Добрый дух «Kaonashi»

Холодно. Это первое, что Дима ощущает, когда открывает глаза. Сразу же бьёт яркий свет, хотя он точно помнил, что совсем недавно был вечер — почему так светло? Дима не сразу понимает, что его трясёт, и даже старая куртка как будто перестала согревать. Ему бы снова закрыть глаза и поспать, хотя бы несколько минут, но ледяную руку вдруг сжимают чьи-то горячие пальцы, и сонливость мгновенно проходит. На чужих русых кудрях, тычущихся в лицо, осел лёгкий, тонкий снежок, в шею Димы кто-то шумно дышит, словно этот кто-то бежал целый марафон. Хотя, два квартала, наверное, не целый. И две маленьких дороги. И шоссе. И трамвайные пути. Не веря, Дима, аккуратно проводит пальцами по чужим волосам, неловко путается в кудрях и в итоге обречённо откидывает голову назад, ощущая мокрый снег затылком. Настоящий, не показалось. И у Димы есть ровно несколько секунд, пока он не начнёт копошиться и пытаться подняться. Олег, чёрт его побери, Шепс. И как только он оказался здесь? Где-то очень-очень далеко слышится гудок поезда, и до Димы доходит. Олег тем временем отважно пытается подняться, упираясь руками в снег, по обе стороны от Диминого лица, и от этого обоим вмиг становится неловко. Шепс краснеет и отводит взгляд, а Дима на несколько секунд перестаёт дышать. Картина спасения выглядит, конечно, забавно — лежащий в нескольких метрах от железной дороги Дима, а на нём Олег, по самую макушку в снегу. Они молчат, и Дима мысленно этому радуется. А как теперь нужно начинать разговор? Взять и ударить, по-детски обиженно кинуть в снег? Театрально закатить глаза и уйти? Потребовать извинений? Извиниться самому? Поблагодарить за очередное спасение? Что? Что, чёрт возьми, нужно говорить в такой ситуации? Олег встаёт сам, помогает подняться Диме, в глаза не смотрит, а Матвеев напротив медленно поднимает голову. Олег по-прежнему держит его обеими руками, сейчас стоит перед ним непозволительно близко, как в самом страшном кино маньяк с топором. Но это Олег, просто Олег, и Дима думает, что сейчас предпочёл бы увидеть маньяка, чем его. Он снова спас в самую последнюю секунду, выхватил из цепких лап смерти, Олег — герой, а Дима не может выдавить из себя даже скупое «спасибо». Он слишком легко вычислил местоположение Димы и пришёл, не колеблясь ни секунды, не подумав о себе, и поэтому успел. Не испугался пойти на риск, и только поэтому Матвеев жив. Дима пока не знает, что чувствует, но точно об этом не жалеет. Он стоит рядом, они оба ещё дышат, оба остались в этой реальности, и это настоящее чудо, но что нужно делать дальше, никто не знает. Раз Олег так ненавидит его, что готов обманывать месяцами, а потом взять и уничтожить, даже не явившись в школу, то зачем сейчас он спас его, рискуя жизнью? Неужто испугался уголовки? Или верил в его силу воли и не думал о таком конце? Дима запутался. Окончательно. — Ты как? — самое тупое, что только можно было спросить. Дима пожимает плечами в ответ — он и сам уже не знает, как он. Удивлён — да. Расстроен — вряд ли. Счастлив — точно нет. — Не знаю. Честно и коротко. Олег кивает, отводя взгляд, мнётся несколько секунд, а потом, будто бы только заметив, убирает руки с чужих плеч. Так-то Дима ждал воплей и истерик, слёз, криков, да что угодно ждал — только не этого. Они едва не погибли несколько минут назад, оба висели на волоске от смерти и спас их только счастливый случай, но теперь они стоят друг напротив друга абсолютно молча. Даже когда жизнь столкнула лицом к лицу, в прямом и переносном смысле, поговорить всё равно не получается. — Я Лине нахамил из-за тебя, — вдруг сообщает Матвеев, доставая телефон из кармана и вертя в руках. Разбитый экран уже пестрит десятками сообщений от Лины с бесконечным вопросом «где ты?». — Она