А какого, собственно?

      Какого чёрта? Такого, блять.       Арс целовал так, будто хотел высосать из Антона всю душу через ранку на нижней губе. Парень зашипел, уперся лбом в его, попытался одновременно вывернуться и укусить, зашипел снова, потому что Арсений в ответ ощутимо сжал зубы. А потом Антон на долю секунды замер, выдал едва разборчивое «блять» — и как с цепи сорвался.       Он резко толкнул Попова в плечи, но тут же подхватил и сильным рывком притянул обратно — будто указывая, кто тут правит балом. Арса мотнуло, как неваляшку, а парень встретил падающее на него тело поцелуем, который можно было описать только как «матерный» — он ругался, рычал, защищался и нападал, шипел и издавал какие-то неразборчивые звуки, на которые Арсений отвечал безмолвным «да успокойся же, придурок»: ловил беспорядочно мечущиеся губы в долгие, медленные поцелуи, сжимал сильнее руки на затылке и боку парня и постепенно, но уверенно напирал телом, заставляя Шаста развернуться на девяносто и отступить к стене.       Но Антон не собирался успокаиваться. Он кусал всё сильнее, намеренно царапал ему плечи, сжимал до синяков все, до чего дотягивался, и успевал между поцелуями бодать его носом — не мило, ни разу, скорее с вызовом, на манер флиртующего разъяренного быка. Это и злило, и заводило, и заставляло удовлетворенно рычать — от того, что Шаст, наконец, выбрался из амплуа колючей ледышки. Та откровенная, кипучая эмоция, с которой он кусал, сжимал и целовал, взрывала в каждой клетке мозга петарды эйфории. Серьезно, у Арса перед глазами мелькали разноцветные вспышки, когда Антон с особым напором проводил пальцами по его животу или языком — по небу.       А когда Шастун провокационно толкнулся в него бедрами — крепко прижимая к себе одной рукой, — терпение Попова капитулировало. Отбросив неторопливость, он резко толкнул Антона к стене. Рука, на автомате прикрывшая чужой затылок, тут же сжала густые волосы, чтобы тонкий, очерченный угол челюсти оказался ровно под губами — и зубами — Арсения.       Не то, чтобы у него совсем не мелькнуло никакой здравой мысли: на задворках сознания точно что-то было. Вроде смиренного «Пиздец», такое. Но оно, это здравое, загорелось на долю секунды, как лампочка в свой последний раз, и с громким хлопком лопнуло, потому что в этот момент Антон Шастун широко лизнул его шею.       Без предупреждения и объявления войны, просто взял — и бессовестно прошелся шершавым языком от впадины на сгибе плеча до нежной ямочки за ухом. За горячим и влажным кончиком мурашками побежал контрастный холод — мокрая кожа быстро остывала, — и Арса этот контраст, вроде бы и тысячу раз знакомый, заставил на пару секунд потерять равновесие, как от первой затяжки с утра.       — Анто-он, — полузадушено выдохнул Арс, когда очнулся уже прижатым к стене — Шастун умело воспользовался заминкой… точнее всего подойдет «соперника», — что ты…       — Я? Ничего. А вот вам, Арсений Сергеевич, не стыдно? Аж коленки подкашиваются, — несмотря на тяжелое дыхание, Антон умудрился небрежно усмехнуться. Наклонившись так близко, что тепло лица напротив чувствовалось кожей, Шаст неотрывно глядел в глаза Попову, пока его ладонь беззастенчиво ползла по внутренней стороне напряженного бедра. Длинные пальцы, казалось, легли сразу от колена до паха, и от этого Арс вдруг почувствовал себя странно миниатюрным в чужих руках — до трепета под ребрами и новой вспышки возбуждения в животе. На миг тело безвольно расслабилось, прямо растеклось в послушную лужу; но тут большой палец Антона с силой прошелся по ложбинке между ног, задевая чувствительный низ мошонки — и это непринужденное движение в исполнении Шаста оказалось таким пошлым, что Арсений в тон ему простонал. Совсем тихо, но так по-девчачьи выскоко, что Попов сам себя смутился — и вся его послушность тут же испарилась.       — Ты хоть иногда перестаешь ерничать, а?       Пользуясь преимуществом в силе, Арсений сцепил руки за поясницей парня и зафиксировал его в крепком кольце: чтобы на пару секунд остановить их обоих и поймать цепкий взгляд блестящих — но вполне себе осознанных — глаз.       — Тебе это нравится, — пристальность чужого взгляда вместе с неспешным голосом будто натягивала воздух между ними, воруя дополнительные кусочки секунд из будущего. Арсений не видел смысла спорить, когда его стояк вжимался в бедро Антона. Вместо возражений он посмотрел в ответ так же серьезно и внимательно, несколько раз подумал, стоит ли сейчас всё портить, но все же смог нехотя выдавить:       — Ты понимаешь, что мы сейчас делаем?       — Ты удивлен? — вместо ответа спросил Шастун. Совершенно ровно, без издевки. И Арсений его понимал — на то, чтобы покачать головой, ему не понадобилось и секунды размышлений.       Может потому, что пауза, которую он взял для разговора, заканчивалась: размышлять снова становилось проблематично. Мысли растекались между пальцами; невыносимо хотелось наклониться ниже, проехаться носом по разгоряченной коже, вжаться щекой в щеку и бездумно слушать хриплый голос над ухом, не понимая ни слова.       Антон был слишком рядом. Тепло его тела растекалось по груди, животу, бедрам, рукам, прижималось к коже и ткани; в ногу Арсению ритмично вдавливался налитый плотностью член — с едва заметной амплитудой, вряд ли сознательно, но так медленно, плавно, пружинисто… По чувствительной шее влажно скользила нежная ладонь, а вторая, уже не такая нежная, только что крупно смяла его бедро чуть ниже задницы.       Попов будто опьянел, но наоборот — его вело от того, настолько сильными стали вообще все ощущения: даже прикосновение воздуха он чувствовал так остро, что тот казался густым. Конечности слушались с трудом. Мозг сдавал полномочия.         — Я об этом пожалею, — выдохнул Арсений, вообще не вкладывая в слова смысл. Ему просто хотелось проговорить что-то в эти приоткрытые губы, прежде чем словить их в затяжной поцелуй.       — М-гм, — невозмутимо промурлыкал Шастун, невесомо дуя на его губы — на влажной от слюны слизистой это ощущалось так ярко, что по телу пробежал разряд. Антон довольно хмыкнул, чуть отстранился, облизнулся. А потом медленно, убийственно нежно провел ладонями по всему арсову телу, мягко обвил плечи и, по-кошачьи прогнувшись, прильнул ближе. В шею Арса вжался шумно дышащий нос, кожу на сгибе плеча оттянули неострые зубы. Вдруг Антон отчетливо слышно улыбнулся — и сразу объяснил свою веселость хриплым шепотом в самое ухо:       — Если мы сейчас чинно-мирно разойдемся по углам, ты пожалеешь меньше?       В безмолвном «Что, правда, что ли?» Шастун повел бедрами по широкому кругу — так, что их стояки плотно проехались друг по другу, — и втянул губами кожу за ухом мужчины. Отвечать Попову не пришлось — сдавленный полустон, застрявший в горле, сделал это за него. Руки сами — честно — спустились с поясницы на чужую задницу, которая на ощупь оказалась вовсе не такой костлявой, как на вид.       Антон под руками неожиданно резко прогнулся, громко втянул воздух и буквально вгрызся Арсу в плечо — даже через футболку было откровенно больно. Попов зашипел, но не успел возмутиться, как парень уже зашептал что-то извинительное и оттянул рукав футболки, чтобы кончиком языка зализать пострадавшее место — все еще больно, но так юрко и чувственно, что по телу снова побежали мурашки: Арс и не знал, что его может вштыривать от подобного.       Было темно. Силуэты тел, лиц и глаз поблескивали, очерченные слабым электрическим светом, и это делало почти всевластным чувство, что можно всё. Сегодняшняя ночь казалась отдельным карманом во времени жизни, где их никто не увидит, который не считается. Потому что всё было слишком настоящим, чтобы быть реальностью. Антон, ритмично втрахивающий его в стену, с горячими руками на его боках, был слишком Антоном. Арсений, шумно и беспорядочно шлепающий губами по шее, которая пахнет так блядски знакомо, был слишком собой.       Они боролись за право вылизывать и выцеловывать, то и дело менялись местами, выворачиваясь и зажимая в стену другого, и снова терлись друг об друга, водили бедрами по странному кругу, медленно и ритмично, заставляя терпение искриться в груди, скакать рваными перепадами тока на пике своих возможностей.       Когда Шастун в очередной раз принялся его дразнить — одной рукой парень забрался под футболку и щекотал комочки сосков, едва-едва их касаясь, а костяшками другой мелко натирал головку через осточертевшую ткань штанов, — Арсений не выдержал первым. Рвано выдохнув — тело вообще двигалось только рывками, искрясь от пары тысяч лишних вольт под кожей, — он в несколько широких шагов довел их до кровати и утянул вниз. Красиво упасть не получилось: четыре ноги запутались друг в друге, подушки, разбросанные по всей постели, неудобно подвернулись под все руки, а чтобы не задавить задницей ноутбук, про который Арс вспомнил в самый последний момент, ему пришлось нелепо перехватить Антона за плечи и извернуться в такую загогулину, в которой даже дышать было сложно.       — Придушишь, — со сдавленным смешком прохрипел Шаст. Выкарабкавшись из-под Арса верхней частью тела, парень перегнулся через него, подхватил одной рукой злосчастный ноут и освободил место, на которое Попов благодарно плюхнулся спиной. Прямо возле лица внезапно оказалось чужое плечо — Арсений, недолго думая, вцепился в него зубами.       