на него плевать. Шепс прекрасный лжец, актёр, достойный оскара — столько времени строить из себя по уши влюблённого, действительно, талант, Матвеев аплодирует. В тишине опустевшей и вмиг принявшей сиротливый вид квартиры раздаются несколько смазанных хлопков. Дима улыбается дрожащими губами, до боли стискивает челюсти, сдерживая всхлипы. А ведь он играл ему на гитаре... Дима даже не верит, что это бесчувственное зло во плоти умеет играть на чём-то, кроме его поломанных костях. Умеет играть для него. От этого даже становится больнее, хотя казалось бы — куда ещё? Олег — чёртово бездушие, зло, беспросветная тьма, он в тысячу раз хуже Иры и Влада. И его любит Матвеев. Это тот самый момент, когда бабочки режут живот изнутри, когда все чувства и воспоминания о человеке приносят лишь боль и горечь во рту. Единственная мысль занимает всё сознание. Они никогда не смогут быть вместе. Никогда. Дима никогда не воплотит свои мечты в реальность, Олег никогда не пригласит его на свидание. Дима никогда не сможет заснуть на его плече, Олег никогда не скажет заветное «люблю» так искренне, как умеют только по-настоящему влюблённые. Дима никогда не сможет смириться с этим обманом, Олег уйдёт отмечать удавшуюся шутку с Владом. Дима никогда не сможет возненавидеть Олега. Никогда не сможет. Олег его ненавидит, Дима любит. Это просто понять, но невозможно смириться. Все мечты о счастливом будущем вместе рухнули в тот момент, когда Безликий сказал о любви. Первый раз. Второй. Последний. Всё рухнуло. Такая очевидная и сложная одновременно истина, осознание того, насколько Матвеев на самом деле погряз в своих чувствах, страх перед этими чувствами кошмарный, это всё когда-нибудь доведёт его до сдвига. С Димой точно что-то не так. Это какой-то изощрённый вид мазохизма, это разновидность Стокгольмского синдрома, это всё неправильно, так не должно быть. Но так есть. И с этим ничего нельзя сделать. Был бы у Матвеева под рукой заряженный револьвер, он бы выстрелил, не раздумывая, и увидел бы в нём своё долгожданное спасение. И наплевал бы на то, каким слабым посчитают его все остальные — и, о чёрт, сам Шепс — наплевал бы на своё прошлое, потому что ничего там не было, что заставляет жить, наплевал бы на будущее, которого Дима не видит сквозь пелену слёз, наплевал бы на каждого человека. Потому что никто из них не был в его шкуре ни одной секунды. Но у него нет револьвера, нет крепких верёвок, нет большого ножа, и на кухонной полке не стоит горький крысиный яд, которым бы сейчас Матвеев с удовольствием в себе всё живое потравил — если такое вообще осталось. Даже крыша, мать её, и та закрыта на булатный замок. Как будто бы именно сегодня весь мир решил настроиться против него. Как будто бы он всегда был настроен, но Дима заметил это только сейчас, и глаза ему открыл Влад. Так тяжело открыл, болезненно, словно плеснув в них ядовитым уксусом. Его не прочистить слезами, слишком много. Его не вымыть водой из-под крана, да Дима и не пытается. Пускай он ослепнет сегодня окончательно, ведь зачем ему глаза, если разглядеть в жизни всё равно ничего не получается. В какую-то секунду в голове вдруг мелькает мысль, именно та мысль из разряда тех мыслей, которая лучше бы не появлялась никогда. Дима приподнимается на локтях. Он хочет исчезнуть, но этаж слишком низкий. Он хочет исчезнуть, но дома нет ничего опасного. Как нарочно за окном прогудел поезд, и Дима внезапно понимает, что делать дальше. Он выглядывает в окно, смотрит на проезжающий мимо поезд, и решение приходит к нему само. Никто не будет переживать, если его не станет. Лина с Олегом предатели, им плевать на него, бабушка вряд ли уже придёт в сознание, слишком долго она в больнице, а больше у Димы никого нет. Ему не страшно, когда он оглядывает квартиру в последний раз и достаёт ключи из кармана. Он точно не пожалеет об этом. Дима не из тех, кто пишет предсмертные записки. Ему и некому писать, если честно — хочется Олегу, чтобы что-то в нём дрогнуло и стало