теперь обиделась, наверное, — Дима останавливается и переводит взгляд на Олега, ожидая хоть какой-то реакции. Его глаза говорят даже больше, чем могли бы сказать слова, и Лина вряд ли так уж сильно на него обиделась, но Олегу больно. Это заметно, и Олег не пытается скрывать, когда кусает покрасневшие губы и снова отводит взгляд. Какая-то частичка внутри жаждет подойти, обнять и успокоить, но всё ещё свежие воспоминания держат в тисках, и Дима молчит, склоняет голову набок, а резко налетевший ветер треплет его волосы. — Прости, Дим, я... Я не так хотел... По-другому всё должно было быть, понимаешь..? — и Олег говорит честно, Дима ему верит, но понятнее не становится. Колени у Матвеева подрагивают, голова кружится, и во всём теле чувствуется неприятная усталость, такая сильная, что хочется упасть. Олег нерешительно тянет Диму на себя и, не встретив сопротивления, вдруг крепко обнимает, устраивая голову на его плече. У Димы нет сил сопротивляться, как и нет желания. Они замирают на несколько секунд вот так, прижавшись друг к другу тесно-тесно, и в какой-то момент Дима вздрагивает от внезапного холода на шее, а после от чужого всхлипа. Заплакал. Это просто эмоции взяли вверх только сейчас, после осознания всего того кошмара, что случился с ними, и Дима это понимает, но всё равно немножко удивляется тому, какой же Олег сейчас уязвимый. Пожалуй, это могло бы быть идеальное время для мести, но Дима мстить не собирается. — Олеж... — имя слетает с губ тихим вздохом, и Дима запускает пальцы в его волосы, перебирая мягкие пряди. — Всё хорошо, слышишь? — неожиданно звучит это «Олеж», слишком уж по-домашнему. Если на секундочку забыть всё, что между ними произошло, то Дима сейчас как будто бы не пострадавший, а Олег как будто бы не виновен, и всё изначально у них хорошо пошло. Об этом приятно думать. Но реальностью, увы, эти мысли уже не станут, так что вместо ненужных слов Дима обнимает Олега, прижимаясь лбом к его. Они застывают так на несколько долгих минут, пока Олег обжигает дыханием, и Дима ощущает, как к обледеневшему лицу постепенно возвращается чувствительность. Успокаивается Олег на удивление быстро, а Дима чувствует, как на жгучем морозе застывают все оставшиеся чувства. В сотне часов рядом с Безликим. В тысячах дней школьных будней. В пяти минутах от самоубийства. Всё застывает в этой секунде, и становится окончательно наплевать — Дима думает, что это до первого взгляда Олега Шепса глаза в глаза и оказывается совершенно прав, когда два светлых космоса устремляют весь свой звёздный свет на него. Дима, честно говоря, впервые видит такие тёплые голубые глаза. — Лучше? — Немного, — Олег отстраняется, смотрит на слишком яркий фонарный столб над головой и Дима наконец осознаёт, что так ярко светило в глаза. А затем Олег смотрит на железную дорогу. Вздрагивает. Дима его понимает — теперь стук поезда по рельсам будет ассоциироваться у него с самыми тяжёлыми воспоминаниям. Олег хочет ещё что-то сказать, мнётся, сжимает руки в кулаки, и всё это выглядит так неловко, что эта неловкость даже заставляет Диму улыбнуться. Так, немного, сквозь выступающие слёзы и плотно сжатые зубы, но улыбнуться — Олег вдруг снова крепко обнимает его. Он такой тёплый, как будто бы не лежал под холодным снегом на морозе. Дима сцепляет обледеневшие руки за его спиной и изо всех сил жмурит глаза, чтобы не потянуло на слёзы. Это странно, неправильно — страшно. Хочется уйти далеко-далеко отсюда и забрать Олега с собой, чтобы больше ничего не тревожило, а ещё хочется упасть обратно на снег. Дима стоит, прижавшись к чужой груди, трясётся от пробирающегося под куртку холода и не сразу слышит визг тормозов рядом. Олег вскидывает голову. Перемена в его настроении заставляет Диму вздрогнуть