Когда Попов мелко задергал челюстями — в пародии на дурного кота, — Шастун вдруг заржал, дернулся и выдал такое картавое «литл пиуранья», что засмеялись уже оба. Антон извернулся, карикатурно закусил верхнюю губу и попытался ухватить Арсения за ухо — тот со смехом откатился, и какое-то время они дурашливо возились по кровати, норовя то ли рассмешить друг друга, то ли сожрать. Хотя скорее и то и то: смеющиеся человеки всегда вкуснее.       Но когда Антон, перекатываясь через Арса, проехался коленом по никуда не девшемуся возбуждению в штанах, Попов от неожиданности протяжно охнул — и на фоне тихих хихиканий это прозвучало так порнушно, что все веселье резко испарилось: бедра свело от желания, воздух стал тяжелым и горячим. Антон замер на месте с шумным вдохом, а Арсений, коротко впечатавшись в приоткрытые губы, резво поднялся — чтобы пристроить на тумбочку ноутбук и нетерпеливо поскидывать на пол дурацкие подушки.       — Арс, — позвали его негромко — с тихим придыханием и чем-то средним между нежностью и томностью.       — М? — Арсений извернулся на четвереньках, пытаясь дотянуться до еще одной подушки.       Но тут на него навалилось что-то длинное и тяжелое, заваливая на бок и нависая сверху.       — Ты пиздец.       Антон уткнулся лбом в его плечо и мягко боднул, забираясь носом под рукав футболки. На несколько секунд он замер так, глубоко дыша и чуть покачиваясь, а потом одним движением перекинул через Арсения колено и перевернул на спину — рукой, упершейся в плечо, и своим весом, который приземлился Арсу на бедра.       Шастун медленно опустился вперед, на локти, почти лег на него грудью и потянулся к лицу поцелуем. Сперва, правда, промазал — слюняво вмялся губами в подбородок, тихо фыркнул, повел выше, нащупал улыбку Арса и неиронично попытался ее сожрать.       А Попова как под дых ударили: в этом неуклюжем жесте было столько нежности, простой и пиздец трогательной, что он захныкал прямо в поцелуй — жалуясь на то, какой Антон слишком. Где-то между губами и губами шелестело родное имя — Арсений даже не замечал, как ноет его по слогам на коротких выдохах, а потом и в коротких паузах между беспорядочными поцелуями, которые он оставлял по всему лицу Шаста. Тот фыркал, показательно морщился, но подставлялся под них, как мартовский кот.       Они оба были заведены, бедра Арса бесконтрольно подергивались и мелко извивались, руки дрожали, дыхание давно сбилось, а тяжесть тела Антона, такая горячая и будто-привычно-правильная, сдавливала грудь во всех смыслах — воздуха начинало не хватать. Но Арсения размывало по кровати слишком ярким пониманием: эти секунды — здесь, сейчас, в этой темноте — возможно, всё, что у него есть. Каждый вдох, каждый поцелуй хотелось замедлить, растянуть на как можно дольше — так же, как у Арса под ребрами растягивалась смесь из нежности, тоски и невнятных пока, но уже пугающих мыслей о том, что ночь — закончится. Посветлеет, наступит утро, Москва заспешит на работу, прозвенит будильник, и они…       — Арсений Сергеевич, громко думаете, — усмехнулся ему в губы Антон. Резко и ощутимо прикусил за нижнюю, чтобы привести в чувство, и выпрямился, усаживаясь обратно на бедра. Будто успокаивая, он размашисто повел ладонями по всему телу — от запястий к плечами, через ключицы к щекам; положил на углы челюсти, чуть помассировал кончиками пальцев за ушами, снова двинулся вниз; заставил дернуться от быстрого, неожиданного проезда по соскам, издевательски замедлился на животе; угловатыми косточками, что выступают под большими пальцами, прошелся вдоль члена, сжав между ними ствол, и уехал ребрами ладоней на чувствительный сгиб между животом и бедром — Арсений прогнулся в пояснице и весь дернулся, потому что все вместе ощущалось почти пыткой. Электрическая кровать: долго, мучительно, за всё хорошее.       — Блядь, Шаст, — рука перехватила чужое предплечье на автомате: Арсений резким, диковатым движением подмял парня под себя и тихо зарычал от эмоций, утыкаясь носом в сгиб потной шеи.       — Блядь — это ко мне, — кадык под щекой дернулся, а сексуально надломившийся низкий голос провибрировал, кажется, под черепом Арса — и отпечатался изнутри. Ничего более возбуждающего он не слышал ни в жизни, ни в порно, ни в фантазиях — потому что ни в одной из них Антон Шастун не заговорил бы так. Так — это когда парень, вообще-то, заявил, что он тут блядь, а Арсу, у которого на пару секунд потемнело в глазах, захотелось встать на колени и вручить ему поводок от своего ошейника (хотя до этого у него подобных интересов не наблюдалось).       Отдышавшись после таких поворотов, Попов решительно повел носом вниз, одновременно поднимая руками края чужой кофты. Кожа под ней была скользкой и очень горячей — Арсений в легкой футболке был весь мокрый и горел, а Шаст в своем худи должен был вообще свариться; заторможенной недо-мыслью Попов удивился, почему они вообще еще в одежде — ткань внезапно ощутилась ужасно раздражающей, слишком шершавой, колючей, противно плотной; до дрожи хотелось прижаться кожей — к коже. Но стоило толстовке доползти до ребер, как на затылок Арсения резко опустилась рука. Волосы сжали и потянули наверх длинные пальцы, не давая прикоснуться к открывшемуся животу.       — Тош? — Арсений, насторожившись, подтянулся на локтях повыше и попытался высмотреть объяснение на поблескивающем от испарины лице.              — Нет, — неожиданно отрезал низкий и хриплый голос.       Это был не отказ, это был приказ: волосы Арса снова потянули назад, крепко сжимая в руке, и Антон, поднявшись на локте, приблизился к самому его лицу.       — Не-ет, Арс, так же неинтересно, — таким низким, бархатным шепотом, что боже, это точно Антон, а не инкуб из самого Содома? — Что если… Я заставлю тебя кончить прямо так? — парень перевалил Арсения на спину, сам прижался сбоку, и той рукой, что не была занята волосами, смял член Арса через ткань, — прямо в штаны, — шептал он еще ближе, еще тише, вибрируя связками прямо по барабанным перепонкам: низкий гул отдавался у Арсения и в легких, и в животе, заставляя выгибаться под рукой и сдерживать стоны, — как подростка. Или похотливую сучку, которая уже на грани? М, Ар-рс?       Сказать, что Арсений был в ахуе — ничего не сказать. Он с силой зажмурился, потому что в паху все свело обжигающей судорогой, и на несколько секунд забыл, как вообще дышать.       Во-первых, ему всегда втихаря нравилось, когда вот так: уверенно, властно и развратно в той степени, чтобы невинной девицей в паре оказался сам Арс. Чтобы можно было просто сжиматься, сгорая от желания, и хныкать с чувством полной совращенности кем-то другим. А во-вторых… сам факт того, что это говорил Антон — Шастун, блять, который краснел от прогулки за ручку, — заставлял сознание окончательно потемнеть. Эффект неожиданности к чему угодно добавит остроты, а уж когда он такой… Арсению будто электрошокер в легкие вставили.       Он не узнавал Шастуна. Он не узнавал себя. Он переставал понимать, где находится. И да, он действительно был на грани.       Когда Антон сполз ниже и начал вылизывать головку через влажные от смазки и слюны боксеры, Арс еще держался — если так можно назвать беспорядочное хныканье вперемешку с комканьем покрывала всеми конечностями. Но когда парень резко выпрямился — будто точно почувствовав, что ему оставалось всего одно касание до обморока, — подхватил его под бедро и стал жестко толкаться в промежность, проезжаясь и по простате, и по стволу, Попова разорвало. От вида, от звуков, от ощущений, от того, что это Антон, от всего и сразу: когда Шаст наклонился и задел движением венчик головки, Арсения подкинуло и замкнуло. Пожалуй, он очень давно не кончал так — со вспышками перед глазами, когда на несколько секунд вокруг пропадает звук, а тело перестает подчиняться законам физики и кажется невесомой точкой удовольствия.       Обмякнув в руках Антона — с разведенными ногами, наполовину сползшими штанами, влажным пятном спермы на трусах и без малейших сил двигаться — Арсений с абсолютным удовлетворением признал: он в полной заднице.

***

      Если бы Антона попросили назвать три причины пойти работать проституткой, он бы ответил «Вы ебанулись», «Вы точно ебанулись» и «Арсений Попов, который растекся в оргазме прямо в моих руках».       Мягкий, безвольный, с исступленно дрожащими ресницами и приоткрытыми губами, которые беззвучно кричали о том, как ему хорошо.       Антон впитывал его удовольствие, как наркоман дозу — до последней крошки: казалось, что подрагивание чужих век касается каждой клеточки кожи, а слабые, неровные выдохи Арса бьют порывами ветра в лицо. Сам парень крупно дрожал в такт с тяжелыми бедрами в ладонях.       Ведь с того момента, как его лопатки врезались в стену под напором Попова, Антон существовал где-то между раем, преисподней и обмороком. Каждый раз, когда Арсений напирал — вдавливал язык в его небо, пытался пробраться пальцами к коже под толстовкой, кусался или снова разворачивал его к стене, Шаста бесконтрольно сковывало льдом — в голове становилось пусто, тело немело, а знакомое чувство — страха, если уж не врать самому себе — грозило захлестнуть сознание целиком, как холодная вода, в толще которой Антон тонул.       Но когда в нос пробивался знакомый запах с нотами бергамота, а до ушей долетал слишком узнаваемый тембр — тело будто вспоминало, кто именно мокро целует его шею, и Шастун выныривал на поверхность. Захлебывался в слишком ярких ощущениях и в ошеломляющем осознании происходящего, вдыхал их всеми легкими в тройном объеме и кидался в ответный бой.       