А какого, собственно?

      — Ой бля, при… Да какого ж хуя, стоять!       Арсений отошел от двери, пропуская внутрь суетливый колтун из одежды, — Шаст, споткнувшись на пороге, запутался в полах длинного пальто, чуть не хлестанул Попову по лицу шарфом, уронил перчатку, которую снимал зубами, потому что в руках держал пакет с попкорном; все это сопровождалось фырканьем, хлюпаньем замерзшего носа, тихими ругательствами и громким шуршанием. И напряжение, которые пронизывало Попова от макушки до поджатых пальцев на ногах, вдруг куда-то испарилось.       — Мы обожремся, — хмыкнул Арс с улыбкой, забирая из чужих рук объемный пакет.       — Ты тоже взял? — Антон, выбравшись из своего мусорного пакета XXXL, улыбнулся и неловко поправил челку.       — Два таких же.       Их объятие вышло скованным и коротким, но все равно теплым.       — На рекламу хватит, — Антон отстранился с мягким хлопком по плечу. — Слушай, а ты же болел этой нашей заразой, я правильно понял?       — Не уверен, что ей, но скорее всего да, — Попов усилием воли удержался от того, чтобы потрепать рукой светлые кудри, на которых собрались капли тающего снега, — те буквально напрашивались, забавно подпрыгивая. Но воздух и так кололся неловкостью, поэтому мужчина только кивнул в сторону кухни. — А ты от Сони? Как она там?       Пока Антон рассказывал про подругу, они выпили по чашке кофе — бонусный адреналин, Арс, не бухти, — рассыпали по двум мискам попкорн и, кажется, оба натерли мозоли на пальцах, которых внезапно стало слишком много. Арсений даже пожалел, что надел футболку: длинные рукава отлично бы помогли занять руки.       Напряжение ощущалось во всем теле, но предплечья и ладони аж сводило — они были слишком близко к рукам Антона, которые тоже беспокойно бродили по столу; нестерпимо хотелось двигать, трогать, сжимать то край столешницы, то чашку, то просто воздух. Что угодно, лишь бы не так тянуло сжать пальцы Шаста.       — Так что смотрим-то? — выпалил Антон, не выдержав первым.       Да, им определенно нужно было просто включить что-нибудь и отвлечься на экран. Арсений подобрал два фильма и хотел было предложить выбрать Шастуну, но тот только перебил:       — Я все равно не смотрел оба, на твой вкус, — он снова натянул рукава на пальцы и подвернул руки, как лежащий кот передние лапы. Арсений на пару секунд сбился с мысли от наплывшего умиления, но кивнул.       — Там один про…       — А-арс, — закатил глаза парень, — ты же не умеешь без спойлеров рассказывать.       — Ты начнешь их гуглить через десять минут после начала, — буркнул Попов, на самом деле совсем не задетый. Он и правда не умел пересказывать сюжеты.       — Это другое. Пошли уже.       Антон соскочил со стула, отправил чашку в раковину и уверенно двинулся в сторону гостиной. А Арсений, глядя ему в спину, выдал раньше, чем успел подумать:       — Может, на ноуте? Так страшнее.       Антон, сперва замерев, медленно развернулся.       — В комнате? — голос был спокойным, почти небрежным. Почти — потому что Попов был готов поклясться, что дрожь, пробежавшая под ребрами, была у них одна на двоих.       — Угу. Для атмосферы, — так же легко пожал плечами Арс, чувствуя, как верх живота скрутился в мелко трепещущий узел.       Плохая ли это была идея? Определенно. Смущала ли она Арсения? О да. Останавливало ли это? Ни разу. Поднимаясь со стула, он чувствовал себя примерно так же, как когда покупал свою вторую — в жизни — пачку сигарет: когда понимал, что это уже не тянет на «просто попробовать», это уже прям так себе идея, надо остановиться сейчас — но глупо зажмуривался, спешно закуривая прямо под дверью табачки, чтобы еще немного побыть в слепой уверенности, что это не считается. Что он не то что бросит, а еще даже не начинал. Курит Арсений уже восемь лет.       Даже чересчур беззаботно переговариваясь, они притащили в гостевую комнату подушки с дивана, постелили плед вместо стола — для проформы, попкорн все равно в итоге окажется даже на балконе, — устроили ноутбук посередине кровати и выключили свет.       — Я уже как-то не уверен, что хочу это смотреть, — шутливо, но только наполовину поежился Шаст и подтянул к себе колени. — Там точно нет кровищи и этих «А-а-а» из-за угла?       — Нет, но могу предупреждать перед особо страшными моментами. Глаза закроешь.       — Иди ты, — Антон легко шлепнул его по плечу, дотянувшись только кончиками пальцев, — расстояния между ними было как раз на его вытянутую длинную руку, — я все еще ставлю на то, что без скримеров они меня хуй напугают. А на что мы спорим, кстати?       — А надо на что-то?       — Не особо. Включай уже.       Арсений щелкнул пробелом, поправил экран и привалился спиной к стене. Во всей квартире было темно, единственным источником света остался мелькающий экран. Лицо Антона в его отблесках казалось совсем бледным и острым — может, Арс просто за него волновался и надумывал, но парень, кажется, начал бояться еще во время заставки: сосредоточенный взгляд и поджатые внутрь щеки его выдавали.       Сам Арсений знал этот фильм если не наизусть, то очень неплохо: смотрел уже дважды. Поэтому, пока экран завлекал зрителей запутанной завязкой, он даже не пытался следить за сюжетом, а искоса наблюдал за Шастом — тот, конечно, не ребенок, сам может остановить, если захочет; но Попов чувствовал ответственность за то, чтобы не довести человека до инфаркта идиотским спором. Однако Шаст, хоть и подобрался весь в замершую белку — сценаристы постарались на славу, — втянулся с первых десяти минут, даже придвинулся ближе к экрану. Одно из его согнутых коленей упало на бок, почти задев предплечье Арса, но оба этого и не заметили: Антон, как загипнотизированный, не отрывал глаз от экрана, а Попов, тоже загипнотизированный, не отрывал взгляда от этих глаз — в том, как живо они реагировали на каждое движение героев, на каждый звук из динамиков, было что-то такое, на что было невозможно не смотреть. Напряжение, витавшее в воздухе, никуда не делось, но теперь большая часть этого облака оказалась между Шастом и ноутбуком, а о присутствии Арсения тот будто вообще забыл. Да, он время от времени выдавал комментарии или нечленораздельные звуки эмоций, но Попов отчего-то был уверен, что Антон и наедине так смотрит, и не отвечал — не хотел сбивать атмосферу. Хотя совсем молчать было тяжело — Арс был из тех друзей, с которыми невозможно смотреть то, что сам он уже видел: «Вот, сейчас, смотри внимательно! В тот угол смотри!», «Ты же понял, понял подсказку? Это же гениально, нам буквально сказали, что убийца — …», «Сейчас такой смешной момент будет, вот этот скажет…» — и все это сопровождается пристальным взглядом прямо в лицо и вопиющим недовольством, если на этом лице не отражается правильная, с его точки зрения, реакция. Паша в какой-то момент начал отгораживаться от него подушкой во время просмотра, чтобы Попов просто не мог видеть его глаз и отъебался. Неудивительно, что к тридцатой минуте фильма у него уже все свербело от желания что-то такое ляпнуть — добавить эффекта, так сказать. Он знал, что вот-вот случится один из тех самых «страшных» моментов, чтобы зритель обосрался от неожиданности вместе с героем, когда того схватит за бедро психопат (о психопатии которого оба пока не догадываются, конечно же). И Арсений, растянув губы в предвкушающей ухмылке, задумал маленькую шалость. Как там Антон говорил? Немного бонусного адреналина? Никакой нагнетающей музыки, никакого дешевого фарса — Антон увлеченно смотрел, не ожидая подвоха, и кусал губы от эмоций, а Арсений, стараясь двигаться как можно медленнее, занес руку с растопыренными для хватки пальцами над лежащей совсем рядом ногой.       Дальше все произошло слишком быстро — и слишком медленно одновременно; и определенно, совершенно точно — не по плану.       — А-а-а-а-ай, бля-ять!       То, что должно было быть просто испуганным криком, к концу перетекло в задушенный стон, в котором отчетливо слышалась боль, а Антон, поначалу подпрыгнувший в ужасе, скривил лицо и согнулся на бок, продолжая тихо шипеть.       Сперва Арсений ничего не понял. Одернул руку и на автомате собрался извиниться, уже открыл было рот… а потом так и застыл с приоткрытыми губами. Он ведь… он не хватал так сильно, чтобы это могло быть больно. Так шипеть… Если только не… Не?       Рука замерла в воздухе, а в голове беззвучным набатом пульсировало тупое «Скажи, что нет».       Антон ничего не говорил; он замер, как был, наполовину согнувшись, с опущенной головой, сжимая все то же бедро длинными пальцами. Арсений не видел его лица, но застывший испуг чувствовал буквально кожей — и этот испуг сам за себя говорил больше, чем Арс хотел бы когда-нибудь слышать.       Фильм продолжал идти, но звук будто выключили: Арсений не слышал ничего, не замечал мельтешения света на экране — он как из-под толщи воды наблюдал за тем, как Антон медленно, будто через силу, выпрямляется и поворачивает голову к нему.       Шаст выглядел как затравленный зверек: грудная клетка почти не шевелилась от мелких, коротких вдохов, глаза лихорадочно блестели, губы побелели от того, как сильно он их сжал.       