от неожиданности — если Матвееву эта машина показалась просто знакомой, и он далеко не сразу вспомнил, что это Сашины номера, то Олегу на несколько мгновений стало трудно дышать. — Саш..? Он вылетает из машины в своей привычной манере, плащ как обычно развевается за спиной, словно флаг или длинная мантия. Олег неосознанно сжимает руку Димы крепче, и Дима сжимает в ответ, потому что вид у Саши такой, как будто бы он прямо здесь и сейчас повесит их обоих на Димином длинном шарфике. Почему-то его появление не кажется Диме неожиданным, и он даже уже привык к тому, что Шепсы появляются в его жизни эффектно и обязательно в самые необходимые моменты, но вот Олег взволнован его визитом не на шутку, и Дима понимает, почему — просто не надеялся больше увидеть. Поток мыслей прерывается, когда Саша подходит ближе и сгребает их обоих в объятия, вместе с тем бережно гладит Олега по волосам, как будто в его руках бесценное сокровище, и Саша до сих пор не верит, что это сокровище его. Выглядят они трогательно — Олег, на полголовы выше Саши, теперь похожий на беззащитного котёнка рядом с ним, и сам Саша, как любящий родитель, который всегда рядом. Диме становится внезапным свидетелем таких тёплых сцен, и неловко топчется в крепких Сашиных объятиях, по-прежнему сжимая руку Олега. Больно от мысли, что ещё несколько лишних секунд и никакой Олег Сашу бы больше никогда не обнял, вообще не увидел бы — себя Диме не жаль, на себя получается только сердиться. Снова поддался ненужным эмоциям и чуть не создал проблем. — Саш, как ты понял, что я... Что мы здесь? — Олег отстраняется, переводит дыхание, и улыбка сама нарисовывается на губах. Сложно сейчас передать, что он чувствует. Он счастлив, это точно. Для Димы до сих пор загадка, что же заставило его прийти сюда и рискнуть жизнью ради жизни Матвеева, но что-то внутри подсказывает, что сыграл не просто долг перед совестью и законом. Саша злится и даже этого особо не скрывает, не на Олега с Димой, на себя. А может, на них тоже? На Диму он злится справедливо, а на Олега... Не за что на Олега злиться. — Я тебя на цепь посажу, понял? — очень серьёзно сказал Саша, наконец отстраняясь и давая волю всему негодованию. — Я тебе что в машине сказал?! Если соберёшься творить что-то, позвони хотя бы, я должен знать, где ты! — Саша расходился всё сильнее, уже носился, туда-сюда, снег хрустел под его шагами, и Дима старался переключить своё внимание на этот звук. Олег виновато опустил голову, покорно выслушивая всё до единого слова. Злость и самые настоящие качели от «свяжу и больше из дома не выпущу» до «я волновался за тебя» удивительно хорошо сочетались и выражались эмоциями Саши, когда тот метался туда-сюда вдоль железной дороги. — Саш, прости... — Дурак, — выругался Саша, наконец останавливаясь. — Если бы Лина не сказала, я бы даже не знал, где ты, — Олег удивлённо вскидывает голову. Как бы стыдно это не было признавать, про Лину они с Матвеевым на какое-то время дружно забыли, и слышать её имя теперь даже неожиданно. Саша успокаивается быстро, Дима даже не успевает уловить перемену в его настроении, только понимает, что у них с Олегом это, наверное, семейное. Наконец, Саша обнимает их обоих ещё раз и переключает своё внимание на главного виновника всей ситуации — Дима нервно сглатывает, когда пара тёмно-голубых глаз устремляет на него своё холодное свечение. — Дима, — он произносит имя медленно, словно пробуя, ощущая на языке тонким привкусом — наверное, это имя будет ассоциироваться у Саши с холодной зимой и гудком поезда. — Ну, здравствуй. — Здравствуйте, — кивает Дима, склонив голову и глядя теперь снизу вверх. Банальные правила приличия никто не отменял — уж тем более с родственниками Олега. — Александр... М-м-м... Как по