больно, но ему не будет, потому что он слишком жестокий для обычного человека, которому бывает больно. Дима не хочет оставлять после себя ничего, он уже запятнал свою и без того втоптанную в грязь репутацию слишком сильно, чтобы сейчас пытаться что-то исправить. Он выходит в подъезд и закрывает квартиру на ключ. Со звоном бросает его в почтовый ящик и, не оборачиваясь, быстро шагает вниз по лестнице. Он ни за что не передумает, он всё ещё уверен в своих действиях, но что-то всё равно тянет его назад. Телефон с разбитым экраном не оттягивает карман, на улице Дима даже останавливается, размышляя, а не выкинуть ли его в ближайшую мусорку? Но дисплей лишь жалобно оповещает о том, что заряда осталось слишком мало, и Дима сдаётся, убирая его обратно в карман. Умирать, так унося с собой в могилу всё, что могло напомнить о позорной жизни. Дима не знает, что будет с ним после смерти, знает только, что в гроб он не ляжет — под колёсами поезда не останется ничего, что могло бы сойти за тело. Ему не страшно думать об этом. Сейчас ему не страшно вообще ничего. Он доходит до станции быстро, и всё это время он отсчитывает про себя секунды. На рельсах белым пушком осел свежий снег, по этому снегу волочится низко свисающий с шеи чёрный шарф, который Дима зачем-то повязал ещё утром. Резкий порыв ветра треплет его махровые края. В темноте невозможно разглядеть даже свою руку, но где-то рядом вдруг загорается уличный фонарь. Дима думает, что это плохо. Он не хочет увидеть смерть в лицо, он хочет, чтобы всё прошло быстро, тихо и желательно безболезненно, а если и будет больно, то пускай только ему. Умирать не так сильно хочется, на самом деле. Это другое чувство. Это стыд, смешанный со страхом и ещё чем-то таким же едким. Нежелание оставаться здесь. Пускай без него всё будет так же, как и с ним. Пускай будет, конечно, но далеко не всё в жизни у Димы складывается так, как он хочет. Два жёлтых пятна на размытом фоне уже приветствуют своим фальшивым теплом издалека, манят подойти ближе, и Дима не сопротивляется. Он медленно поднимается по небольшому каменному пригорку на железную дорогу — рельсы трещат под шагами, и Дима думает, что даже финальные мгновения его жизни проходят в слишком комичной обстановке для этого финала. Как в фильмах, сердце замедляет свой ход раньше, чем нужно. Диме не страшно. Не хочется оставаться здесь, в этой реальности, а в другой, быть может, всё с ним будет хорошо. Но мозги не оплетала чёрная паутина, и перед глазами не приносилась вся жизнь, от начала до конца, все весёлые и грустные моменты — был только Олег, пожалуй. Его глаза и улыбка. Его смех. Его голос. Его обжигающие касания. Его трогательно приподнятые брови тогда, на катке, когда они вместе лежали на холодном снегу и улыбались. Его игра на гитаре в три часа ночи, под которую Дима засыпал. Его испуганный взгляд в квартире Влада, когда Дима уже почти отъехал, но он оказался рядом в последнюю минуту. Олег. Олег, который снова его обманул. Дима закрывает глаза, и где-то на самом краешке сознания мелькает едкий, холодный страх. Не страх боли, не страх умереть и остаться на этих рельсах кровавым пятном, нет. Страх того, что Дима и в самом деле настолько не нужен, что о нём забудут самые близкие люди, забудут сразу же, как только Дима окажется лицом к лицу со смертью. Что загадать в последний раз? О чём подумать в такие секунды? Чтобы после его смерти хоть кому-то стало лучше, быть может, чья-то судьба по-настоящему изменится... Дима Олега ненавидит, он жестокий и лицемерный, и он явно не будет страдать, если Димы не станет, но в последние секунды Матвеев думает о нём. Он тратит драгоценный миг на желание, которое никогда не осуществится. Дима загадывает, чтобы Олег оказался рядом с ним, на этих рельсах, рука об руку, и желательно прямо сейчас. Он закрывает глаза, в последний раз, как и полагается каждому недалёкому смельчаку, носящему клеймо суицидника, и тьма наступает намного раньше, чем Дима мог её ждать.