Сколько они так молчали, Попов бы сказать не смог; внутри все замерзло в лед и мелко-мелко трепетало — дрожь была такой сильной, что казалась ударами сердца, и время от этого будто замедлялось в сотни раз.       Антон несколько раз вдохнул глубже — рвано, громко, спотыкаясь об сжатые зубы; закрыл глаза на несколько бесконечных мгновений. А потом открыл снова, но совсем другими — пронзительно безоружными, сдающимися добровольно.       — Да, Арс, — медленно, по буквам проговорил он, почти не шевеля губами. — Ты же об этом думаешь, да? Там… — он выглядел так, будто сейчас упадет в обморок, лишь бы не проговаривать это вслух, — порезы.       На долю секунды Арсений забыл, как дышать — цельная льдина внутри оборвалась вниз, утащив с собой легкие. И сам он собирался полететь в пропасть следом, но… Вид Антона — совсем разбитый, открытый нараспашку и буквально кричащий о том, как ему страшно, как ему важен его, Арсения, ответ, заставил мужчину вздрогнуть, поставить занесенную было ногу на твердую землю и отойти от темного края.       Весь Антон, целиком, был сейчас одним дрожащим откровением. Не тем красивым, о котором пишут книги, не хрустально-возвышенным, а голым, угловатым, с рваными краями выдохов — как если бы он просто достал из себя слабо дергающийся кусок плоти, не прикрытый ничем и она бы вся сжималась от контакта с холодным воздухом, на котором оказалась впервые, но все равно не пыталась сбежать, беззащитно ожидая приговора. Антон сидел и молчал, не порывался обнять себя руками, не отводил глаз; и это был первый раз на памяти Арсения, когда Шастун перед ним открылся настолько, так сразу — и, что заставляло снова задохнуться, — сам.       Арсений не знал, что ему говорить, — он почувствовал себя ответственным за целый мир и боялся просто выдохнуть не так.       — Все хорошо, — он прошелестел это медленно, еле слышно, и осторожно протянул руку к Шастовой ладони. Едва-едва коснулся, давая время то ли привыкнуть, то ли убрать руку; но Антон сразу же уцепился в ответ, вскарабкался своими пальцами по его и сжал ладонь почти больно. Его рука дрожала, очевидно дрожала, и Арсений, все еще не зная, что сейчас будет правильным, начал невесомо поглаживать влажную от пота кожу, одновременно с этим утягивая их руки на себя. Тоже медленно, по сантиметру, пока Шастун не придвинулся сам и не упал лбом на его плечо.       — Скажешь… что-нибудь? — выдавил из себя Антон. Его спина вздымалась неровно, каждый раз замирая наверху: было видно, что парень прикладывает усилия к каждому выдоху, буквально заставляя ее расслабляться снова и снова.       Арсений несколько раз открыл и закрыл рот, не имея понятия, что можно сказать.       — Я в ахуе, — честно отозвался он в конце концов. Звуки с трудом продавливались через сжатое горло, но, опустив вторую руку на подрагивающий острый позвоночник, Арс понял одну вещь: самым честным, что он может сейчас сделать, будет перестать думать и выбирать слова.       Спустя еще несколько растянувшихся в жвачку секунд Антон сжал его пальцы сильнее и выдохнул:       — Я могу объяснить, — это было не предложение, это была надрывная просьба — выслушать и услышать.       По правде — Арсения передернуло от этой фразы: когда-то он ее уже слышал. И первым ответом, дернувшимся внутри, была бессловесная злость — непонятно на кого, на всех сразу и на все вместе взятое. Арс мимолетно поблагодарил кого-то за то, что Шаст не мог видеть его лица, взял себе пару секунд на экспресс-курс медитации и ровно кивнул. Провел ладонью по дрожащей спине с тихим «Хорошо» и постарался дышать как можно спокойнее.       «Хорошо» не было ничего, и все то время, пока Шаст собирался с мыслями, так и не поднимая головы с его плеча, Арсений дрался с самим собой: заталкивал на место рвущиеся изо всех щелей воспоминания и пытался заткнуть слепую злость пополам со страхом — они кричали матом в оба уха, заглушая собой все вокруг.       К тому моменту, как Шаст завозился и выпрямился, Арсений худо-бедно успел запихать кляпы в рот орущим, и теперь на фоне звучало только яростное, но глухое мычание.       — Блять, — с шумным выдохом начал Антон. Он отодвинулся на полметра дальше, поджал ноги и привалился боком к подушкам у стены, будто пытаясь в них спрятаться. Мутный взгляд он отвел куда-то в щель между плечом Арсения и стеной; нашарив руками подушку поменьше, сцапал ее пальцами и крепко прижал к животу. — Да блять, я… вроде не считаю эту привычку чем-то отвратительным… Ну, не худшей из всех вещей в мире, по крайней мере в рамках среднего, — у Арсения невольно сжались зубы. — Но пока я себе это говорил, звучало нормально, а сейчас… ты бы знал, как хуево. Чувствую себя психом, который пытается доказать своему психиатру, что он не сумасшедший, — его голос сорвался на бульканье, а пальцы сжали ткань подушки до тихого треска.       — Ты нормальный, — на автомате возразил Арс. Все же ни его злость, ни его отношение к «этой привычке», каким бы оно ни было, не делали Антона психом в его глазах; даже когда глаза эти, не способные выпустить из виду мятую штанину, почти что видели, как под ней слабо кровоточат следы от лезвия. Но парень, проигнорировав сверхважное Арсово мнение по вопросу, резко затряс подбородком:       — Не перебивай, Арс. Пожалуйста. То есть вообще не перебивай, — резкими движениями рук Шаст порубил «вообще» на отдельные слоги, чтобы Попов уж точно переварил. — Я и так не понимаю, как это все рассказать, но как-то, знаешь, со стеной разговаривать проще.       Попов еле заметно кивнул. Он видел, как тяжело Шасту дается каждое слово, и, если бы мог — реально сросся бы со стеной, чтобы хоть как-то облегчить тому состояние.       — Так. Ладно. Будет долго, — Антон, крупно вздрогнув, кивнул сам себе и решительно выдохнул. — Я, конечно, могу сказать, что начал резаться, когда не стало бабушки, но это… нихуя не начало.       О смерти Валентины Дмитриевны Арсений знал немногое. Лишь как-то раз — когда Арсений шутливо пожаловался, что терпеть не может фирменное блюдо своей бабушки, потому что оно рыбное рагу, — Шастун улыбнулся ему как-то печально, но понимающе и рассказал, как в последний раз ел фирменную ягодную шарлотку своей. Как готовил почти сам, потому что бабушке уже тяжело давалось ходить, и сам же кушал — потому что на старости лет у Валентины Дмитриевны развился тяжелый диабет и такие баловства ей были уже не по диете.       Тогда Арсения до глубины души задела светлость и прозрачность той печали, с которой Антон вспоминал об этой шарлотке: так говорят только о тех ушедших, которых действительно отпустили. Попрощались — от слова «прощение»: искренне простили и были прощены; посмотрели в глаза, точно зная, что этот раз — последний, и проводили в заслуженный покой с мягкой улыбкой сквозь слезы.       Арсений не считал себя великим знатоком человеческих душ, но даже он признавал очевидным факт: о смерти, из-за которой начали резаться, говорят иначе. Поэтому, когда Шаст, усмехаясь, прошептал: «Начало… да блять. Я родился — вот здесь», — Арс только сжал губы от болезненного понимания: в этой шутке не было шутки. Шастун уперся кулаками в щеки, несчастно вздохнул и продолжил потерянно:       — Арс, я не знаю, откуда начать, если не с Царя Гороха, и как сделать так, чтобы получился просто рассказ, а не нытье из оправданий. Вроде… что бы я сейчас не сказал, это будет звучать как жалоба на жизнь — и, по сути… так и будет, — добавил он тихо, явно нехотя, — но постарайся, пожалуйста, слушать как, типа… кучу причинно-следственных связей, а не личную историю. Было так, это привело туда, стало эдак — все, — убрав руки от лица, Антон сам себе кивнул: — Допустим, ты стена, ты именно так и слушаешь.       Широким движением парень расцепил ноги, развернулся спиной к подушкам и откинулся на них так резко, что затылком ударился о бетон позади. Тихо шикнул, снова поджал колени, поправил подушку в объятиях. Нос Шаста незаметно отполз в сторону двери, уводя за собой скошенный взгляд, — когда парень заговорил снова, он обращался скорее к темноте комнаты, чем к Арсу, которого теперь совсем не мог видеть.       — Короче… история банальна, как банан. Мама встретила любовь всей своей жизни, оба были по уши, все было волшебно — пока она случайно не залетела. Ей было… — Шаст застопорился, высчитывая, — мало, в общем. Лет двадцать — и любви ее примерно столько же. Естественно, никто не ожидал: какие дети, вся жизнь впереди… В общем, тот парень поначалу растерялся; убеждал оставить, говорил, что не против. Потом стал морозиться, отдаляться. А потом просто пришел к ней и сказал, что все понял: он, мол, не хочет просрать жизнь на ненужного ребенка — и свалил в закат. Мать мне это как-то рассказала, когда напилась вдрызг… — Антон невесело хмыкнул. — Не подумай, она не была алкоголиком или чего похуже; она была… несчастной женщиной, которая глубоко потерялась в самом начале жизни.       Сочувствие в голосе Антона было таким пронзительным, что казалось вот-вот — и перельется через край.       — Представь: тебе двадцать, только что у тебя было все — счастливая любовь, светлое будущее, беззаботная молодость, вообще все, — а теперь все это рушится за пару месяцев из-за одной глупой случайности. Мама отчислилась, чтобы пойти работать, с родителями поругалась — они изначально на аборте настаивали. Но когда отец ушел, то для аборта было уже поздно, и, в общем… вот. Я. Фоток я не видел, но знаю, что с рождения пошел в отца — и все время ей напоминал его. Опять же, классика: видеть в ребенке того, кого и любила, и ненавидела больше всех в жизни, — Шаст, протяжно вздыхая, поднял взгляд в потолок и ненадолго задумался. Тишину прорезал скрип тоскливой улыбки: — Когда мама совсем напивалась и начинала об этом говорить… Не знаю, как тебе передать, но она очень сильно его любила. И так же сильно была обижена за предательство. Кидалась вещами, орала, что я могу даже не пытаться его заменить, что я пришел, чтобы разрушить ей жизнь, что они бы до сих пор были счастливы, если бы я сидел тихо и не лез рождаться.       Шастун говорил спокойно, со смирением и даже пониманием, но в груди Арсения что-то тихо зарычало, желая найти эту женщину и заставить забрать каждое ее слово обратно. Вбить ей гвоздями в череп очевидные истины — вроде «Ребенок ни в чем не виноват, дура»; хоть Попову было ее жаль, правда, и он догадывался, что та и сама все знала. А Антон будто услышал его мысли и продолжил с подчеркнутой серьезностью:       — Я ее не виню. И сам много об этом думал, и к психологу когда-то ходил — уверен, ты помнишь, я упоминал, — и как-то… получилось и простить, и понять, и посочувствовать. Суть истории не в том, кто виноват, а в том, что в семье я был лишним с самого начала, — Антон говорил это без обиды, только с легкой досадой, настолько небрежной, что становилось больно. Арсению казалось, что на такое нельзя не обижаться, нельзя простить — как так-то? Ему инфантильно хотелось злиться на эту женщину вместо Шаста, раз уж тот так легко отступил; но Попов снова понимал, что это глупо и вновь заталкивал эмоции в уже переполненный чулан, придерживая дверь спиной, чтобы продолжить слушать.       — Мама очень старалась быть хорошим родителем, — мягко выдохнул Шастун, качая коленями туда-сюда, — уделять время, обеспечивать всем, заботиться. Но представь, как она злилась на свою жизнь каждый божий день: все знакомые учились, тусили, встречались, любили, женились, а она пахала на дешевой работе, ходила всегда уставшей и оставалась одинокой, потому что «с прицепом». Ну а я, получается, корень всех бед в одном лице. Майя не хотела винить ребенка, но не получалось по-другому. Ей прямо тяжело было смотреть на меня, знаешь; сколько себя помню, было буквально видно, как она сражается с собой, чтобы сказать что-то спокойно. Или просто не ударить, — Антон хмыкнул безо всякой эмоции, просто констатируя факт. — В общем, мать редко разговаривала, часто злилась и вечно отмахивалась.       Наэлектризованность воздуха в спальне не столько спала, сколько ушла куда-то на задний план. Выразительный голос Антона, как за ручку, водил Арса по животрепещущей истории, и мужчина почти забывал, с чего они начали и к чему идут. Он слушал, сочувствовал, переживал и растворялся вместе с Шастом, который последние несколько минут сидел совсем расслабленно, будто вел философскую беседу на какой-нибудь кухне в четыре утра — между пустых бутылок, оставшихся после пьянки, с таким же уставшим и задумчивым собеседником, что наутро вряд ли вспомнит суть разговора.       — Я не хочу жаловаться, правда, но это было тяжко. Особенно когда появилось с чем сравнить — садик, другие дети, другие семьи и родители. Потом привык, конечно, понял, что по-разному бывает: и хуже, и лучше, — но все равно было тоскливо.       Все-таки позволив себе немного «поныть», — отпустив пальто на полрукава, — Антон рассказывал о том, как принес домой свой первый рисунок из садика; как впервые вернулся с пятеркой из школы; как наебнулся со шведской стенки, пытаясь показать маме смешной трюк, — а у Арсения вся душа болела за того маленького Шаста, которому так не хватало простой человеческой любви. Его хотелось достать из каждого такого воспоминания, обнять, улыбнуться, сказать что-то хорошее — и вернуть на место, чтобы все они вместе сложились в новое, более счастливое детство.       Конечно, скажи он об этом Антону, тот бы всеми четырьмя лапами возразил, что оно у него и так было вполне себе. Может, он оказался бы прав: в стране живут десятки тысяч подобных семей; даже сотни, наверное. Но это же не значит, что несчастье каждой конкретной должно делиться на общее количество — оно же вам не массовая доля натрия в растворе, в конце концов. Да и Арсу, честно говоря, было посрать на количества и сравнения: он хотел бы сделать счастливым конкретно Антона Шастуна, в количестве одной штуки — и имел полное право тихо об этом мечтать.       — Так, все, я сбился с мысли, — не успел Арс подумать, что готов так слушать про каждый день из жизни, как Антон внезапно оборвал себя на полуслове. Замолчал. Легко потряс головой, подбираясь на подушках повыше, и шумно выдохнул: — В общем, пока у нас есть условно мелкий ребенок, который хочет внимания и точно знает, что он всегда мешает всем вокруг. Идем дальше. К чему? — Шаст смешно помотал головой и наверняка нахмурился, разговаривая сам с собой. — А, точно. Короче. Длиннее, блять, бесит это слово, — он затряс кудрями еще сильнее — прямо как бассет-хаунд, который намочил уши в миске с водой. Попов невольно улыбнулся в колено. — Так вот. Было еще одно важное, но логичное «кое-что». Когда я как-то пытался жаловаться или просто грустил, мама, как бы сказать… Пойми, в ее голове грустный, злой, ревущий ребенок был буквально плакатом «Ты-плохая-мать» — то есть ее главным кошмаром, от которого не сбежать. Так что проблема решалась старым добрым «сделай вид, что проблемы нет». Нет причины плакать, нет повода злиться, и вообще этих чувств не должно быть. Конечно, она не совсем так говорила, но суть та же. Ну я что, мне условно пять, нет так нет, понял, херню какую-то чувствую. И так — каждый день. В любой ситуации. Даже… — Шаст резко втянул воздух, будто споткнувшись о какое-то воспоминание, и неуклюже закончил: — Даже когда был очень даже повод.       Антон в первый раз за свой монолог повернулся к Арсению: скатил голову по подушке и проскользнул взглядом по его лицу.       — Думаю, ты заметил, что у меня эмоциональный интеллект, как у зубочистки, — в воображении Попова глуховатый голос Шаста дорисовал владельцу расфокусированный взгляд и невесомую улыбку, — не стоит этому удивляться. Но это, типа, пока помни, важная деталь причинно-следственных связей.       Иногда Арсений замечал, что Антон, когда что-то рассказывает, разжевывает все до самых очевидных мелочей — как будто собеседнику в лучшем случае десять. Это отличная черта для преподавателя и, на самом деле, в обычном разговоре тоже помогает понять суть точнее, но иногда Попову было слегка обидно, что тот будто считает его идиотом.       Конечно, он заметил.       И, безусловно, Арсений сложил два и два еще в начале рассказа: догадался, что порезы для Антона — это способ проживать. Точнее, прожевать и выплюнуть ту невнятную, невыносимую тревогу, в которую смешивается все, что не получается почувствовать по-человечески.       Только вот… была одна неувязочка. С эмоциональным интеллектом на уровне плинтуса живет как минимум половина населения (может, Попов и утрирует, но не слишком, в самом деле) — и как-то же все справляются без того, чтобы калечить себя лезвием.       Арсению хотелось — нет, ему было нужно — понять причину, которая довела Антона до той точки, где он не справился.       Разумная часть мужчины билась в истерике — мол, придурок, ты с дуба рухнул? Того, что есть — недостаточно?       Мозг крутил у виска и напоминал Попову, что тот не то что резаться бы начал, он сдох бы в канаве под наркотой, если бы оказался на месте Антона.       Но тупое, бессильное чувство, намешанное из ужаса, злости и старой, так и не зажившей боли, только отмахивалось и повторяло: недостаточно. Для него, если быть совсем уж честным, ни одна причина не смогла бы стать достаточной.       Антон перешел к рассказу о том, как у него появилась сестра, его голос слегка напрягся, говоря, что история подходит ближе к острой теме, и Арсений, мысленно рыкнув на самого себя, прижал дверь «чулана» сильнее, — пытаясь и это глупое чувство там запереть.       Через каждые два предложения Шастун повторял, какая его история обычная. А в тех двух, что были между, рассказывал, как отчим избил мелкого Антона за то, что сестра подарила ему рисунок, а мать перестала давать деньги на еду, потому что Катин садик стоил больше, чем мог себе позволить их семейный бюджет.       — Короче, все как у всех, — подытожил Шаст, обрисовав ситуацию. — Маму, опять же, я понимаю. Катя стала вторым шансом, чистым листом. Исповедью неполноценной матери, — парень слабо фыркнул. — В общем, Катька получала счастливое, идеальное детство за нас двоих. На меня мать все еще пыталась не забивать, но ей буквально повернуться в мою сторону было страшно — тогда я это уже понимал. Я же был ходячим напоминанием обо всем, что она так старалась забыть.       