Потом Арсений сжимал его бока — и Шаст опять уходил под воду. Тихо стонал в поцелуй — выныривал. Так парень и барахтался: между ледяной паникой и горячим возбуждением, между существованием на автомате и таким чувствованием момента, что Джарахов бы охуел. Антон никогда не испытывал подобного, его колбасило так, как будто к телу приклеили мощный шокер с перепадами напряжения, ему было одновременно потрясающе до звездочек в глазах и хуево до них же.       Но когда Арсений подмял его под себя на кровати и потянул вверх край толстовки, это оказалось слишком. Шастуна резко утянуло в ледяную прорубь, поверхность которой замерзла намертво — в попытках вынырнуть он только бился в лед и стремительно задыхался.        На какой-то миг парень вдруг почувствовал себя в барокамере. Стало темно, абсолютно тихо, время резко замедлилось. Казалось, что пальцы, замершие в патлах Арсения, почувствовали каждый волосок отдельно, а кожа живота — каждый микро-толчок теплого воздуха, что выдыхал мужчина. И где-то в этой затянувшейся секунде раздался щелчок: над ним Арсений.       Не очередной незнакомец из клуба, под которым остается только смириться. И не тот идеальный «тот самый», с которым, как когда-то представлял Антон, весь страх испарится сам по себе, в одну секунду.       Это, ну, Арсений — человек, друг, кто-то, кто… поймет его. И его выбор. И поэтому Антон — очевидное осознание потрясло — может выбирать.       Уверенно хватая крепкое запястье, Шастун выбрал. Свой комфорт или свою слабость — неважно, о названии он подумает потом, но он выбрал то, чего сейчас больше всего хотелось, и отпер, наконец, клетку внутреннего инкуба, что все это время бешено сучил лапами через прутья. Сучил — от слова сука, как понял Шаст секундой позже.        Честно говоря, его всегда возбуждали порно-ролики, в которых герои доводили друг друга до экстаза, не снимая одежды. Ну вот что-то в этом было, горячее — пиздец; так что, когда ошалевший от заведенности мозг начал искать оправдание действиям Шаста, пошлые слова вырвались изо рта раньше, чем парень успел бы подумать.        В ту же секунду леденящий страх внутри обернулся сногсшибающей уверенностью, с которой Антон перехватил Арса под заднцей и подтянул на себя. Шастун-соблазнитель, кажется, дорвался: Антон никогда бы не подумал, что может изрекать такое и так — не в одной из своих фантазий, не в пьяной вседозволенности, а на кровати Арсения и без капли алкоголя в крови.         Он был абсолютно уверен в каждом слове, каждом действии: доставлять удовольствие вообще было одной из тех немногих вещей, в которых Антон чувствовал себя уверенным на сто. Как профессиональные танцоры могут отдаваться чувству, не думая о правильности движения, так и Шастун — как профессиональная, все-таки, шлюха — просто чувствовал каждое микродвижение Арса, каждую его дрожь, полустон, вдох и выдох. Мимолетно щипал чувствительное бедро, пролетал пальцами над щиколотками, точно зная, где царапнуть и когда замедлиться — Арсений, как птичка на крыльях, вспархивал вверх бедрами, сучил ногами, а Шастун упивался этим, чувствовал себя на своем месте, в своей стихии.       Парня захлестнуло таким возбуждением, что кружилась голова: и от внезапной свободы — осознания, что он правда себе позволил все это, — и от реакции Арса, который послушно выгибался под руками и похотливо стонал — Попову нравилось, нравилось, боже, как восхитительно он хныкал, — и, если не кривить душой, от себя самого: собственный голос, сила, ситуация, которую Антон реально создавал своими же руками — все это взрывалось внутри одним большим оргазмом, и Шастун исступленно растворялся в нем весь.       Чувство эйфории было настолько сильным, что физический оргазм на фоне показался почти что лишним — додрачивая себе одной рукой, Антон делал это будто для проформы, практически не замечая: он кончил не от стимуляции, он кончил от последнего рваного вдоха Арса, с которым тот обмяк и замер.       У Шаста не потемнело в глазах, не засвистело в ушах, прочих признаков инсульта тоже не случилось: он вообще не ощутил экстаза как конкретной точки «Икс». Удовольствие просто сползло с тела, как желе с края стола — плавно, стремительно и «блять, куда?». Остался только голый стол и след из липкой слизи.       Липкий пот, душный воздух, тяжелая нога Арса, которая придавила бедро. Уставшие руки, что подогнулись сами собой, и неудобная поза: Шастун скукожился пополам, уперевшись щекой в грудь Попова. Согнутые ребра давили на легкие, от чужого тела неприятно жарило, а натянувшаяся ткань штанов больно врезалась под колени. Но сил подняться не было: Шаст чувствовал себя старой наволочкой, которую два часа полоскали в стиралке, еще час мотали по барабану в режиме отжима, а потом на сутки забыли в машинке.       Вымотанную тишину — и в комнате, и в голове — прервало слабое движение Арсения: он попытался их перевернуть. Антон послушно упал на бок, немного повозился в смятом покрывале. И замер лицом напротив чужого живота, не решаясь поднять глаза.       — Ты как? — сиплый голос звучал так же неуверенно, как сжалась рука на плече Шаста.       В ответ он выдал только короткое мычание. Потому что реальность, придавившая тело к кровати, доползла и до сознания — Антона медленно затапливало стыдом.       Невнятным таким, за всё и сразу: и за слишком пошлые фразы, и за слишком тупую скованность — какое убогое, блять, сочетание, — слишком кайфующего себя, слишком… Шаст не мог выделить что-то конкретное: какую бы секунду происходившего он не вспомнил, что-то в ней он да делал нелепо, и за каждую из них было стыдно. Не так, чтобы сгорать и проваливаться под землю, но, скажем, если бы у него была возможность отмотать время обратно — он бы ей воспользовался. Мышцы невольно сжались, как улитки от прикосновения.       — Антон?..         Арсений, судя по всему, неправильно истолковал долгую паузу: от глухой вины в его голосе стало совсем не по себе. Вздернув подбородок, Антон разглядел на лице Попова то отстраненное сожаление, с которым гуглят аналоги фразы «Слушай, дело не в тебе…».       Вообще-то, подростку и самому хотелось сбежать — спрятаться под одеялом у себя дома и никогда оттуда не вылезать. Но задняя пятка интуиции настойчиво пинала его под ребра: если Арсений сейчас свалит, то до утра Шастун безнадежно сожрет и себя, и все, что когда-либо было между ними. А закусит тем, что, кажется… могло бы — когда-нибудь — быть.       Пока Антон соображал — нещадно медленно после оргазма, — Попов успел отсесть на край кровати и, судя по всему, всё решить за двоих: сквозь шуршание ног по полу — Арсений искал тапки, явно забыв, что на кровать залезал с другой стороны, — Шаст различил едва слышное извинение.       — Арс, — окликнул парень, садясь.       — Давай попробуем поспать. Поговорим утром, — Попов говорил с такой тоской и дрожью в голосе, будто он уже знал, что в конце разговора кто-то из них как минимум умрет. А Антона Шастуна ничего не успокаивало лучше, чем чужая паника.       — Арсений, — неуклюже скатившись с кровати, Шаст словил запястье мужчины уже у двери, — эй.       Попов остановился, обернулся через плечо; Антон потянул за кисть и заставил развернуться по-человечески.       — Послушай, ну… да, утром придется разговаривать, — смело начал он, поглаживая большим пальцем вены на предплечье, — и это наверняка будет кринжово. Стыдно, стремно, неловко, тупо и сложно, и со всем этим все равно придется сидеть в одной комнате и рожать слова. Но Арс, нам уже придется, — Антон иронично хмыкнул, — ты уже кончил под учеником, я уже назвал классного руководителя похотливой сукой, ему это уже понравилось… — Шаст протянул это шутливо, неожиданно легко — и напряжение момента вдруг спало. Арсений, опуская плечи, закатил глаза и повел уголком губы. Хотя, может, это было нервное, — Я к чему. Мы сейчас можем разбежаться по комнатам, проваляться всю ночь в загонах, а потом прикидываться спящими до вечера, чтобы оттянуть подольше и сожрать себя побольше. А можем, ну… лечь в обнимку, выдохнуть и признать, что это было. Хули, если реально было. И что завтра мы будем со всем этим разбираться вдвоем. Я… я вот хочу выбрать второй вариант.       Антон закончил на одном дыхании и неуверенно облизнул губы.       — Останься, пожалуйста, — вылетело вслед уже без его ведома: полушепотом, так доверчиво, что Шаст стушевался и неловко кашлянул.       Пару секунд Арсений молчал, разглядывая его лицо (что там можно разглядеть в такой темноте?). А потом вдруг выдохнул, одним движением заправил Антону за ухо кудрявую прядь — и притянул в поцелуй. Мягкий и короткий, он просто прижался губами и замер на несколько мгновений; но в них Антон почувствовал больше личного, чем во всей предыдущей ночи. Растерянный и сбитый с толку, он с надеждой уточнил:       — Это стадия принятия происходящего?       С надеждой — потому, что услышал в жесте совсем другое; и не знал, на какой именно ответ надеется. Попов отозвался не сразу.       — Что-то среднее между благодарностью и восхищением, — шепнул он в конце концов, поднимая уголки губ. Наклонился еще раз, невесомо коснулся поцелуем Шастовой макушки — и отстранился, — Не знаю, как ты это делаешь, но ты — нечто, Антон. А я — в душ и вернусь.       «Вот и что творится в этой голове?» — риторически поднял брови Шаст, провожая взглядом темную макушку.       Когда Арс вернулся в комнату в одних штанах, Шаст понял, что игнорировать факт поцелуя было задачкой уровня детсада. Смотреть на стройное тело и делать вид, что он не видел, как Попов кончает, Антон мог даже не пытаться. Собственно, с этой смиренной мыслью он вздохнул, проскользнул мимо и сам отправился в душ.       