отчеству? Отчество Дима на самом деле знает благодаря Олегу, конечно, но сейчас он абсолютно не уверен в том, что оно не выдумано наравне с Питером и Каонаси. Саша лишь усмехается на это и смотрит на стоящего в стороне Олега, которому в глаз светит фонарь, и он неловко щурится от этого. Дима находит это внезапно милым, потом как-то странно понимает, что Олега всё ещё любит — хотя несколько минут назад ему казалось, что пережитый стресс отобьёт ему абсолютно все возможные чувства. — Можно на «ты», я не такой старый. И лучше просто Саша. Как приятно видеть тебя живым, — Саша приветливо улыбается, обнажая клыки и всё ещё пожимая тонкую руку Димы. Он хорошо держится. Пожимает руку человеку, из-за которого чуть не потерял младшего брата, не брезгует даже, улыбается. Дима, наверное, на его месте привязал бы идиота обратно к рельсам, но спустя мгновение даже эта мысль кажется ему слишком мерзкой для допустимого, и он даёт себе мысленную пощёчину. Привязать к рельсам... Чёрт, это слишком жестоко. — Как приятно... Видеть тебя, — в тон ему язвит Матвеев, улыбаясь исподлобья. Видеть, а не догадываться, кто перед ним. Видеть, а не узнавать по рассказам, кто отвёз в больницу. Видеть, а не слышать голос в трубке. Саша с Олегом очень похожи, как внешне, так и манерами — оба невозможно красивые, с большими голубыми глазами, только у Саши немного темнее. Оба смотрят будто насквозь, прямо в душу, только у Олега этот взгляд получается почему-то теплым. Пока они втроём едут в Сашиной машине (Дима впереди, потому что на задних укачивает, как в центрифуге) Олег засыпает, привалившись виском к холодному стеклу. Он переутомился, Дима прекрасно понимает это, но не понимает, как ещё держится сам. Саша тормозит на светофоре, дожидаясь, пока загорится зелёный свет, и в машине повисает самая неловкая тишина за всю Димину жизнь. Матвеев смотрит на Сашу искоса, стараясь прочесть хоть толику тех эмоций, которые он умудряется скрывать. Он злится на Диму? Больше, чем на Олега? Понятное дело — Дима ему никто, так, мальчик из неблагополучной семьи, которого Саша видел один раз, и в тот самый раз Дима захлёбывался пеной и уже почти отъехал, но его спасли. Олег спит, и если сейчас Саша захочет поговорить, некому будет во всё это вмешаться. От этих мыслей Диме вмиг становится душно. Он пытается открыть окно, но дрожащие пальцы как назло не слушаются, и спустя несколько минут бессмысленного тыканья куда угодно, кроме нужной кнопки Саша шумно вдохнул и, перегнувшись на соседнее кресло, открыл окно сам. Дима замер, даже дышать перестал. Холодный воздух ворвался в салон, дёрнул висящую картонную ёлочку со слабым запахом хвои. Олег во сне что-то произнёс, но очень тихо и неясно — в маленьком зеркале Дима видит его отражение и чуть улыбается этому. Резкий и пронизывающий взгляд Саши пугает ровно настолько, чтобы Дима спрятал улыбку почти сразу же, даже выпрямил спину — вспоминаются похождения к директору и к школьным врачам, все те секунды, когда нужно было только делать счастливый вид и врать. Становится жутковато. Хочется кашлянуть, выпустить застрявший в горле ком, мешающий дышать без дрожи, с головой начинает накрывать паника — но вдруг Сашина рука мягко отпускается на плечо. Страх моментально улетучивается, когда тёплые пальцы треплют рукав кофты, а потом вдруг и волосы, и Дима сдаётся, снова улыбаясь. — Я не ем детей, успокойся, — и это «успокойся» даже не звучит как приказ. Как просьба, скорее, спокойная, без давления и косого взгляда, и это как раз то, что Диме было нужно. — Правда? Взрослые лучше? — поддерживает глупый юмор Матвеев, поправляя взлохмаченные волосы и снова расслабляясь в кресле. Саша усмехается, сворачивая с пробки и проезжая знакомые дворы. Ещё чуть-чуть, и Дима