Может, Попову показалось, но в тихом голосе парня эхом прозвучала старая, не до конца забытая вина. Самая несправедливая вина из всех, что Арсений когда-либо слышал. Однако убедиться в надежности ушей мужчина не успел: Шастун неожиданно нахмурился и сменил тему.       — Не собираюсь пиздеть, что и отчима я простил. Ясен пень, жил он не в сказке — у них с Майей из общего был только залет. Она его держала стальными когтями за яйца, чтобы у ребенка был «нормальный» отец. Вроде можно посочувствовать, но, знаешь, когда это жалкое животное начало бухать и срываться на всех, включая мелкую — хотелось только выбить всю печень. Ногами.       Низкий голос Антона сорвался на глухое рычание. Оно покатилось к пику, как булькающая волна, и затихло, врезавшись в преграду. В буквальном смысле: кулак Шаста с ощутимой силой врезался в покалеченное бедро. Парень явно не отдал себе отчета в привычном движении, которое и заняло-то долю секунды, но вот Арсу будто дали в солнечное сплетение с ноги. Потому что эта картинка — бедро, рука, доля секунды — не просто не резала глаз; она была привычной. Въевшейся в память, как сотни других привычек Шастуна. Толком осознать ошеломляющее нечто Арсений не успел, ибо парень, быстро взяв себя в руки, снова разогнал тишину:       — Помню, как бесился тогда, что слишком маленький — ни подраться не могу толком, ни хотя бы съехать. Короче, чувствовал себя таким бессильным перед ситуацией, как никогда.       Антон глубоко и быстро вздохнул, будто решаясь перейти к чему-то, о чем вспоминать тяжело. Арсений заранее напрягся, готовясь к чему угодно: если все «до» еще и не было «тяжелым»…       — Знаешь, как я решил проблему?       Шастун помолчал, выдерживая паузу, а потом посмотрел Арсу прямо в глаза и с ироничной торжественностью объявил:       — Я решил, что самое время похудеть.       Дождавшись, пока Арсений доскрипит шестеренками до глубоко вопросительного выражения лица, Шаст снова отвернулся, весь сдулся и объяснил:       — Если точнее, то забил голову гиперфиксацией на этой теме, чтобы хоть куда-то деть… Ну, все сразу, — подушка в нервных пальцах Шастуна превратилась в большой тканевый изюм. — С точки зрения психологии, анорексия — это бессознательная попытка привлечь внимание, просьба о помощи. Ну, как просьба — матерный ор психики, о том, что все плохо. А еще — бессознательная попытка стать настолько меньше, чтобы буквально исчезнуть. Идеально накладывается на установку «не мешать», не находишь?       Арсений пока находил только себя — в ахуе. Но на дальнейшие поиски ему тупо не дали времени, ибо Антон, бегло вздохнув в сотый раз за монолог, сразу же продолжил:       — Это я сейчас такой умный, когда перелопатил гору учебников и статей. А тогда я просто свихнулся на том, что худоба — это красиво. Прямо свихнулся, Арс, — парень подчеркнул это слово интонацией, выкручивая несчастную подушку до треска. А к Арсению с таким же треском начало продираться заторможенное понимание сказанного. — Прям пиздец. Типа… хрен с тем, что я чуть ли не дрочил — или не чуть — на всякие фотосессии полускелетов, ничего не жрал и так далее; у меня вообще в голове не было ничего, кроме калорий и мыслей о следующем приеме пищи. Дома, в школе, на кружке, на тренировке, перед сном, после сна, во сне — не шучу сейчас, во сне тоже. Можно догадаться, что со мной уже тогда было все не окей, анорексия — это психическое расстройство, Арс.       Антон прибил это, как гвоздь в Арсово осознание — словно для надежности, чтобы убедиться, что до Попова дошло. До того вроде дошло, но пока что Арс не имел и представления, что думать по этому поводу; поэтому только перехватил себя за предплечья, чтобы руки снова не потянулись к Шасту, и глубоко, до дрожи в подбородке, вдохнул.       — А тогда еще никто не умер, — мрачно напомнил Антон — мрачно и сухо, как фактологическую деталь хронологии бытия, — все было нормально, на самом-то деле. Но вот тут, — он постучал себе по виску двумя пальцами, — не очень. Там было прям плохо. И само по себе, и от зацикленности, и от голода, и от стресса. Организм-то в ахуе, у него нет сил и пошевелиться на таких калориях, а приходится жить жизнь и ебашить на тренировках; и ты постоянно ходишь не то что уставший — ты вечно на грани истерики. На нее пробивает от любой мелочи, тебе постоянно тревожно и хочется куда-то сбежать, но при этом — вообще ничего не хочется, а плохо буквально все.       Монотонный голос Антона звучал будто издалека. Из глубокой прострации воспоминаний, приправленной ужасом от понимания: все это действительно происходило с ним.       — И физически тоже плохо. Всегда холодно, вообще всегда, в любой одежде, даже летом, а зимой просто хочется сдохнуть, чтобы не отодвигаться от батареи. Я ненавидел ходить в душ за эти пять минут между «вылез» и «высох», потому что замерзал до самой души, по-моему. Они были самой отвратительной частью дня, прямо все внутренности сворачивались в ледышку, — Антона передернуло на этих словах, и он замерзло поежился. — И это еще полбеды. Вторая половина в том, что тебе еще и всегда больно. М-м, про сидеть на деревянном стуле я молчу, это из разряда невозможного, но больно даже на кровати, на диване, ты чувствуешь каркас даже через оттакенную, — Антон не показывал руками толщину, даже не выделял слово интонацией, а все так же ровно проскользнул мимо, — обивку. Синяки на жопе, на ногах, на руках, на тазовых косточках, а задел дверной косяк — привет, гематома на все плечо. И больно, больно до звездочек в глазах. Бесполезно, на самом деле, все это рассказывать, потому что невозможно передать словами, как это хуево. И, самое главное — первое время невозможно понять, что с тобой что-то не так.       Только недавно — незадолго до прихода Антона — Арсений думал о том, что, кажется, искренне понял всех сумасшедших сразу. Но сейчас Попов мысленно высосал ту фразу из воспоминания и захотел за нее извиниться, потому что рядом с тем, что звучало в словах Антона, такие «шутки» были как праздные рассуждения о войне за столом, где сидят бывшие фронтовики.       Шаст на какое-то время замолчал, переваривая что-то в укрывшей их тишине. А Попов, крепко обняв колени, пронизывал взглядом ссутуленную фигуру парня рядом — и, как бы не к месту это ни было, опять находил в ней глубокую, физически ощутимую силу, что чувствовалась и в размеренных вдохах, и в низком урчании мыслей, и в жизненном опыте, которого Антон за семнадцать лет набрал, кажется, больше, чем Арс за свои двадцать шесть.       Арсений впервые так четко осознавал, что опыт — это не про прожитое время, а про тот вес, который ты унесешь из этого времени на себе и потащишь дальше. И что Антон прожил больше не просто потому, что в его жизни случились такие вещи, как одинокое детство или анорексия — это, как бы цинично ни звучало, всего лишь возможность: взять, научиться, осознать и унести; Шастун прожил больше, потому что брал все — и еще немного в пакетик. Арсений, когда столкнулся с первой и единственной серьезной потерей в жизни, сбежал от себя в Швейцарию, и прятался там четыре года — если мерять получением опыта, то все это время Попов, говоря прямо, просрал. Не думал, не трогал там, где болит, не действовал — бегал в своем колесе научных статеек и создавал себе иллюзию жизни.       Из плюсов: теперь у него есть квартира, машина и любимая работа. Из минусов: он инфантильный эгоист, которой не имеет понятия, как жить эту жизнь.       Например, сейчас он имеет понятия, каким заклинанием можно испарить переполненный мысленный чулан со всем его содержимым, — начиная от желания поорать и топнуть, чтобы все само решилось, и заканчивая порывами обесценить все чужие проблемы, потому что Арсений же лучше знает. Идея «поцеловать, чтобы выразить поддержку» уже с меньшей вероятностью принадлежала трехлетнему Арсюше, но по уровню вполне соответствовала и тоже толкалась за право быть в тесном запертом закутке. Только тихое прокашливание Шастуна — слегка смущенное, будто тот только сейчас понял, что молчал все это время, — заставило Арса снова собраться в кучу и обратить все внимание в слух. Реагировать ему предстоит потом — пока он все еще стена. Оказалось, что в бытности куском бетона в штукатурке есть свои плюсы.       — Прости, задумался… — Шаст мельком покосился на него, как бы проверяя связь. — Пытался вспомнить, в какой момент понял-то, что я в жопе. Вспомнил, если что. Но вернемся к основной части повествования…       Арсений бездумно, по инерции будто, открыл рот с вопросом — и тут же закрыл обратно. Но Антон, расслышав короткий вдох, уже повернулся и вопросительно дернул подбородком.       — Прости. Хотел спросить про тот момент, — собственный голос показался Арсу странным: уши слишком привыкли к непрерывному баритону Шастуна. — Если можешь — расскажи, пожалуйста.       — Он убогий, — Антон не отнекивался, скорее переспрашивал. Если еще точнее, то давал Арсению пять секунд на то, чтобы одуматься, замахать руками и заорать, что раз так, то он слушать не желает. Любой другой ответ, включая молчание Попова, засчитывался за согласие, так что сразу после паузы Шаст глухо заговорил:       — Ситуация из разряда «тупее некуда», на самом деле. Ты слышал сказку про жука, который упал на спину и не мог перевернуться обратно? — Шастун слизал кивок Арсения коротким взглядом и тихо фыркнул: — Вот, это был я. В общем… я застрял в ванной. Не в смысле замок заклинило, а в смысле внутри ванной, — кажется, если бы Шастун пытался доказать Арсу, что видел гнома с киркой за поясом стрингов у себя в спальне, он бы вкладывал в тон меньше этой интонации «Я не шучу», чем сейчас. — Это будет очень тупо звучать, но… принимал душ, присел на корточки за шампунем, что ли, поскользнулся, ебнулся на спину — и застрял.       Антон весь передернулся и тихо зашипел, вспомнив этот момент так живо, что копчик заныл даже у Арсения.       — Еще раз: тогда мне было больно сидеть даже на диване. Я не могу тебе передать, каково было ебнуться в той ванной — советской, чугунной такой, Арс. Я, по-моему, сознание на пару секунд потерял, потому что каждый сантиметр тела, который касался дна, болел отдельно — и пиздец как, а все вместе — ну, это не описать, правда. А теперь представь: прошло пару минут, в глазах плюс-минус посветлело, тело немного привыкло. Ты пробуешь пошевелиться, и… любое микродвижение приводит к тому, что все тело болит заново, но еще сильнее. Я сейчас не шучу про «микро»: помню, как пытался аккуратно пошевелить только пальцами, чтобы обхватить ими бортик, от этого стреляло в обе лопатки, локоть и половину позвонков — они сдвигались на миллиметр, а больно было так дико, что хотелось орать. Но для этого — прикинь — тоже нужно было пошевелиться. Ребрами так — «хоба».       Шастун хихикнул, изобразив подобие бразильского танца плечами. Но Арса его истеричный, надломившийся смешок царапнул по ушам; а потом, не доставая когтя, провел ниже — по обратной стороны груди, до самого желудка. Когда тот скрутился в узел, Попов однозначно послал все негласные правила, которые сам же и придумал, смял ногами покрывало и подтащил свою пятую точку вперед — чтобы дотянуться пальцами до чужого подрагивающего плеча. Мягкий, но уверенный обхват не был поддержкой или утешением — Шаст давно прожил и пережил то, о чем говорил, а воспоминания не нужно утешать, — но был пониманием. Арс все это время слышал, как отчаянно Шаст бьется в произносимые им слова, лавирует между, пытается подобрать те самые — но сам себя запирает в их недостаточности. И, кажется, начинает тонуть. Арсений хотел напомнить, что он понимает и так, что ему — достаточно; ведь слушает он не слова, а Антона.       — Зато, вот, прошел экспресс-курс анатомии, — Шастун попытался фыркнуть, однако от прикосновения запнулся, шумно втянул воздух и протяжно вздрогнул всем телом, как сдувающийся шарик. Арсений несколько раз провел большим пальцем по теплой мышце, что мягко растеклась под ладонью, и убрал руку. Однако отсаживаться обратно Арсений как-то не спешил. А Антон, сделав вид, что этого не заметил, — а может и не сделав, — невозмутимо продолжил:       — Если короче, то я тупо не мог встать. Замерз к хуям, чугун же ледяной, а вода выключена. Позвать было некого: я гостил тогда у бабушки, а она куда-то ушла; да и дверь все равно была закрыта изнутри — на щеколду. Так что я просто лежал, ревел от боли, дрожал от холода — от этого становилось больнее, ревелось сильнее, от рева все дрожало еще больше, петля замкнулась, — и нихуя, ни-ху-я-шень-ки не мог сделать. Такой абсолютной беспомощности я никогда в жизни не испытывал; это было не чувство слабости или типа «собственного ничтожества», а вот совершенного бессилия перед ситуацией. Да и жизнью вообще.       Антон вздохнул — философски так, издалека, — и закончил почти безразлично:       — А потом я вдруг осознал всю иронию ситуации. Представил со стороны, что застрял, блять, в ванной. Голый, наполовину намыленный, в чужой, по сути, ванной — и меня такой истерикой накрыло, что пиздец. Короче, где-то в ней и осознал, в какой жопе оказался, — и главное, что я сам же до нее себя довел. Да, я вижу, что тебе интересно, можешь не спрашивать, — у Арса были вопросы к тому, когда Шастун успел научиться видеть правым виском (и умеет ли левый так же?), но он только беззвучно хмыкнул. — Отвечаю: я допер включить ногой кран и заткнуть пяткой слив; оказалось, что ногами было не так больно шевелить. Ну и чего — вода, Эврика, я свободен.       — К психологу прибежал прямо в халате? — муркнул Арс себе под нос — на той громкости, когда игнорирование ответа не будет неловким, потому что слух — дело такое, знаете ли, тонкое, но по ситуации. Однако Антон игнорировать и не пытался — вместо этого он повернулся к Арсу, насколько позволяла шея, и выразительно приподнял бровь.       — Арсений Сергеевич, как вы вообще сдали психологию? Ладно, шучу. Нет, к психологу… У-у-у. — «У-у-у, как же ты наивен, зелен и юн, деть божий», — безошибочно расслышал Попов смешливое продолжение; Антон, отвернувшись обратно к коленям, захихикал. — Как объяснить мозгу, что из этого состояния нам нужно плавно перетечь вот в это состояние — и, желательно, без вреда для здоровья?       Арсений догадался, что парень цитировал какой-то мем, и не стал переспрашивать; Шастун же, отсмеявшись, сам пояснил:       — Был такой тренд в видосиках, забей. Это смешно, потому что мозгу реально хрен объяснишь — я тогда понял, что я в жопе, но выхода-то из нее не понял. Мне было сколько, тринадцать? Какие психологи, какой фэбрикс? В моей голове мир все еще закончился бы, если поправиться хоть немного — только теперь я понял еще и то, что худеть дальше — тоже конечный путь. Короче, двусторонняя безнадега. Стало еще грустнее, поэтому как-то думать хотелось меньше, а для этого нужно было еще активнее тренироваться и ограничивать себя. Короче, Арс… — Антон выдохнул, становясь серьезным. — Закончилось все больницей. Я как-то пришел на осмотр… то ли справка какая-то нужна была, то ли что-то в таком духе — мелочь, в общем; но я зашел к педиатру, а она меня увидела, чуть не упала в обморок и силой отправила в стационар. А это районная детская больница на окраинах Воронежа, там врачи — абсолютная власть, меня даже не спрашивали; сделали мне миллион анализов, на УЗИ все опять в обмороке — начался отек органов от истощения — это уже одна нога на том свете. А теперь осознай масштаб, Арсений: когда мне попытались поставить капельницу с глюкозой — я вырывался и орал «Вы не понимаете, она же калорийная, я поправлюсь!»       Антон перевел на Попова тяжелый, холодный взгляд; свет экрана так играл в радужках, что те будто подсвечивались изнутри, и под таким взглядом Арсений чувствовал себя прозрачным. Каждое следующее слово Шастун словно вбивал в тишину между ними, в само время вокруг — настолько глубоким, понявшим что-то большее, звучал его голос.       — Врач кричала мне в лицо, что без этой капельницы я умру. А я выдирал иголку из руки и кричал, что потолстею. А потом лежал привязанный к койке, смотрел, как опускается уровень раствора во флаконе, и считал, сколько кругов буду бежать, как только выйду отсюда. Ты понимаешь?       «Ты понимаешь, что это был край?»       «Ты понимаешь, что из такого не выбираются?»       «Ты понимаешь, что я сейчас здесь, потому что меня спасли?..»       …две чудовищные смерти, которые должны были сломать.       Арсений, кажется, понимал. Пока с трудом, пока не до конца, но… Где-то у порога уже маячило сокрушительное осознание: Антон мог не выбраться. Если бы…       Нам, людям, до смешного настырно не нравится жить в реальности. В ее несовершенстве, ее обычности, в ее прозаичности. Кому-то не нравится жить в реальности, в которой он не самый уникальный и наилучшейший на свете; кого-то не устраивает существование других людей в принципе; кому-то не нравится та реальность, в которой нужно что-то делать, чтобы чего-то достичь; кто-то думает проще — и его не устраивает реальность, в которой люди не остаются детьми навсегда, а проблемы не решаются магией.       Нам по-разному не нравится жить в реальности — и мы по-разному от нее убегаем.       Кто-то тонет в фэнтэзи, кто-то — в сигаретах; кто-то выбирает для побега человека, которого можно нарисовать в своей голове идеальным, — и поселиться в нем всеми мыслями; а кто-то по ночам крутит в голове диалог с крутейшим интервьюером, который интересуется у всемирной знаменитости, как же та достигла успеха, — и, продумывая дословно, до последнего штришка интонации, свой, несомненно, мудрый ответ, чувствует себя на капельку успешнее, на толику лучше в этой жизни. Как будто все это произошло немножко взаправду. А если прокрутить эту сцену сотни, тысячи раз, то и немножко умножится в тысячи — и окажется, что в том, выдуманном мире вполне уютно жить: нужно только закрыть глаза поплотнее, чтобы сделать его почти всамделишным.       