Дошел до двери, включил яркий свет, зажмурился — и вдруг прикусил губу от тупейшего осознания: вряд ли у Попова в шкафчике над раковиной завалялись запасы бинтов и антисептик. На всякий случай — ну мало ли — парень все-таки проверил, зачем-то стараясь двигаться бесшумно. Очевидно, бинтов не нашлось.       «Вариант первый — лезть в рюкзак, который в комнате», — прошипел он про себя, все еще морщась от идиотизма ситуации, — «Вариант второй: сдохнуть от гангрены».       Конечно, Антон слегка утрировал. Но когда-то давно, в самом начале его пути самурая, один из его порезов пришлось нести к хирургу — бедро разбухло до состояния докторской колбасы, а рана загноилась; тогда парню повезло — обошлось вонючим Вишневским. Но тех пор (было бы логично сказать «Антон завязал», но самураи так просто не сдаются) отношение к чистоте бинтов и лезвий стало беспрекословным.       — Ты чего? — впервые на памяти Шаста способность Арса не задавать лишних вопросов дала такой тотальный сбой. Он всего лишь зашел в комнату порыться в рюкзаке — мало ли, чего он.       — Да так, — промямлил парень неразборчиво, стараясь заглушить шуршание пакета с аптечкой.       А Арсений ничего не ответил. Молчание, вроде, не было натянутым или тяжелым, но шестом чувством Антон понял: Арс догадался. Медленно поднимаясь на ноги, парень скосил глаза на кровать. В темноте было нереально разобрать направление взгляда — свет они так и не стали включать — но почему-то Шаст был уверен, что мужчина сверлит взглядом упаковку в его руках. Никто ничего не сказал, Антон развернулся к двери, с трудом шевеля ногами от сюрреалистичности происходящего.       Он идет менять бинты, а Арсений видит это. Знает.        Просто сам факт того, что кто-то на этой планете знал о порезах Антона — сюр. Такого не бывает. Даже Позов, если и догадывался, негласно считался счастливым невеждой. Врачи, которые видели это безобразие на осмотрах, тоже наверняка все понимали — но и им скармливалось какое-нибудь вранье, после которого все делали вид, что так и было. А так, чтобы прям знать…       Антон не был готов об этом думать. Вспоминать, что он наговорил за сегодняшний вечер — тем более: мозг просто отказывался открывать файл с записью во избежание возгорания системника. Поэтому Шасту оставалось только тупо пялиться на осознание со стороны — все то время, пока он раздевался, стоял истуканом под струями воды, заторможенно мылился цитрусовым гелем, заматывал чистый бинт, одевался обратно.       — Ты ведь понял, да? — вопрос вырвался сам собой, стоило Антону оказаться в комнате. Мозг начинал перегреваться: ему было необходимо услышать подтверждение, что он не сошел с ума, что этот разговор Антону не приснился.       — Про бинты? — не сразу отозвался Арсений. Глухо, явно через силу, а еще — настороженно: кажется, он ждал от Шаста не меньше, чем истерики. И Антон бы возмутился — мол, какого ты вообще обо мне мнения, все такое, — если бы не подозревал, что истерика его еще накроет. Когда шок отойдет. А пока он выдохнул с честным облегчением: по крайней мере, у него нет шизофрении.       — Спасибо.       И пусть Арсений сам разбирается, за что.         Антон буднично шуршал приготовлениями ко сну: проверял, что телефон на зарядке, устраивал под подушкой электронку, шлепал мокрыми тапками туда-сюда. Наверное, после всего, что сегодня случилось, атмосферу в комнате можно было назвать эталоном спокойствия; но все-таки неловкость, которая звенела в воздухе, услышал бы даже глухой.       Хотя бы то, что Шаст, укладываясь, вытягивает край своего одеяла из-под Арсения — достаточный повод чувствовать себя как минимум странно.        Несколько минут они жевали общую неловкость молча. Арс делал вид, что засыпает, и почти не шевелился. Шаст не выебывался — ворочался, вздыхал, пару раз затягивался в попытке успокоиться.       — На сколько процентов фраза про «лежать в обнимку» была метафорой? — неожиданно подал голос Арсений. И вся иллюзия обыденности, которую так усердно старался нашуршать Антон, вспыхнула и исчезла.       Сгорела к херам, сожглась синим пламенем, обхаркалась пеплом и пообещала больше никогда не возвращаться.       Потому что в Арсовом голосе слишком очевидно звенела надежда.       Последние дни — ладно, кого Шаст пытается обмануть, весь последний месяц — Антон жил бок о бок с догадкой, что Арсений к нему что-то чувствует.         Иногда в неё хотелось вцепиться с надеждой, иногда - просто повертеть в руках, отстраненно дискутируя о бесплотных "за" и "против", но чаще всего — зашвырнуть в самый дальний угол сознания и никогда больше не видеть.       Шастун обожал прикидываться идиотом, но, к сожалению, им не был. За три с лишним недели он, конечно же, заметил очевидную закономерность: каждый раз, когда он смотрел на Арсения через призму взаимности, внутри что-то перемыкало. В груди вспыхивало непреодолимое, дикое раздражение, которое растекалось под ребрами, забиралось под кожу, вставало комком в горле: каждое слово, действие, взгляд и просто вдох Попова начинали бесить. Вымораживать так, что иногда Антон с трудом сдерживался от резких дерганий и грубостей. А бывало и такое, что не сдерживался — но Арсений, кажется, списывал все на неловкость после поцелуя. Или хер его знает, на что, Шастун вам не гадалка.       До сегодняшнего дня ему — чудом, не иначе — удавалось игнорировать наличие взаимосвязи: перескакивать на другие мысли, отмахиваться или просто экстренно убеждать себя в том, что ничего Попов не чувствует, а он все это надумал. Это работало — до предыдущей минуты.       Арсений напал нечестно: исподтишка, не предупреждая, в тот момент, когда Антон ожидал чего угодно — неловкости, холодности, да хоть истерик — но точно не предложения лечь в обнимку. Люди занимаются сексом тысячелетиями, и такие негласные правила, как расположение на кровати после — это закон, что будет понадежнее законов физики: если после оргазма вы лежите в обнимку, то вы буквально подписываете соглашение, что он — оргазм, не закон — был не случайным. Есть, конечно, куча ремарок и поправок, но какое они имеют значение, если Шаст кожей чувствовал, что прав.       «Вы обнимались сто тысяч раз, Арсений просто хочет… поддержать» — неуверенно заикнулся внутренний голос, — «Опять надумываешь всякую…»       Но продолжить дальше у Шаста не повернулся язык. Ведь пару часов назад он буквально в лоб спросил Попова, чего тот от него хочет — доведя перед этим до такой ручки, что Арсению не хватило бы никакого терпения врать. Не потому, что не догадывался — просто хотел узнать наверняка.       Что же, что хотел, то и получил — Арс ответил достаточно красноречиво. И будто зная, что тот яростный поцелуй Шастун еще сможет оправдать моментом, повторил то же самое после — когда уходил в душ. Но Антон же старался, правда — как хороший человек, который не вешает на окружающих своих тараканов, — закрыть глаза, оправдать, не заметить. Отдадим должное: у него почти получилось.       Но отголоски смущенного «лежать в обнимку» эхом звенели в темноте между ними, взгляд Арсения заставлял гореть висок, а Антону хотелось выйти из игры и удалить дурацкое приложение. От мысли о том, что Попов к нему прикоснется, парня затошнило.       «Тупой, истеричный, больной на голову, капризный, безмозглый козел» — ругался он на самого себя, сжимая зубы, — «Вот какого хера? Успокойся, давай, выключи истеричку и перестань… вот это вот!» «Я что специально, что ли?» — оправдываться перед собой Антон, с трудом удерживая тело на месте: хотелось резко дернуться, ударить что-нибудь поблизости и скрестить руки на груди так, чтобы они завязались в косичку.       «А Арсений что, виноват что ли?» — язвительно пародировал его собственный внутренний голос.       Пауза затягивалась непозволительно. И голос был прав: что бы не происходило в голове Шаста, это он попросил Арса остаться — и он же, черт подери, ляпнул про обнимку. Как бы Попов сейчас не бесил — слишком пронзительно смотрит, вот чего вылупился — огрызаний без повода он не заслужил.       Поэтому, коротко выдохнув, Шаст пробормотал что-то смущенное — оправдать заминку — и червяком подполз ближе: уткнулся лицом в свежую футболку, которая приятно пахла стиркой, и зажмурил глаза, чтобы постараться абстрагироваться. Постиг дзен, пока пережидал подкативший к горлу приступ раздражения — Арсений перекинул через него руку, мягко погладил по спине и отвратительно довольно выдохнул куда-то в волосы. Еще и причмокнул — от этого звука у Шаста дернулся зажмуренный глаз.       «Спокойно, спокойно, пожалуйста» — бормотал он сам себе, пытаясь заставить себя думать о чем-то постороннем. Уснуть в таком взвинченном состоянии не приходилось и мечтать, — «Вот почему я до сих пор не знаю, где сонная артерия? Эрудист хренов. Сейчас бы пригодилось…»       Но мантры не помогали, а отвлечься не получалось. Собственное состояние пугало, Антон злился все больше, чувствовал себя запертым в чужих руках и был в шаге от того, чтобы вскочить, истерично разораться и сбежать — зарыться в объятия кого-то такого надежного, кто погладит по головке, скажет, что все хорошо и спрячет от этих сложных взрослых взаимоотношений.              Знаете, в чем ирония?       