окажется дома. Вопреки недавнему состоянию становится даже грустно, что так скоро ему придётся расстаться с этой удивительной семьёй, оставить здесь Олега, снова остаться одному. Дима думает, что в такой машине хотел бы путешествовать — «Русское Радио», которому Саша иногда подпевает в процессе езды, делает это место слишком атмосферным. — Не знаю. Узнаю — поделюсь. Можем продолжить говорить о каннибализме, или ты расскажешь, что произошло? — что-то внутри всё-таки обрывается, хоть Дима морально и подготовил себя к неизбежности разговора — серьёзного разговора, который пойдёт совершенно не в его пользу. — Если не хочешь говорить сейчас, я не требую. — Я и потом не захочу, — пожимает плечами Дима. Бояться ему уже нечего, максимум, Саша выкинет его из машины, как в старых мультиках пружинным механизмом, встроенным в кресло. Дима даже зачем-то оглядывается, заглядывает под сиденье. Ничего нет. — Давно хотел сказать ва... Тебе. Спасибо. За тот вечер, когда ты меня от Влада до больницы довёз. — Главное, что ты жив, — кивает Саша. И это больно, это задевает за живое, в груди мгновенно отзывается давлением — главное, что жив. Для кого-то главное. Для кого-то главное, чтобы Дима был жив. — Что же случилось теперь? — В двух словах и не объяснишь, — с напускным безразличием отзывается Дима, стараясь скрыть внутреннее волнение. — Представь себе — тебя обманывали несколько месяцев, а потом очень жёстко об этом сообщили. И все знают, как сильно ты облажался. — Был момент, — Саша крутит руль и стряхивает с кожаной обивки невидимые пылинки. — То есть, похожая ситуация. Извини. Продолжай. — Тоже обманывали? — Тоже жёстко обломали. Но страшнее было испытывать разочарование по отношению к самому близкому человеку на свете. Это как, знаешь... — Как поверил, что всё наконец наладилось, а потом тебе будто со спины бьют. Знаю, — Дима направляет зеркало на Олега. Он такой очаровательный и беззащитный, когда спит. Хочется накрыть его пледом и обнять крепко-крепко — Дима хочет этого. Дима, пожалуй, расстроится, если всё не сложится и он никогда не сможет так сделать. — Это был Олег, да? — Не совсем, я... Я сам до конца не понимаю, если честно. Там точно замешаны Влад и Ира, но больше, наверное, Влад. Я не знаю, кто виноват больше, но я думаю, что Олег сам себя наказал. — Я боялся, что больше никогда его не увижу, — Саша старается держаться, но его голос дрожит. Теперь уже Дима опускает руку ему на плечо. Становится стыдно. — Я надеялся, что ему хватит мозгов позвонить мне. — Это я во всём виноват, Саш, прости, — Дима отворачивается, опускает голову, чтобы не смотреть в глаза. — Если бы я не поддался эмоциям, не полез бы туда, Олегу бы не пришлось рисковать, — но Олег хотел его спасти, и Дима всё ещё абсолютно не понимает, для чего. Саша заворачивает во двор, который Дима, между прочим, тоже не надеялся ещё увидеть, останавливается ровно у подъезда, отстёгивается и ловит Диму за плечо, когда тот уже дёрнулся открыть дверь. — Я не злюсь. И очень надеюсь, что вы двое поговорите. Дим, я очень надеюсь на твою благоразумность, слышишь меня? — Дима горько усмехается. Его дважды вытащили с того света, и серьёзно полагают, что он продолжит? Целеустремлённости Димы не хватает даже на базовые потребности, не то что уж на третий раз. — Будьте осторожнее. — Я ничего с собой не сделаю. И с ним тем более. Саша кивает и убирает руку. Дима выходит из машины и полной грудью вдыхает морозный ночной воздух. Надо же, теперь он кажется таким необходимым и чудесным, будто бы всё это время Дима дышал густой пылью и выхлопами. Впервые так остро хочется закурить. Олег выходит спустя несколько минут, заспанный и взлохмаченный, но слишком красивый, чтобы обращать на это внимание. Саша кивает ему