Само собой, убегать можно не только разными способами, но и в разной степени: очевидно, что тридцатилетняя мать, которая украдкой перечитывает «Гарри Поттера» под одеялом после работы, убежала не так далеко, как ее ровесник, рассказывающий соседям по палате, как недавно завоевывал Марс.       Допустим, что способ, который выберет каждый конкретный дезертир, зависит от бесчисленной совокупности факторов, — начиная с места рождения прабабушки в третьем колене и заканчивая впечатлением от первого встреченного в жизни жука. Но вот степень… Ее, пусть и примерно, но все же можно соотнести с простым человеческим «кому жить хорошо», или «уровнем счастья», как его называют в дурацких социологических опросах.       Парадоксально, но мысль о том, что чем лучше человеку в реальности живется, тем меньше от нее бежится — ошибочная.       Потому что давайте признаем: если уж маленький человеныш когда-то научился прятаться в своем идеальном мире (который по определению всегда круче — он же и-де-аль-ный), то чем лучше ему живется — тем меньше мирского-бренного отвлекает его от пребывания в нем. Когда вокруг и так сыто, тепло, удобно, становится тупо незачем высовывать нос из кокона: жизнь бежит себе мимо, окутывает привычным комфортом — и не трогает.       Мы осознаем реальность только тогда, когда она толкает нас носом в трудности, с которыми приходится справляться самому. Не теми, которые «надо дописать отчет за ночь, а то уволят», — а вот из той категории, когда уже уволили, деньги уже закончились, платеж по ипотеке уже просрочен, в приеме на работу уже отказали, родители уже заболели и уже сейчас нуждаются в дорогом лечении — когда все, что могло случиться, уже случилось, и из выборов остался только один: либо делаешь — здесь, сейчас, в-реально — либо сдохнешь.       Когда четырнадцатилетний Антон Шастун оказался в больнице, он был готов сдохнуть — лишь бы не делать. В буквальном смысле: Антон выбирал умереть от истощения, но остаться в своей иллюзии, где рецепт счастья — он же ответ на все вопросы, главный и единственный закон бытия, волшебная таблетка от всех проблем — предельно прост: нужно быть худым. Ведь худые даже умирают счастливыми.       Настолько страшно было Антону выйти из мира своей головы и помешать реальности вокруг.       Шаст рассказал, как после этого попал к психологу — как его мать пришла в ужас, когда поговорила с врачом, загрызла себя чувством вины и попыталась помочь всем, чем только смогла, разыскав и оплатив лучших специалистов в области психиатрии и психологии; как с ними парень работал над отношением и к телу, и к себе, и к родителям; как шел на поправку с переменным, но заметным успехом.       Но проскальзывающая ирония в голосе Шастуна безмолвно соглашалась с догадкой Арсения: все это — и работа, и прогресс — с угнетающе большой вероятностью пролетело бы мимо, если бы не… случилось. То, что случилось.       Конечно, среди всех вариантов развития событий существовали и те, где Антон методично работает над собой и постепенно приходит к точке счастливой, осознанной жизни, — бесспорно, могло быть и так.       Но не зря говорят, что расстройства пищевого поведения до конца излечить невозможно; не зря выздоровление называют ремиссией, и не зря первой ассоциацией к этому слову приходит «рецидив». Если бы меньше, чем через год терапии, Шастов мирок не врезался бы лобовым — с громким визгом шин и грохотом стекла — в горе, причем горе самое реальное из всех реальных, — возможно, он бы со временем вернулся к тому, с чего начал. Зарылся бы по самые уши, пустил бы корни, поклеил обои — и не факт, что вообще когда-нибудь вылез бы из своего бункера.       Смерть бабушки стала для Шаста не просто потерей близкого человека (от этого сбежать не так сложно, Арсений проверял); Валентина Дмитриевна еще и забрала с собой огромный кусок его счастливой вселенной — тот, что назывался детством.       Если точнее, то не само детство, конечно, а иллюзорную возможность сбежать в беззаботно-счастливое прошлое, просто сев на поезд. По правде говоря, Антон наведывался в гости даже не каждые каникулы, но само знание — «захочу и поеду» — было для него, считай, дополнительным легким: в любой неприятной ситуации половина его мыслей переезжала в пахнущую стариной квартиру, и жить сразу становилось легче.       — На самом деле, — почти шепотом выдавил Антон, сжавшись в комок вокруг своей подушки, — я первый раз… ну, попробовал… еще до того, как ее не стало. Совсем незадолго, за пару недель, получается. И это было так по-идиотски… — каждый новый звук давался парню все с большим трудом: как будто из игрушки-пищалки пытались выдавить еще свиста, выдавливая последние крохи воздуха. Посреди фразы воздух закончился, и Антон вымученно замолчал.       Арсений подождал пять секунд. Десять. Когда Шаст в четвертый раз открыл рот, но не смог выдавить ни слова, Попов все-таки вмешался, стараясь звучать как можно спокойнее:       — Тебе тяжело об этом вспоминать или… стыдно?       Ответом ему стал только дерганный кивок и попытка принять форму боевого дикобраза, которая «уши в ноги и вперед».       — Пиздец как. Перед всем миром, блять, — запоздало просвистело откуда-то из сжатых колен. — Это так тупо, А-арс…       Колесо из спины Антона вздымалось часто и рвано, щеки наверняка горели — Арсению казалось, что он на расстоянии чувствует волны жара от них. Невесомо проскользнув пальцами вдоль выпирающего позвоночника, от поясницы наверх, он опустил ладонь между широких лопаток.       Спина под ней показалась такой горячей, будто не было никакой толстовки между кожей и кожей; сам Шастун тоже замер так, словно кто-то коснулся его голого — мелко дыша и уязвимо подрагивая. От этого ощущения под рукой желудок Арса взлетел куда-то в небо, вздернутый будто крючком. А когда спустя несколько вдохов спина парня едва заметно растеклась под ладошкой, подаваясь чуть ближе к прикосновению, Попов второй раз за вечер оказался в мгновении такой откровенности, которой не испытывал никогда до.       — Эй, я здесь, — он ласково очертил большим пальцем впадину под лопаткой, имея в виду что-то совершенно глупое; вроде «Обещаю, мир не узнает. Я прослежу». — Передо мной стыдно?       — Собой, Арс, — тихо, но уже мягче пробормотал Антон, съезжая носом к внешней стороне коленки, — так, что лицо на застенчивое чуть-чуть повернулось к собеседнику, — перед тобой…       Судя по протяжному вздоху, Шаст предложение закончил — но только у себя в голове. Вслух же он торопливо заговорил:       — Когда я уезжал от бабушки в последний раз… это был один из худших дней в моей жизни. Во-первых, я уже понимал — по крайней мере, где-то в глубине догадывался, — что ей недолго осталось. Предчувствие было — пугающее такое, отвратительное. Но дело было даже не совсем в этом. То есть не только. Как тебе объяснить… Для меня бабушкина квартира всегда была, ну, сказкой, — прошелестев это слово восторженным придыханием в голосе, Шаст приподнял уголок губ и слабо повел в воздухе рукой. — Хогвартсом, Нарнией, Зазеркальем, всем сразу. А бабушка — главным волшебником. Все воспоминания об этом месте были такими теплыми, светлыми, беззаботными. А тут я почти год у нее не был, приехал — и с этой сказки будто содрали все обои. Медленно так, по кусочку… — речь Антона снова замедлилась, а сам он подпер подбородок сложенными руками. — Сперва я охуел от того, как, оказывается, выглядит ее квартира. Раньше это были волшебный диван-палатка, занавески-ака-кулисы театра и так далее, а тут я как впервые увидел, что все это — наполовину заплесневевший мусорный сарай. Без шуток, Арс: полчища тараканов, почерневшие обои, горы хлама, муравьи под кроватями, последние остатки штукатурки все в грибке. Ты бы видел мое лицо, когда я решил постирать занавески, резко отдернул — а на меня дождь из тараканов посыпался. У них там что-то вроде рассадника было, что ли, я не знаю. Не боюсь вроде насекомых, но когда прямо в лицо и столько, а главное — с бабушкиной, блять, шторы, в которую я в детстве закутывался… В общем, блевал я тогда долго, — Арсений случайно представил эту картину — и чуть не блеванул тоже. Он легко хлопнул Шаста по спине, имея в виду нечто среднее между поддержкой и «Спасибо за новую фобию». — Пока блевал — стошнило еще раз, — иронично фыркнул Шаст, правильно расценив жест, — потому что под кусками плитки в туалете какие-то недочервяки возились.       Антон коротко хихикнул, довольный собой, когда Арсений весь передернулся от спазма в желудке. Попов тихо заподозрил, что тот специально закапывается в дебри подробностей, чтобы потянуть время. От этой мысли, как ни странно, все возмущение испарилось за миг: сочувственное понимание оказалось сильнее. А еще, возможно, Арс и сам был бы не против оттянуть кульминацию истории.        — Поначалу я пытался как-то с этим всем разобраться, устроил уборку всепланетных масштабов. Но вышла не уборка, а реальная война с квартирой. Бесполезная, просто без шанса, хоть десять клинингов найми — это болото там росло десятилетиями, оно тупо срослось с хатой. И вроде все понятно, полуподвальный этаж, старый дом, но у меня что-то щелкнуло и сломалось, когда я до этого допер. Ну, что это вот не за последний год так стало, не когда бабушка болеть начала, а всегда было. Что вот это и была моя сказка. Типа, «Сюрприз, твой любимый гематоген все это время делали из крови быка, приятно проблеваться», — если учесть, что гематоген Шастун не ест до сих пор — они как-то чуть не поругались из-за этого — можно только представить, насколько масштабным для него стало разочарование в целом мире своего детства. — А твой главный волшебник во всем этом жил. В общем, о магия, выяснилось, что бабушка — всего лишь старый, больной и не очень-то счастливый человек.       Арсений мог понять Шаста, правда: через тот этап, когда главные волшебники мира превращаются в пожилых и уставших всего-лишь-людей, проходят все, и он не исключение. Последние пару лет он замечал, как сдает отец: все больше ворчит без повода, прочнее запирается в старом и привычном, медленнее двигается, медленнее соображает. Это больно, тоскливо и пугающе. Только Арсу двадцать шесть, и его жизнь — работа, окружение, мысли, бытовуха, все — давно утрамбовалась в островок собственной земли под ногами, отдельный от родительского материка.       — И я когда уезжал… Блять, Арсений, я стоял на вокзале и не знал, откуда я еду, куда, зачем и почему, кто я вообще, кем был все это время, что происходит — ускоренный курс экзистенциального кризиса, блин. Шучу, потому что не получается сказать такое с серьезным ебалом, но я утонул тогда мощно. Пару дней так ходил-ходил, а потом как-то… У тебя когда-нибудь было такое, что ты стоишь, ждешь поезда в метро, и вдруг пробегает мысль типа «А что, если я прыгну?» — Шастун впервые за диалог задал вопрос не риторическим — он явно ждал, пока Попов добежит за поворотом темы и уклончиво кивнет; так же явно, как оттягивал свои следующие слова. Каждое из них Антон вытаскивал из себя через силу, останавливаясь на долгие передышки между предложениями и гипнотизируя невидящим взглядом все еще не потухший экран.       — Вот я так стоял, посуду мыл. А там нож. Обычный, мелкий такой, недавно наточенный. Он смотрит на меня, я на него. И это «а что, если?» — Шастун вряд ли заметил, как его рука сжала собственное предплечье и машинально потерла — а вот Арсений заметил. Он не хотел представлять, правда, но это было хуже любых белых медведей: перед глазами несколько раз моргнули полузабытые шрамы, а потом их вытеснила живая, острая, слишком настоящая картинка, где Шастун с бездумным видом рассматривает лезвие ножа, хмыкает, медленно подносит к коже…       — Я тогда вообще не понял прикола, — горьковатая ирония в тоне парня смешалась с тихим и несмелым оправданием. — Сделал один порез, не особо глубокий, и подумал, какая же это херня — больно, ноет, противно, заразу можно занести и вообще, бля, что на меня нашло? Обработал, замотал и решил, что это было тупо, конечно, но зато, — Антон сделал паузу, видимо, чтобы зачерпнуть пару ведер сарказма, — зато убедился, что точно никогда так делать не стану. «Никогда» хватило дня на три. Я вообще не понимал зачем, но…       Но та часть Антона, которая раньше мирно ютилась в тепле воспоминаний, осталась беспризорно метаться по опостылевшей квартире, где он чувствовал себя ходячей чумой, и лезть на стены от безысходности.       — Я тогда все еще не вылез из анорексии этой долбанной, на самом деле. То есть с колебаниями веса вроде как устаканилось, и я перестал думать о еде — но еще не нашел, о чем думать вместо. Эта рпп-шная хуета ломает весь гормональный фон, Арс, почти как депрессия — дофамин повертел жопой и съебался в туман, осталась только тревожная такая дырень на большую часть дня, которую и занять нечем. Потому что ничего не хочется, ничего не вызывает хоть какой-то радости. Я к бабушке и поехал-то, наверное, чтобы от нее сбежать — вроде как спрятаться в проверенном месте, где обязательно почувствуешь себя счастливым, потому что так было всегда. А тут такой облом. И эти первые порезы — блять, звучит все еще по-идиотски, — были чем-то вроде… приземления? Просто тревожность — она вся такая неопределенная, невнятная, — Антон аж заскрипел от потуги объяснить, замахал руками, дублируя каждое слово в вольном сурдопереводе, — и ее говнистость именно в том, что непонятно, где ты и что чувствуешь. А порез — это конкретно: неприятно, больно, определенно-плохо. Понимаешь?       Арсений понимал, что у него сейчас начнет дергаться глаз. А Антона он пытался понять, правда, но не мог — он просто не мог представить настолько отвратительное состояние, чтобы хреначить ножом по рукам казалось чем-то менее отвратительным.       Шастун, все больше запинаясь и путаясь в словах, пытался объяснить, что чувствовал, когда впервые взялся за лезвие — после небрежного «бабка твоя скопытилась», брошенного отчимом из коридора. Потом барахтался в бессвязных историях о похоронах и переводе из школы, где его даже учителя считали наркоманом, — за год болезненная худоба и синяки от нее же сменились видом утопленника с вечными синяками под глазами, так что парня начали просто травить, каждый день с отвращением повторяя, до чего же докатился зазвездившийся бывший отличник. Где-то между — упоминал о бесконечных скандалах дома, пьяных рукоприкладствах отчима, проблемах с работой — у кого именно, Арс так и не разобрал.       — Я тот год почти не помню. Он был весь одинаковый, не прям хуевый, но пустой в ноль. Вот мне еще четырнадцать — а вот исполняется шестнадцать, парни притаскивают торт, а я прям честно охуеваю, потому что забыл, что пятнадцать уже было, — если бы Попова попросили описать ту улыбку, которая мелькнула на лица Антона в тот момент, он бы не смог определиться между «ироничная» и «безумная». — Через две недели были похороны.       «Кого?» — почти спросил Арсений, глупо наморщив брови. Может, он бы и спросил, если бы в этот момент не погас, наконец, ноутбук — темнота громко щелкнула пальцами прямо перед лицом, Попов дернулся и резко сообразил.       — Дальше ты вроде знаешь, — сипло подытожил Шастун длинный исторический экскурс. — Я резался все это время, да. В какой-то период времени это было единственным, что меня спасало. Может, я так перед собой оправдываюсь, но… Помнишь, я тебе рассказывал про лето перед десятым классом? Когда жил у Позовых и работал хер знает где?       Арс кивнул, хотя Шаст вряд ли увидел: он повернулся уже после, наклонил голову чуть вбок и тихо усмехнулся:       — Я шлюхой работал, Арс, — Попов буквально слышал, как губы Антона растягиваются в холодной улыбке.— Шлю-юхой, — протянул парень тихо, наклонившись к виску Попова, и у того по загривку пробежали мурашки: то ли от самих слов, то ли от щекочущей ухо хрипотцы в чужом голосе. — В самом буквальном смысле. Насосал на холодильник, нализал на мебель, наскакал на ноутбук. На весь переезд в ту квартиру, где сейчас живу, в общем. Мне повезло, — только сейчас Шастун отстранился, и Попову на секунду стало холодно. — Охуеть как повезло, через знакомых знакомых знакомых устроился в клуб для богатеньких. Платили охуительно, чаевых сверху сыпали жопой жуй, еще и за здоровьем жестко следили, все на уровне. А я даже не помню, кто именно меня туда пропихнул, я тогда вообще существовал на автомате; согласился, потому что деньги. И потому что было какое-то такое… как будто казалось, что если залезть в такое дно, то от него можно будет оттолкнуться: почувствовать хоть что-то, чтобы стало прям хуево. А оно не становилось. Днем я занимал себя любой хуйней, которой мог, по ночам работал, спать почти не мог, соображать не соображал совсем — я в какой-то момент перестал различать время вообще: вчера, неделю назад, день, месяц — их не существовало. И хоть как-то очнуться, побыть здесь и сейчас, осознать, где именно — мне помогало только… это. Краем мозга уловить реальность вокруг, вспомнить, что вокруг жизнь есть. О том, что я в жопе, с которой нужно что-то делать, я задумался после очередного пореза. О том, что Дима прав — тоже. О многих вещах вообще. А главное — все, что навалилось после похорон, я вот так, по кусочку, понемногу, но… прожил. И не свихнулся.       Антон продолжил не сразу, дав и себе, и Попову время унять дрожь в желудке.       — Последние где-то… полгода, думаю, это скорее привычка, чем необходимость. Я уже понимаю, что возможно и по-другому, но пока не знаю как. И прежде, чем ты что-нибудь скажешь, Арс, — две вещи.       Крупный темный силуэт выпрямился — и от этого будто навис над Арсением большой тенью.       — Во-первых — да, ты спрашивал про порезы, и да, я соврал. Не знаю, как ты тогда к этой мысли пришел, но попал, получается; но типа… Очевидно, что я стал бы отрицать. Прости, что наехал тогда, это было нечестно. — На самом деле, до слов Антона Попов даже не вспомнил о том разговоре в кабинете химии, который произошел, кажется, в прошлой жизни — когда Антон Шастун был только привлекающим внимание учеником, который учится на тройки, не знает французского и болтает о книжной классике с наглой сигаретой в зубах. Из-за этого ощущения вечности между у Арса не получилось и на толику разозлиться за тот несправедливый наезд. — И, во-вторых, — невидимый баритон опустился на несколько тонов, подчеркивая серьезность, — Арсений, пожалуйста, не проси меня обещать, что я «больше не буду». Я не хочу тебе врать. Вот. Все.       