Этот «кто-то» уже держал Антона в объятиях. Шастун усмехнулся, как безумный, в футболку Попова, когда осознал, что это не шутка: он только что мечтал сбежать от Арсения — к Арсению. Никого другого в роли теплого крыла мозг не мог даже представить. Феерично.       С другой стороны, стоило парню это осознать, как узел в груди ослаб — достаточно для того, чтобы начать хотя бы ровно дышать. Неглубоко и медленно: казалось, что под ребрами лежит мина, которая взорвется, если грудная клетка натянется слишком сильно. Сколько времени прошло в медитативном наблюдением за вдохами и выдохами, Шаст не заметил, но в какой-то момент его вырвал из транса тихий, а от этого очень низкий голос над головой:       — Спишь?       «Знаю, что не спишь, но спрошу разрешения что-то сказать» — перевел Шаст на человеческий. И молча повел головой: мол, слушаю.       — Когда мне было семнадцать, моего лучшего друга нашли на полу в его в ванной с перерезанными венами, — на одном выдохе прошелестел Арсений. Так заторможенно, что буквы будто опаздывали на свои места, — никто так и не смог сказать, случайность это была или нет.       Тишина вокруг застыла. Ровный вдох Антона в ней показался нелепым — слишком шумный, слишком обычный, как будто не успел переодеться перед поминками и явился в ярких джинсах. Ладонь на спине Шаста подобрала пальцы, свернувшись в кулак, а сам он, сперва зависнув над обрывом, кубарем покатился по цепочке осознаний, которую сложило в голове услышанное.       — Он резался, и ты об этом знал? — все-таки уточнил Антон полминуты спустя. Сложить пазл было не сложно, но вот понять, насколько Арс готов об этом говорить — и с какой целью начал — уже тяжелее. Но начал же, верно?       Арсений кивнул, угукнув ему в макушку. Еще немного помолчал. И заговорил с тихой, отжившей свое грустью:       — Мы с Женей дружили с младшей школы. Вместе проходили через всю подростковую дичь, которую вспоминать стыдно, росли прям бок о бок. И то, что у него в семье все плохо — было чем-то таким привычным, что я, ну, не то, что не обращал внимания, но воспринимал как данность. Сейчас вспоминаю — волосы дыбом становятся от того, что его родители могли отмочить. А тогда… я вообще не заметил, в какой момент ему стало плохо. Может, было всегда. Но вот вроде был яркий, шумный парнишка — а потом он уже замкнутый, несчастный и глубоко болезненный подросток. Опять же, это я сейчас вижу, а в семнадцать он был, ну, просто Женей. Шутил, учился, дурачился так же, как вчера, позавчера, неделю назад. Я, конечно, так себя оправдываю, но сложно заметить изменения в человеке, с которым ты проводишь большую часть каждого дня. Мы если расходились, то на ночь — и то далеко не всегда; Жан ходил со мной в театральный кружок за компанию, я с ним — на авиамоделирование, представь. В общем, мы были ну очень близки. Настолько, что несколько раз он делал это, — Арс шумно хлопнул губами, Антон понял без уточнений, — при мне. Это так абсурдно вспоминать, просто… — Арсений скатился в шепот, в котором дышал чистой воды ужас, — самая обычная квартира, тесная советская ванная, еще со старой такой плиткой, которая крошится уже. Я сижу на стиралке, разматываю бинты. А он сидит напротив, на бортике ванной, и режет руку над раковиной. А потом я выхожу — и ничего не делаю. Мне было страшно, жутко, больно за него, я тысячу раз заводил разговор на эту тему, но ничего больше делать не решался. Конечно же, никому из взрослых не сказал, это же предательство. Я… очень старался себя уговорить, что все в порядке. Что так бывает, что резаться — это так, подростковый этап, через который многие проходят. Короче, вдалбливал в голову любую чушь, потому что страшно.       Неожиданно оказавшись на недавнем месте Арсения, Шаст еще сто раз пожалел о том, что наговорил пару часов назад. На него будто вылили ведро липкой, тяжелой жижи из чужих воспоминаний, она липла на лицо и мешала дышать, а он не имел понятия, что с ней делать. Как реагировать, что чувствовать, и, тем, более, что говорить.       «Ты не виноват?»       «Мне жаль?»       «Зато теперь все хорошо?»       Шастун ненавидел такие моменты, потому что чувствовал себя абсолютно беспомощным и тупым. А секунду спустя возненавидел еще больше, когда вместо слов утешения из него вырвалось резкое:       — Ты поэтому так отреагировал тогда, осенью? И… — Осознание догоняло медленно, картинка за картинкой. — И вообще пристал с вопросами? Потому что я напомнил тебе Женю.       В последней фразе даже не было вопроса — в голове Шаста все встало на места. Допрос про номер телефона, настойчивые попытки помочь, подозрения и разговоры. Желудок скрутило таким горьким разочарованием, что спазм дошел до горла. Глаза на секунду обожгло, голова сама собой вжалась сильнее в теплую грудь.       — Антон, — отчетливый и громкий голос прозвучал прямо под черепом, вибрацией отдаваясь от груди мужчины, — посмотри на меня. Пожалуйста.       Еще пару секунд Антон не двигался — ждал, пока жжение в глазах пройдет. А потом рука Попова мягко легла на его затылок, провела по волосам, и Шастун даже не понял, как потянулся за ней наверх. Перед глазами оказалось лицо, переполненное таким чувством, что он поверил всему сказанному еще до того, как Попов открыл рот.       — Я рассказываю тебе это, потому что хочу, чтобы ты знал, как есть. Что да, в первые дни нашего знакомства я ловил себя на мысли, что кого-то ты мне напоминаешь. И я не стану отрицать, что это стало одной из причин, по которой я так сильно обратил на тебя внимание. Но, во-первых, Шаст — всего лишь одной из; их было много, главная — ты сам, — признания, которые говорят с таким серьезным и уверенным лицом, нужно запретить законом: Антон собирался расстраиваться, не верить и спорить, а вместо этого сидел и уговаривал уши не так сильно краснеть, — А во-вторых — ты сам говорил, что мы оказались в той точке, где оказались, потому что приняли сотни решений, которые нас постепенно сюда привели. И каждое из моих дальнейших решений касалось тебя, а не моих воспоминаний. Вы не похожи, совершенно, это стало очевидно… да почти сразу. Настолько разные люди, что перечислять отличия бесполезно, потому что из общего у вас только… специфическое отношение к острым предметам.       Арсений вздрогнул — кажется, сам удивился, что может о таком шутить. Пару раз растерянно моргнул, смешно сморщил нос и, не давая важному моменту уплыть, посерьезнел снова.       — Для меня эта история значит очень много. Отчасти я всё еще чувствую вину за то, что не изменил то, что мог. А даже если нет… Не тебе мне рассказывать, каково терять близких, — хмыкнул Арс с осторожной болью, которую тишина разделила поровну на двоих, — Просто… пойми, я просто не могу относиться к селфхарму адекватно. Пытаюсь, правда. Я ходил к специалисту, когда переехал обратно, проживал, отпускал, все такое. Но мне все равно крышу сворачивает, когда я думаю о том, что ты… стоял там в ванной, в трех метрах от меня, и менял бинты. Слишком знакомо, блять, слишком пиздец.       Сломанный шепот Арсения дрожал. И веки над блестящими в темноте глазами — тоже. И рука, которая зарылась в волосы Антона.       — Арс, — в тихий полустон парень попытался вложить всё, что прессом сдавило легкие. Не думая, что делает, он протянул руку к теплой, чуть-чуть щетинистой щеке, огладил ее так нежно, как только мог своими непослушными, подрагивающими пальцами.       — Я почти уверен, что Женя не собирался… уходить из жизни. Хотя до сих пор не знаю, что хуже — знать, что он решился на такое или… представлять, что это была ошибка, — глаза Арсения заблестели сильнее, губы искривились, — что он просто не смог остановить кровь. Сидел там в панике и отчаянии, медленно осознавал, что может умереть, и тупо не успел позвать на помощь. Его нашли на полу, лицом к двери, как будто он пытался выйти. Поздно нашли. Шаст, — Попов нечаянно всхлипнул и тут же прикусил губу, — мне очень страшно тебя потерять. Просто пиздец страшно знать, что где-то там, в трех дворах от меня, ты можешь однажды… ошибиться.       Арсений пытался держать лицо, но по спинке носа поползла блестящая, тихая слеза. Антон аккуратно поймал ее большим пальцем и сам судорожно вдохнул.       — Я тоже боялся этого, — прошептал он честно, — и до сих пор иногда передергивает от мысли, что так бывает. Поэтому когда-то я изучил матчасть так, что расскажу расположение сосудов бедра в три ночи, даже не просыпаясь. Это хреновое утешение, знаю, но поверь — я думаю о том, что делаю. Выбираю места. — Антон вдруг истерично хихикнул — громко, поперхнувшись слюной, так что вышло скорее хрюканье, — боже, это верх абсурда — экскурс по местам для безопасных порезов. Прости меня, пожалуйста.       «За то, что я тебе такой вот убогий достался».       — Не надо, Тош, — Арс нахмурился, и с ресниц в уголке сглаза сползла еще одна запоздалая слеза, — не за что и незачем. Можно я тебя все-таки попрошу пообещать одну вещь? — мужчина шумно втянул воздух, а Шаст, замявшись на долю секунды, едва заметно кивнул, — если вдруг, когда-нибудь, почему-нибудь, что-то пойдет не так — или тебе просто на секунду покажется, что… перебор, — позвони мне, сразу. Я понимаю, что просить бросить не имею права, но пообещай мне хотя бы это. Прошу.       — Я бы… я бы и так позвонил, — на грани слышимости признался Антон. Совершенно искренне.       — Пообещай, — уперто повторил Арсений, не дав паузе и шанса стать проникновенной.       — Обещаю.       — Спасибо, — Арсений, сдуваясь всем телом, притянул его голову так, что их лбы слабо соприкоснулись. Большим пальцем он гладил затылок Антона, медленно дышал в маленькое пространство между их лицами — воздух там ходил водоворотами, смешивал холодные вдохи с горячими выдохами, щекотал чувствительное место над губой. И напоминал о том, о чем Шастун почти успел забыть.       Стоило мысли всего лишь мелькнуть — короче, чем молния за слоем туч, — как под кожей резко включилось то самое, знакомое раздражение — зажужжало разом везде, громко и противно. Там, где кожу лба щекотала челка Арса, зазудело просто невыносимо, а ветерок от чужого дыхания разбежался по лицу чуть ли не нервным тиком — так захотелось его сбросить, содрать с себя, отодвинуться.       — А с Женей ты тоже так близко дружил? — выпалил он раньше, чем успел подумать.       Язвительное шипение кусалось, как ток от волос — оно не удивительно, по ощущениям Антон вовсе должен был искриться в темноте. Но только парень успел пожалеть, открыть рот и набрать воздуха для извинений — как Арсений, сперва замерший, медленно откатился на спину, убирая и руку, и вообще любой контакт. Вот вряд ли потому, что Шаст реально превратился в шаровую молнию.       — Серьезно?       Догадка будто вышибла из Антона все внутренности. Он даже не понял, почему вдруг, но резко напрягся, как от удара в солнечное сплетение, на миг задохнулся пустотой внутри, а потом раз — и всё её место заняла какая-то… фундаментальная, непробиваемая, стылая досада.       — Не совсем, — Арс мимолетно скосил на него взгляд и пожевал язык, — мы не выходили за рамки дружбы. Но я к нему… чувствовал больше. Хотя тогда этого не признавал.       За одну секунду уровень неловкости в комнате подскочил на десяток значений, воздух нагрелся и стал вязким. Досада под ребрами заскулила громче.       — Кризис ориентации? — Антон ухватился за смену темы, как за спасительную соломинку. Он уже не успевал за собственными эмоциями, терял контроль над разговором и самим собой — у Шаста просто закончился лимит сложных чувств на сегодня. Всё, тайм-аут, Антон Шастун сбежал с поля и вернется не раньше, чем завтра утром.       Арсений повернул голову, и Антон даже в темноте узнал этот проницательный, пытливый взгляд. С ним Арс обычно не задавал лишних вопросов, потому что понимал для себя больше, чем Антон бы ответил. И точно: Попов повернулся обратно на бок, уложил подбородок на локоть и понимающе потянул соломинку на берег.       — Он самый.       Пока Арс рассказывал о своей бурной юности и перепетиях непростого принятия, накал неловкости сошёл на нет: слушая об авторской постановке в театре, "которая больше напоминала бдсм-вечеринку латентных пидорасов", Антон уже расслабленно посмеивался и вставлял почти искренне небрежные шутки.       Потом беседа свернула куда-то в русло стендапа, оттуда - в разгоны подкаста для будущих выпускников, а спустя, наверное, час — по неизменной зимней темноте за окном судить было сложно — просто разлилась в привычное "обо всем и ни о чем" и начала сонно затихать. Паузы становились длиннее, фразы - ленивее, Арс и вовсе уже минут десять не открывал глаза.       За весь разговор они практически не касались друг друга, хоть и лежали на расстоянии полуметра, и зуделка в груди Антона ослабла настолько, что вполне мог не обращать на неё внимания. Но когда после очередного молчания он вдруг выдал тихое:       — Я тут подумал... кажется, самое время снова найти психолога.       Он имел ввиду не только то, о чем было бы логично подумать. Глядя на то, как поднялись брови Попова — над все еще закрытыми глазами, — он не понимал, чего хочет больше: поцеловать их или грубо отвернуться к стене. И с этим хотел разобраться, пожалуй, даже больше, чем с привычкой носить лезвие вместо бутербродов в рюкзаке.       — М-м... — сонные глаза все-таки приоткрылись, — если я предложу помощь с финансами, ты её примешь?       — Я... — "сильный и независимый, блин" — Шаст поймал рефлекс отказаться на самом кончике языка, — подумаю. Спасибо, правда.       — Любую другую тоже предлагаю, — тихо и серьёзно добавил Арс, — Я рядом, в любом случае.       Вместо ответа Шаст нашарил под Арсовой подушкой его ладонь и втиснул свою сверху.        — Спокойной ночи, — тихо прошептал он через долгую минуту — когда Попов, похоже, уже успел заснуть.       Какое-то время Антон бездумно рассматривал безмятежное лицо перед собой. Дыхание невольно под подстроилось под ровные выдохи спящего, в мыслях постепенно расстелился туман — но не сонный, приятно-вязкий, а как раз тот, с которым заваливается в комнату бессонница: он тихо жужжит, ворочается в тяжелой голове и не дает ни бодрствовать толком, ни думать о чем-то связном, ни спать. Лондонский смог, а не туман, в общем — и кто-кто, а Шаст был с ним знаком до зубного скрежета.       "Здравствуйте, приплыли, давно не виделись" — безнадежно закатил он глаза, откидываясь на спину.       Поняв, что уснуть все равно не получится, парень подобрался на подушке повыше, вздохнул и заскользил взглядом по комнате.       Глаза привыкли к темноте настолько, что различали и лёгкий беспорядок на столе, и стопки вещей, которые выглядывали из-за приоткрытой дверцы шкафа. От нечего делать Шастун начал пересчитывать ровные слои футболок на второй сверху полке.       Заторможенный мозг пятую минуту спорил с сам собой, за сколько футболок считать ту толстую черную полоску, когда на живот Антона вдруг упала тяжёлая рука.       — Блять, Арс, — испуганно выдохнул он шепотом — но Попов и бровью не повел: он явно крепко спал.       А Антон под рукой замер, как кролик перед бурей, и как в замедленном иммерсивном кино наблюдал, как в нем поднимается отвращение.       "Когда Окс говорит про гормоны перед месячными — она такое имеет ввиду?" — Антон зажмурился, безуспешно пытаясь совладать с собой, — "Если да, то какой же это пиздец".       Желание громко гаркнуть на Арса и выдрать тело из-под руки вроде казалось чужеродным, его будто врастили под ребра насильно — но оно заполоняло весь мозг, скреблось под черепушкой и чесалось по всему телу, просто невыносимо.       "Лежать", — мысленно зашипел Антон на самого себя, заставляя окаменевшие мышцы пресса — ладно, застывшие в самое твёрдое желе, на которое были способны — отмереть обратно. Получалось хреново: те дергались, как лапы лягушки под током, и застывали снова.       Сколько Шастун так лежал в попытках расслабиться — вопрос, который вообще не имеет значения. Потому что лично Антону казалось, что вечность: рваный вдох, выдох маленькими рывками, пауза, все по новой.       Чтобы отвлечься, Шаст завертел головой по комнате, но торопливый взгляд не получалось зацепить хоть за что-нибудь, а перспектива считать футболки вызывала новый приступ злости: Антон попытался, но вышло примерно так же, как он считал до ста в детском саду «Раз, два-три-пятьдесят-сто, всё!». А потом его взгляд нечаянно упал на соседнюю подушку — и раздражение взъелось так, что парень сам от себя охренел.       Он точно помнил, что буквально недавно рассматривал это же самое лицо — эти же приоткрытые губы, мелко подрагивающие ресницы, смятую подушкой щеку. Однако полчаса назад оно казалось таким… милым, нежно-мужественным, что ли, по-особенному гармоничным, к нему тянуло прикоснуться. Сейчас Шастун с трудом мог хотя бы примерить на себя недавнее умиление: приоткрытый рот казался по-идиотски детским, тихое причмокивание выбесило до сжатых зубов, расслабленность лица сама по себе вызывала такое отвращение, что его не погладить хотелось, а тыкнуть палкой — чтобы нахмурилось и перестало выглядеть так, как будто Арсу и во сне приятно смотреть на Антона.       «Стоп». — Поймал себя на мысли парень, уже сам приоткрывая рот, — «То есть ты сам сейчас решил, что расслабленное лицо похоже на… влюбленное, получается, — и от этого теперь психуешь?»       «А хули он даже во сне меня лапает!» — зарычал другой голос, скрестив мысленные руки на груди, — «Еще вечно пялится на меня этим взглядом побитого щенка, ну что за убожество!»       Антон невольно обернулся в темноте — стало так стыдно, будто его мысли кто-то подслушивал. Ах да, он сам.       «Катастрофа, Шастун» — обреченно прикрыл он глаза.       И назло самому себе нырнул в своё отвращение с разбега, так глубоко, чтобы утонуть в нем и добраться до дна — парень физически чувствовал, как то пенится внутри, расползается от груди все более плотным месивом, затапливает, булькает, рычит. Снова назло он распахнул глаза и прямо уставился на Арсения, вперился так, будто решил проткнуть его зрачками.       Сперва Шаст пялился на руку, что лежала поперек его одеяла. Волосатую, с выпирающими венами, аляповатыми родинками, слишком какую-то угловатую и слишком… обычную? Слишком кусок тела, плотский и безобразный в той степени, в какой безобразно любое человеческое, неидеальное, потеющее и вообще нелепо слепленное тело.       Антон цеплялся глазами за каждый сантиметр спящего лица, жевал губы от неприятных ощущений и где-то на фоне — поражался происходящему. Он никогда не отличался брезгливостью, никогда не делил носы на «правильные» и «нет», а понятия красоты в его голове вообще были даже более размытыми, чем тактильные рамки — но сейчас взгляд врезался в каждую морщинку, родинку, неровность и находил недостатком буквально всё: всё было слишком не то.       Шастун увидел Попова будто впервые. Не как одухотворенный образ или картину из слов и мыслей, а вот обычного человека, который обычно дышал и обычно искал плотских утех с кем-то, кто оказался рядом. И эта обычность представала перед глазами духе «Парфюмера» — с самой отвратительной ее стороны.       