напоследок и, шепнув что-то, уезжает со двора. Они остаются вдвоём между подъездной дверью и небольшой детской площадкой перед ней. Выбор очевиден, и Дима перелезает через низенькое железное ограждение, мнимую защиту, которую способна преодолеть даже двухлетка. Олег идёт за ним, перелезает не так изящно, матерится и отряхивает руки. Дима фыркает. Время чуть больше одиннадцати часов вечера, Дима успел глянуть на часы в машине у Саши, но на город словно опустилась полярная ночь, которую озаряют только редкие фонарные столбы. Дима устраивается на старых, ржавых, скрипящих качелях, чуть отталкивается от земли и выжидательно смотрит на Олега. Когда-то это всё должно было случиться, но они дотянули до самой крайней точки. — Дим, это я во всём виноват. — Я знаю. — И ты... Злишься? — Убить готов. Вдарить и правда хочется, тут Дима не врёт. Но не сильно, так, слегонца — чтобы Олег в себя пришёл. Чтобы сказал всё, а не задавал бессмысленные вопросы. — Я бы не смог смириться, если бы ты умер, понимаешь? — Понимаю, — Дима усмехается. Он сейчас уже много чего понимает. Вот именно сейчас, когда Олег рядом. — А почему? — Всё не так, как ты думаешь. — А как я думаю? — Перестань, Дим, ты понимаешь, о чём я, — Олег смешно хмурится, и Матвеев улыбается. Пускай сам скажет и раскается во всём, пускай. — Это была идея Влада. — Написать мне? С левого аккаунта? Гениально, — Дима хлопает, разрезая тишину улицы, с ближнего дерева карканьем отзывается ворона. — Как же это я сам не догадался, что это всё Влад. Так ты, выходит, просто его пешка? — Я не думал, что всё так закончится. — А как ты думал? Думал, пошутишь, повеселишь этого идиота, а я просто поразвлекаю тебя пару недель?! Заебись вы придумали вдвоём, слушай! Отличные у вас думалки, молодцы! Становится немного легче, но только Диме. Олег не смеет даже поднять на него взгляд. Это честно, думает Дима, честно после всего того, что произошло, но что-то внутри всё равно неприятно скребёт. Кто знает, как на этот раз выкрутиться Олег Шепс? Что такого скажет, такого обезоруживающего, что заставит Диму перевернуть всё представление ситуации? Олег молчит. Диме хочется плюнуть на землю. — Прости, Дим. Я не хотел, чтобы всё так сложилось, — Олег набирает побольше воздуха в лёгкие, подходит ближе. Дима радуется, что они не разошлись на этом молчании. — Это не Влад тебе писал, а я. Не Влад играл на гитаре, а я. И не Влад в итоге привязался к тебе. И то, что произошло, произошло из-за меня. Но разрушил всё он. Потому что мог, — винить можно сколько угодно и кого угодно — Влада, за мерзкую идею, одноклассников, которые своими действиями только усугубляли ситуацию, но это Олег своими руками уничтожал всё, что хрупким балансом установилось между ними. Уничтожал, когда отправлял десятки музыкальных записей, от которых Дима зависим. Уничтожал, когда лгал про другую жизнь в Питере. Уничтожал, когда собственноручно писал длинные тексты от чужого лица, и в этих текстах лжи было больше, чем в его самых лживых обещаниях. — Если кто и должен понести наказание, то это я. — Ты мог молчать. — Я ничего ему и не говорил. Он узнал обо всей нашей переписке только когда выкрал мой телефон. А потом... Ты знаешь, что было, — Олег кусает губы, запрокидывает голову наверх и смотрит в небо. Неужели старается сдержать слёзы? Неужели... Так боялся потерять? — А потом я захотел умереть. Из-за того, что ты сдал меня. Это сейчас я понимаю, что поступил глупо, — Олег горько усмехнулся. Матвеев достал сигарету из пачки, которая осталась в кармане, даже не глядя в глаза напротив. Чуть прикрыв ладонью зажигалку чтобы слабый вечерний ветер не разнёс тлеющий огонёк, он приподнёс её к зажатой в губах сигарете и щёлкнул несколько раз. Огонь сухо зашипел, отразив блик