В голове вдруг мелькнуло воспоминание о том, как они сидели, обнявшись, на кровати Антона, и он бессильно вжимался в подставленное плечо после долгих рыданий. В том воспоминании Шаста озарило пониманием, что весь смысл как раз в том, чтобы было обычно и просто — чтобы человек был рядом с человеком. А сейчас он головой это понимал, ясно и четко, но вот это бешеное отвращение, которое так и плюется кипятком внутри, куда прикажете девать?       Если бы он мог его выкинуть — сделал бы это, не раздумывая, в ближайшую же мусорку. Однако все, что Антон мог — это лежать с напряженными челюстями и бродить глазами по человеку, который умудрялся все простое в его жизни превратить в непостижимые вселенные сложностей.       «Бесит. И вот это бесит. И челка эта тоже бесит. А еще бесит это идиотское «Тош». И вообще бесит» — тупо стучало в голове, как набат.       Или как часы, под мерное тихое которых Антон сам не заметил, как уснул.       Наутро он проснулся необъяснимо уверенным в двух вещах: во-первых, он точно нравится Арсу; во-вторых — Арс ему точно не нравится.       Нет, ну разве человек, в которого ты влюблен, может вызывать отвращение своим видом? Нет конечно, на Шаста просто находило наваждение, которое прошло, как с белых яблонь дым, стоило ему обрести более четкие перспективы. Правило монетки: ты понимаешь, чего хочешь на самом деле, только когда та поднимается в воздух.       В голове картонным плакатом стояли только две эти мысли, дальше которых мозг ничего не видел и видеть не хотел — Шаст чистил зубы, тыкал в кофемашину и ежился с сигаретой в зубах, а в мыслях по сотому кругу вертелись слова, которыми он эту мысль будет доносить до Попова.       Спал Шастун поверхностно и тревожно, лавировал на грани каких-то беспокойно-невнятных снов и такого же беспокойного ворочанья по кровати, поэтому встал еще более заторможенным и уставшим, чем ложился. Даже нервничать перед разговором не было сил, хотелось уже высказаться, пожать руки и свалить к Соне досыпать. Ну или просто домой: Шасту казалось, что сам воздух в этой квартире — точнее, напряжение, гудящее в нем, — высасывает из него силы.       — Арс, чего оттягивать, а? — Антон отложил едва надкушенный бутерброд обратно на тарелку. Тот оказался слишком горячим, чтобы есть — а это, очевидно, был знак, что самое время испортить иллюзию обычности утра, — Не то, чтобы мы прям переспали… Ладно, мы переспали, — согласился он с тихим покашливанием мужчины, — Не знаю, о чем тут говорить. Но молчать как-то хреновее.       — Действительно, о чем говорить? — Арсений будто только и ждал, пока Шастун начнет: он спокойно отодвинул от себя тарелку и сложил руки перед собой в замок, — Может, о том, что мы будем делать дальше? Мы же взрослые люди, Шаст, — «сомнительное утверждение», — так что давай прямо.       Такое спокойствие слегка выбило Антона из колеи. С одной стороны, он был всеми руками за: уже дословно выучил, что собирается говорить и как. Но с другой — продуманный в его голове разговор начинался по-другому: с отведенных взглядов там, невнятных блеяний, нервозности; и то, что все пошло вразрез ожиданиям с первых же секунд, поселило в груди какую-то тревогу. Арсений тем временем продолжил так ровно, будто вместо кофе закинулся стаканом валерьянки:       — Я испытываю к тебе определенные чувства и не вижу смысла этого скрывать.       Да уж, из всех признаний в чувствах, которые мог бы представить себе Антон, это пробило дно в рейтинге романтичности. А пропасть между происходящим и придуманным между тем стремительно росла, заставляя его растерянность набирать обороты.        — Мое отношение к тебе очевидно выходит за все рамки педагогики, и с точки зрения какой-то правильности мне бы стоило сейчас завести шарманку о том, что все это ошибка и такого не должно повториться. Но. — Попов на секунду прикрыл глаза, медленно выдохнул и поднял на Шаста открытый взгляд, в котором читалась полная ответственность за каждое последующее слово. — Но когда ты вчера сказал про «признать, что все было и лечь в обнимку»… Знаешь, я подумал, что если эти чувства взаимны — то я не готов просрать нечто настолько особенное из-за чего бы то ни было. Поэтому со своей стороны я хочу предложить… попробовать. Быть вместе. Ты значишь для меня очень и очень много, Антон, и я приму любой твой ответ, настаивать или давить не собираюсь. Но в своем решении я уверен и менять его не собираюсь тоже.       Последние несколько фраз Шаст сидел с абсолютно охуевшим выражением лица. Вся его уверенность рассыпалась в крошку — Арсений снес ее тараном, лишив все заготовленные фразы хоть какого-нибудь смысла. Мало того, что Попов ясно дал понять, что и так догадывался обо всем, что собирался выдать Антон — так он еще и заранее со всем этим согласился, поставив этим парня перед всего одним голым выбором: либо да — либо нет.       Шаст чувствовал себя так, будто ему поставили детский мат на минус первом ходу, растерянно приоткрывал рот и не находил в голове ни единого слова. Как в меме с мартышкой, только даже мартышки не было.       — Я… — то, что в мыслях не всплыла даже тупая рифма, было исчерпывающим показателем безнадеги. — Я не чувствую к тебе того же.       Пока Шастун тормозил, губы на автомате выдали обрывок из заученной за утро речи — отточено, уверенно, до иронии правдоподобно.       Впрочем, запоздало услышав свои слова со стороны, Антон осознал, что внутри ничего даже не булькнуло несогласием: в теле стоял полный штиль. Со скрежетом и скрипом мозг вспомнил, что да, кажется, именно это он и собирался сказать все утро, и на задворках сознания загорелась зеленая лампочка: фух, все пошло по плану. Конкретно сейчас Шаст не помнил, в чем состоял план и как он к нему пришел, но ведь в том и состоит смысл планов: один раз все взвесить и продумать на трезвую голову, а потом с чистой совестью выключить мозг и следовать своим умным решениям. Если утром Шастун решил, что его чувства к Арсу прошли — значит, он молодец, что подумал заранее, потому что под пронзительным взглядом голубых глаз его думалка стабильно ломалась к чертям.       Первые пять секунд повисшей тишины эти глаза смотрели на него непроницаемо. А потом безмятежная синева дала трещину: Арсений вдруг рвано втянул воздух, прикусил губы и, поколебавшись еще немного, проговорил тихое:       — Это правда?       И за одно слово будто сбросил десяток лет. Только что перед Шастом сидел серьезный мужчина — с внушительно широкими плечами, жилистыми руками и непоколебимым спокойствием на взрослом лице; а теперь вся его фигура будто ожила, уменьшилась почти подростковых, угловатых плеч и вцепившихся друг в друга тонких предплечий, а черты лица сложились в громко скулящее чувство: что-то среднее между пронзительной надеждой и болезненным разочарованием.          — Прости, я спрошу всего один раз, — так же негромко, порывисто и неуверенно выдохнул Арс, — ты… совсем ничего не чувствуешь? Просто со стороны очень часто выглядит как будто… да, — закончил он на грани шепота.       «Нихуя себе заявочки!» — взъелся вдруг Антон.       Вот только что он был ни в чем не уверен, а теперь все раздражение, отвращение и злость, что копились внутри долгий месяц, слились в одного большого монстра — и встали на дыбы с диким рыком. Потому что Арсений смотрел на него так, будто от ответа Шаста зависит ну блять вся его жизнь, так несчастно, что это было… жалко. Да, точно, Шаст наконец-то нашел подходящее слово: жалкий. Мало того, он еще и пытался Антону рассказывать, что сам же Шастун чувствует — спорить хотелось из принципа, жестко и до победного.       — Я должен доказывать, что не влюблен? — с неудержимой язвительностью вскинулся он, — серьезно?       — Я же просто спросил, — Арсений непонимающе поджал губы и, чуть погодя, уязвленно нахмурился, — уж прости, когда ты лезешь в кровать трезвым — возникают предположения.       — Я лезу? — Шастун без шуток охренел, — А ничего, что это ты начал?       — А ничего, что мы оба это продолжили? — в тон ему поднял бровь Арс, начиная, кажется, злиться, — нахера, Антон, если ты не… зачем?       — Мне семнадцать, — парень эмоционально развел руками с издевательским «сюрпри-из» на лице. — Знаешь, много гормонов и мало монашеских заморочек. Не знал, что ты в Швейцарии на благородную девицу учился.       Шастун не очень понимал, зачем все это несет, но монстр внутри торжествующе урчал, извивался от удовлетворения и вообще вел себя так, будто наконец дорвался до того, ради чего вообще в Антона вселился.       — Да что на тебя нашло? — голос Арса поднялся на несколько тонов. Довольное урчание внутри Шаста стало только громче, — Гормоны, шутишь? Так заведи себе подружку, Антон! Или дружка, не знаю. А то мне такие приколы как-то не по душе.       — А может я сам как-нибудь разберусь, кого мне заводить? — язвительно спародировал он. Нет, правда, стремление Попова влезть в то, куда не просили, доводило, — ты же сам блять… Так, Арс, — с трудом ухватив за горло рвущуюся тираду, Антон прикрыл глаза и медленно вдохнул, — Я не хочу ругаться. Правда. Мне жаль, что сложилось так, но мне нечем тебе ответить. Да и какие отношения, ну серьезно, подумай сам, где мы живем.       Какое-то время Попов молчал. Дышал сдавленно, сверлил его потемневшим взглядом и растирал большими пальцами кожу сложенных рук.       — Ты прав, — неожиданно сдулся он, приобретая совершенно уставший вид, — из этого бы вряд ли что-то вышло.       «Так, погодите» — растерянно присел на жопу мысленный Антон. Жопа больно ударилась о пол. Фраза Попова вдруг отозвалась внутри таким горьким скулежом, что Шастово «прошло, как с белых яблонь дым» истерично заржало.       Мужчина же немного пожевал губы и добил:       — Прости, что завел вообще эту тему. Только испортил всё.       Антон был несогласен. С чем именно — он не знал, но хотел возразить, переубедить, успокоить, обнять, сказать, что-то такое… вроде «Арс, ты же обещал не менять своего решения — почему тогда так просто от него отказываешься? Я же…»       «Я просто дите с нестабильной крышечкой» — судорожно выдохнул мысленный Шастун на полу, поджимая колени, — «И что бы там ни «же», правильно ты всё ответил».       Антон чувствовал себя размазанной по кафелю лужицей — выдохшейся и совершенно потерянной. Стоило Арсению с ним согласиться — как всё отвращение из груди испарилось так же внезапно, как обычно появлялось, и так же бесследно, как и остатки его понимания самого себя. Единственной мыслью, которая удерживала края лужицы на месте, было то, что он поступил правильно, когда отказал. Как можно рассуждать о такой ответственности, как отношения, если Шаст не может взять ответственность даже за собственные чувства в следующую секунду? А вешать эти метания на Попова было бы, если честно, просто жестоко.        — Да почему испортил, — слабо возразил он вслух, — нужно же было когда-нибудь об этом поговорить.       Арсений только вяло повел уголком губы в ответ. Повисла тишина. Так и не найдя слов, они молча принялись жевать давно остывшие бутерброды. Безвкусные, не лезущие в горло, самые унылые бутерброды в жизни Шастуна.       Антон допивал кофе, а Попов домывал их тарелки, когда шум воды резко стих. Тишина почему-то сразу показалась гнетущей. Арсений поставил тарелку на сушку, медленно, будто нехотя, развернулся, привалился бедрами к столешнице и опустил руки на её край по бокам от себя.       — Ты видишь какое-то решение кроме того, чтобы разойтись? — поморщившись, как от боли, начал он. — В смысле, не общаться вне рамок школы. Скажи, что да. Потому что мне все это кажется каким-то тупым абсурдом. Как вообще все к такому пришло?       На самом деле, именно об этом Антон думал последние пятнадцать минут. Ну, как думал — ворочал в голове смутные воспоминания, туманные перспективы и бесформенные вопросы к жизни в целом. Он прекрасно понимал, о чем говорил Попов: ощущение, что он упускает что-то очевидное, набатом пульсировало в мозгу. Потому что не могло же быть такого, чтобы они перестали общаться из-за такой херни, как случайный недо-секс на эмоциях. Даже если не случайный, даже если абсолютно закономерный — в голове Антона, кажется, вообще не существовало причин, по которым Арсений бы мог исчезнуть из его жизни. Попов так плотно в неё въелся, сросся с мыслями и буднями, что такого варианта развития событий как будто не могло и быть.       Но представить их общение таким же, как, допустим, месяц назад, получалось с еще большим трудом. Шастун вообще не мог вообразить в голове ни одной сцены, где они с Арсом просто общаются — разговаривают, смеются, касаются друг друга; во всех попытках между ними оказывалась настоящая, физически ощутимая пропасть — совсем пустая и такая огромная, что другого края даже не видно.       И сколько бы Антон не бродил туда-сюда по кромке, он не видел ни одного способа с ней справиться. Ведь там, в этой пустоте, не было неловкости, которую можно перебороть, или недосказанности, с которой все еще проще: открой рот, поговори, проблема решена. Но их пропасть, наоборот, будто уже высказала всё, что могла, и именно поэтому в ней не осталось совершенно ничего. С таким чувством Шастун столкнулся впервые — оно не поддавалось логике, коротило мозг и заставляло чувствовать себя невероятно беспомощным.       Наверное, все пошло не так еще в далеком две тысячи третьем году, когда одним весенним вечером на свет появился Антон Шастун.       — Я не знаю, Арс. Но блять, я не хочу тебя терять, хоть это и звучит дико пафосно, но вот только не это. Подумаешь, потрахались, это же не конец света.       — Никто никого не теряет, — Арсений оттолкнулся бедрами от стола и шагнул обратно к стойке, — то, что я готов быть рядом, не изменилось вообще никак. И насчет психолога, и чего угодно другого, — Попов оперся локтями на край стойки и постучал пальцами по темной поверхности, формулируя мысль. — Просто…       — Да я понимаю, — вздохнул Шаст, невольно приклеившись взглядом к мягким длинным пальцам, — Частичные ограничения сработали как-то хреново, — усмехнулся он.       — Попытка исправить положение поразила воображение, — невесело кивнул Арс.       Да уж, знай они в начале января, чем обернется идея «выстроить рамки»…       Хотя когда Антон попытался придумать, как бы он тогда поступил — понял, что снова зашел в тупик. Ведь после поцелуя они бы все равно заговорили о чем-то таком, а значит — менять нужно было бы еще раньше, на том моменте, где пьяный Шастун раскрыл рот. Но если бы они не поцеловались тогда — Антона бы продолжило распирать от желания это сделать. А так как Шастун — это про вижу цель и препятствия вешаются сами, то рано или поздно он бы все равно вытворил что-то подобное. Получается, разговор все равно состоялся, просто немного позже, и вся цепочка событий бы повторилась — просто с некоторым смещением во времени.       Листая воспоминания в обратном порядке, Шаст осознал, что к предательскому… чувству, которое и предрешило исход, как бы оно не называлось, он бы рано или поздно пришел при любом раскладе сюжетных поворотов — сейчас это казалось очевидным до смешного. Выходит, что единственным вариантом не оказаться в точке «сегодня» было бы никогда не встречать в своей жизни Арсения — но такой вариант Антона решительно, безапелляционно не устраивал, и потому за вариант не считался.       Вывод: задача не имеет решений. Ответ: пустое множество.       — И что, прям… если я зайду после уроков поболтать — ты прям выгонишь? — Шастун не насмехался, он пытался распробовать этот абсурд на вкус.       — А ты зайдешь? — тоже без капли насмешки спросил Арсений.       Что сказать — туше. Антон мог бы, конечно, ляпнуть что-то в духе «само собой», но перед глазами встала слишком реалистичная картинка: кабинет химии, пустые парты, Попов за рабочим столом, Антон напротив — и тишина, вязкая, пустая и унылая тишина между ними, через которую не пробьется даже самое громкое слово.       — Ну а если?       — Ну заходи, — пожал плечами Арсений, слишком понимающе приподняв уголок губы.       Антон пытался, честно.       Занятия, как и было обещано, начались через неделю после их немногословного прощания. И после первых нескольких уроков химии Антон честно пытался задержаться — как раньше. Тормозил над рюкзаком, складывал по три раза свою единственную тетрадку, кидал косые взгляды на стол Арсения Сергеевича, терпеливо ждал, пока класс опустеет. Но как только в нем оставалась последняя пара человек, пустота кабинета вдруг наваливалась такой тяжестью, что ноги сами выносили Шаста в коридор — он вылетал буквально пулей, обгоняя других неторопливых на повороте, чтобы не остаться с Арсом наедине даже на несколько секунд. Какой-то животный инстинкт подсказывал, что стоит этому случиться — и пустота их сожрет. А тишина догрызет то, что осталось.       Оказалось, что за те шесть дней, что они не виделись, метафорическая «пропасть» расползлась до размеров черной дыры — теперь Шаст не решился бы даже приблизиться к краю. Потому что за это время он успел не только запутаться в себе еще больше, но и обрасти толстым слоем несмывающегося стыда, которым теперь полосовал внутренности каждый взгляд на собственные шрамы.       Они напоминали: Арс всё знает. Мозгом-то Антон понимал, что причина повисшего их переписке молчания — совсем не в шрамах, но это понимание с каждым днем таяло под натиском Шастовых загонов, противных шепотков страха и того отвращения к себе, которое парень годами прятал от себя же под бинтами, а теперь, высказав однажды вслух, уже не мог зарыть обратно.       Рядом не было Арсения, который бы еще раз — лучше сто — громко и уверенно повторил всё то, что говорил ночью и наутро. А Антон Шастун был заслуженным мастером спорта межпланетного класса по загонам, чего не отнять — того не отнять. Поэтому к тому моменту, когда одиннадцатый «А», наконец, собрался в родном кабинете после карантина, на парне уже засохло столько липких слоев позора, что он, кажется, эволюционировал в таракана — с таким бронепанцирем никакая атомная война была не страшна.       Ладно, хорошо, к моменту, когда все только собрались, липкое месиво все еще было липким месивом. Но с каждой минутой урока, слой за слоем, оно превращалось в цемент — потому что за все сорок пять минут Арсений Сергеевич ни разу — ни единого, Антон следил, не моргая, — не задержал на нем глаз.       Это был первый урок химии в одиннадцатом классе, когда Попов ни разу не посмотрел на Шастуна.       Потом, правда, случился и второй, и третий, и тот, на котором Шаст перестал считать. Первую неделю на этих уроках парню хотелось выть от тоски — не спасали даже шутки Матвиенко и ворчание Поза. Вторую было просто грустно — Антон лениво отвечал на подъебы Серого и то и дело возвращался мыслями к недавнему разговору с психологом. А к третьей — когда на носу уже чесался регион по математике, а в носу — февральский насморк, — Шастун как будто бы даже…         Привык?