на Димином лице. Дым тонкой струйкой пополз по воздуху. — Тогда это было единственным, в чём я видел смысл. В темноте тускло светит луна, растворяясь в суховатой дымке облаков. Где-то далеко по одной зажигаются маленькие звёздочки. На домах — антенны, в окнах — свет, под окнами — двери, из которых выходят десятки людей. Таких же, наверное. Хотя стоящий рядом Олег, в уютном чёрном свитере и растрёпанными кудрями доказывает, что не такие же. Ни один из них его, такого безумно красивого, не заменит. Матвеев курит, выпускает дым колечком и, зажав сигарету крепче, вцепляется руками в поручни качелей. Отталкивается носками ботинок от земли, чуть раскачиваясь. Перед глазами мелькают уличные фонари, становится прохладнее. У Димы краснеют руки и кончик носа, и он кутается в кофту. Металлические поручни остывают быстрее всего, и Матвеев чувствует, как пальцы сковывает холод. — Я бы, может, и не узнал тебя никогда, если бы не Влад, — снова начинает Дима, и Шепс чувствует, как больно становится в горле. Не узнали бы друг друга, не привязались, может, и не было бы сейчас так больно. Оба любят, оба страдают. Как будто ничего не поменялось. — Ты стал мне буквально самым близким на свете, я никому никогда в жизни так не доверял, — рядом с ним сразу очень много «никогда» превратились в жизненную необходимость. — Меня не расстроил тот факт, что это ты, а не мальчик из Питера, как ты говорил. Я бы даже обрадовался, что настоящий Безликий настолько рядом. Просто Влад... Влад сказал, что ты через него просил передать всю правду. Подумать только, я решил, что ты не хочешь даже говорить со мной, отправил на переговоры этого червя, — Дима фыркнул, оттолкнувшись. Высоко взлететь никак не получалось. Только когда эмоции выгорели дотла и остыли окончательно, Дима понял, что Влад ничего подобного не говорил. Матвеев сам себе придумал и сам же поверил. Снова. — Я не знаю, как сказать тебе всей правды. Я боюсь, что ты снова от меня уйдёшь. Олег удивлённо округлил глаза. Неужели Дима до сих уверен, что он его вот так вот возьмёт и кинет после всего, что случилось? Неужели думает, что Олегу он не нужен? Да даже если он Олега сейчас изобьёт прямо сейчас и оставит на этой площадке одного истекать кровью, Шепс всё равно последние секунды жизни будет думать лишь о том, дошёл ли Дима до дома. Это глупо, Олег знает. Но больше ничего не может с собой сделать. — Ты ведь на самом деле так не думаешь, — тихо произнёс Олег, касаясь рукой металлического поручня. Ниже, к чужим пальцам спускать боялся. — Дим, я тебя не смогу оставить, правда. Я же... — Настолько вину чувствуешь? — хмыкнул Матвеев. — Я не хочу, чтобы ты здесь стоял рядом со мной только из жалости. Если ты здесь только чтобы извиниться и уйти с чистой совестью, то давай скорее. Правда, я очень постараюсь отпустить всё, что чувствую. Последнюю фразу Дима произносит едва слышно, но Олег всё равно на неё дёргается. Как Дима умудряется всё ещё любить его, загадка. Любить настоящего Олега Шепса, который всю сознательную жизнь был лишь его врагом, а теперь вот так вот ужасно поступил с ним. Уничтожил буквально. Шепсу стыдно, это так. Но рядом с Димой он совсем не из жалости. — Дим, я люблю тебя. Матвеев резко упирается ботинками в землю, останавливая движение. Сигарета выпадает из тонких пальцев, последние несколько секунд державших её, без того красные щёки алеют ещё сильнее. Олег вздрагивает, но не отходит. Дима смотрит в упор, наклонив голову, и Олег перед его глазами бессилен. Хочется шагнуть ближе, склониться, посмотреть через них в самую душу, сократить расстояние, опалить дыханием красные щёки, хочется коснутся наконец губ, и чтобы Дима глаза блаженно прикрыл. Молчание длится всего лишь несколько секунд, но за них Шепс успевает себя извести. Дима всё ещё смотрит, практически не дыша, а будто бы оттуда слышно, как стучит под кофтой ожившее сердце. Наконец, он поднимается с качелей, подходя. Олег жмурится, на секунду отворачивает голову, ожидая удара. Но вместо него происходит то, отчего Шепс буквально теряет голову, с треском ломаются в голове все страхи и сомнения, когда Дима оказывается в паре миллиметров от него. Олег чувствует, как сжатую ладонь накрывает чья-то рука. Пальцы переплетаются, Матвеев снова греет об него ледяные руки, согревая ещё и чужую ледяную душу такими касаниями. Вторая рука медленно поворачивает лицо Шепса назад, заставляя того открыть глаза и наткнуться на серьёзный взгляд напротив. Дима тянется ближе, резко оказываясь почти что вплотную к чужому лицу, задевая кончиком носа щёку Олега. Секунда — и Шепс тает. Губы у Димы тёплые, горьковатые от табака, но такие до невозможности родные и мягкие, что Олега едва не трясёт от ощущений. Голова начинает кружиться, просто от мыслей, что вот сейчас, на этой старой детской площадке они целуются как самые настоящие влюблённые, которые так давно не виделись. Шепс снова слышит, как шумно бьётся сердце Димы, когда тот прижимается к нему, не оставляя ни сантиметра расстояния. Олег опирается на низкий железный заборчик вокруг площадки, тянет Матвеева на себя, аккуратно прижимая одной рукой, а второй заправляя прядь волос за ухо. Непослушные локоны всё равно выбиваются, но сейчас это совсем не важно, сейчас, когда губы Олега так нежно и осторожно касаются чужих, когда Олег обеими руками обхватывает худое тело Димы, крепче вжимая в себя и углубляя поцелуй, словно боясь, что вот ещё секунда — и Матвеев растворится в воздухе, распадётся на частицы, оставив после себя лишь тепло и слабый запах только что выкуренных сигарет. Любое слово сейчас кажется лишним, а любой звук может нарушить эту хрупкую идиллию — но только не когда Олег закусывает чужую губу, и Дима первым срывается на тихий стон. Отстраняется Дима тоже первым — Олегу остаётся только разочарованно вздохнуть. Вокруг тишина, ни одного лишнего человека, и они вдвоём словно укрыты от остального мира. Под самым большим, самым непробиваемым покровом ночи. — Ты красивый, — вдруг говорит Дима, касаясь кончиками пальцев чужой скулы. В свете всё того же уличного фонаря Олег и правда выглядит... Безупречным. «Безупречный» — самое честное остаётся самым тихим, а всё тайное явным, когда Олег тихо смеётся, глядя на покрасневшего Диму, а потом целует его в щёку напоследок. — Ты тоже. Очень. Сейчас слова не лишние. Олег касается губами подушечек чужих пальцев — руки красивые. Целует макушку, заправляет пряди за уши — и волосы тоже. Нарочно задевает носом кончик Диминого, улыбается от этого, закрывая глаза — и носик. Он весь красивый. — Ты прощаешь меня? Дима утвердительно кивает, всё ещё глядя в упор, но почти сразу сдаётся и начинает смеяться, утыкаясь лбом Олегу в шею. Становится сразу как-то легко и ясно, и все проблемы кажутся уже не такими проблемными, когда Дима рядом. Пока рядом. И Олег понимает это только сейчас. — Ты слишком хорошо это делаешь. На тебя невозможно злиться. — Что..? Что я делаю? — Олег поражённо застывает. Перед глазами на мгновение мутнеет, как будто бы по затылку ударили чем-то тяжёлым — вот только чем-то тяжёлым его уже били, но это больно лишь физически. — Нет, Дим, я не вру, я тебя и правда... — Я знаю. Я тоже. Не бойся, — Дима прижимается к груди Олега, чувствуя его слабую дрожь. — Я тоже люблю тебя. Чёрт, да ты весь дрожишь! Пойдём в дом! Пойдём-пойдём-пойдём... — и Олег идёт. Хоть в дом, хоть на край света, без разницы. Пускай только Дима и дальше его за руку вот так вот держит, не отпускает никогда — только бы рядом. Только бы навсегда.