Антон был «все», он был готов слушать в ответ.       Но Арсений, вообще-то, тоже чувствовал, что он — «все». Пока Арс слушал, у него внутри жил целый океан, который реагировал на каждое слово, каждую эмоцию парня: то весь вздымался, то закручивался в водовороты, то пенился с тихим шипением, то тянул ласковые лапы к берегу, чтобы погладить и успокоить, то швырялся всей своей массой в закрытый рот Попова, разбиваясь о его молчание. А сейчас все, что было в этих водах, смешалось в совершенно неразбираемый коктейль — темный и мутный; на такой посмотришь, походишь вокруг да около, неловко попытаешься найти хоть одну внятную мысль — и безнадежно опустишь руки. «Э, ну, м-да» — фирменный коктейль Арсения Попова.       Те мудрые осознания, которые помогали держать чулан истерики на замке, тоже растворились в нем напрочь. И хоть оставлять Антона одного сейчас интуитивно казалось чем-то бесчеловечным, Арсу это было реально необходимо — иначе он рисковал наговорить того, о чем точно пожалеет.       — Мне нужно пару минут, Шаст. Я… все… Просто… — слов не нашлось, и Арс просто помотал головой. — Две сигареты и я вернусь.       Его хватило на то, чтобы коротко сжать плечо парня, прежде неуклюже спрыгнуть с кровати — ноги затекли и не слушались, — чуть не упасть, запутавшись в пледе, и вывалиться на балкон, громко захлопнув за собой дверь. О последнем мужчина тут же пожалел, но, помявшись секунду, развернулся вглубь балкона — туда, где на подоконнике лежала заначка из сигарет.       «Пиздец», — ошарашенно шептали рваные клочья дыма, вылетая в ночной мороз.       Чтобы начать хоть с чего-то, Попов ухватился за мысль на самой поверхности — пока та не успела уйти под тонны ахуя.       Итак, Антон работал… проститутом, получается.       «Сокращение Института Просвещения в духе Кукуцаполя», — все собравшиеся в голове Арсения осуждающе обернулись на клоуна в углу. Тот, подняв руки, отошел в тень.       На самом деле, этот факт волновал Арсения меньше всего. Скорее всего, он пока просто не отошел от шока, но перегревшийся мозг даже находил что-то сексуальное, когда примерял на Шастуна это слово. Из этого Попов сделал только один вывод: сейчас он глубоко невменяем.       Но когда Арсений потянул клубок информации дальше…       Он хотел бы быть крутым. Всепринимающим, мудрым, взрослым. Хотел бы с чистой совестью сказать, что услышанное никак не повлияло на его отношение к Антону. Но Арсений был всего лишь собой.       Как бы ни старался, он не уже сможет развидеть белесые шрамы, которыми исполосовался мысленный портрет Шастуна. А вот отношение… Что-то в нем точно поменялось невозвратно, но что именно — Арсений пока не понимал.       Как минимум — с удивлением осознал он, туша первый бычок, — противно не было ни на йоту. С удивлением — потому что затершийся, но невымываемый из памяти образ Жени, сколько Попов себя помнил, всегда был окрашен тонами той жалости, к которой намертво приклеивается кисловатый привкус отвращения. Он как фильтр на фотографии — если долго смотреть, цветокоррекция совсем теряется; но каждый раз, когда открываешь фото снова, неестественный оттенок несколько мгновений режет глаз.       Невольно представив перед собой два образа, Попов в очередной раз убедился, что между ними не было ничего общего. Бинты на запястьях Жени казались стыдливым прикрытием слабости — неприглядной, уродливой; бинты на Антоне, как бы Арс ни хотел себе врезать за такое сравнение, создавали впечатление перевязки после битвы — молчаливой, тяжелой, не гордой, но вызывающей какой-то уважительный трепет.       Да, Арсений отчетливо осознал то, что хотел донести Антон — и, кажется, даже больше. Часть его была готова благоговейно целовать чужие шрамы: и благодаря их за то, что удержали на плаву этого парня, и извиняясь за ту цену, которую пришлось заплатить юному телу в обмен. Проблема была в том, что в голове Попова существовали и другие мнения — громкие, буйные; их гам, казалось, занимал собой почти все пространство в сознании.       «Тупые оправдания! — носилось по чулану слепое бешенство. — Привычка блять! Хочет бросить он! Если бы хотел — рассказал бы и попросил помощи, раз сам не справляется!»       «А если у парня все-таки расстройство? — застыла в углу тихая паника. — А ты судишь нетрезво, потому что влюблен и готов оправдать в Антоне что угодно?»       «Не проси пообещать, что больше не буду! — карикатурно кривлялась детская обида, перемешанная со злостью. — Он вообще тебя ни во что не ставит, раз хотя бы пообещать не хочет».       А другая обида, еще более злая и столь же нелепая, истерично бросалась из угла в угол и орала, что Антон все это время врал. Разговаривал с Арсением, гулял, оставался после уроков, был здесь, в его доме — и всем своим поведением врал, что все в порядке, в то время как на его бедрах менялись и менялись бинты. А Арсений — верил. И сейчас он не знал, на кого злился больше: на Шаста, за вранье, или на себя — за удобную наивность. Так же проще — закрывать глаза на все звоночки и делать вид, что все в порядке, правда, Арс?       Каждую из мыслей по отдельности мужчина мог бы без труда оспорить в пух и прах, но все вместе они наваливались незатыкаемым ревом в груди: Попову хотелось высунуть голову в окно и поорать на весь спящий двор. Вторая сигарета подходила к концу, а у него так и не получилось сформулировать хоть какой-то ответ; еще и паника от того, что время заканчивается, заморозила и без того слабую способность соображать в полный ноль.       «Так. Тебе сколько лет, Попов?» — Арсений с силой прикусил губу и медленно, глубоко вдохнул.       Пока Шастун не умел читать мысли, вся кутерьма в голове Попова яйца выеденного не стоила: значение имело только то, что Арсений скажет вслух. И если уж парню хватило сил на то, чтобы признаться в таком, то и Арсений как-нибудь найдет в себе ответственности на взрослую и адекватную реакцию.       — Тош? — тихо позвал он в темноту, заныривая с балкона. Хотя на улице было немногим светлее, взгляд с трудом различал силуэты: нашарив кровать скорее на ощупь, Арсений приземлился и нашел пальцами ноутбук. Яркий свет экрана резанул глаза. Но все же не так сильно, как вид Антона.       Тот выглядел так, как будто Арсений вошел в лучшем случае с ножом в руке: вся его фигура дышала напряжением и готовностью броситься в прыжке — то ли из комнаты, то ли на Арса. Большие глаза казались вылепленными из гипса: веки застыли в одном положении, даже ресницы не подрагивали — только блестящие зрачки пристально следили за движениями мужчины.       — Ты чего?.. — растерянно выронил Арс, невольно поднимая руки. Шастун только дернул уголком губы, отмахиваясь от всех вопросов. Мимолетно закатил глаза — так, что взгляд и не оторвался от глаз Арсения, — и постучал ладонью по ноге, резко и нетерпеливо — мол, говори уже давай.       Коротко поколебавшись, Попов решил оставить вопросы на потом — в конце концов, нервозность парня можно было понять. Но осторожное «Все в порядке?» само вылезло во вкрадчиво-мягком тоне:       — Слушай, я вышел не потому, что злюсь или что-то такое. — «Ц. Врать некрасиво, Попов». — Просто… переварить.       Шастун едва уловимо поджал губы. Означать это могло что угодно, в общем-то. Арсений подождал пару секунд — и понял, что реакции не будет: говорить ему придется вслепую. Это странным образом ослабило узел в горле.       — Первое и главное, что я хочу сказать — все в порядке, Шаст, — снова ноль реакции, невидимая веревка распустилась еще на несколько миллиметров. — Мир не перевернулся, все живы, я все еще здесь, а ты для меня — все еще ты. Как бы… я же понимаю, что всему есть причины, и не собираюсь тебя судить. Вмешиваться тоже, это твоя жизнь, я ее принимаю любой. Если ты захочешь…       — Арс… — едва слышно, почти не шевеля губами, встрял Антон. Однако Арсений решил договорить мысль — в конце концов, у них было негласное правило друг друга не перебивать.       — …захочешь, чтобы я поддержал как-то конкретно — я…       — Арс.       — …готов поддержать всем, чем смогу…       — Арсений, блять!       Антон ударил по кровати рукой и резко выпрямился.       — Да что? — от неожиданности Арс не успел сдержать возмущенного тона, но тут же себя одернул. Мышцы на пару секунд напряглись, чтобы замедлить беззвучный вдох-выдох. Но Антон молчал, сидя с таким лицом, будто сейчас лопнет от раздражения, — сжал губы в тонкую полоску, закрыл глаза и медленно дышал. Так медленно, что Арсений снова начал закипать: нарочитое молчание казалось идиотским укором непонятно за что, и стены замурованного чулана с эмоциями опасно затрещали. Но каким-то чудом — годами преподавательского опыта — Арс смог изобразить такой спокойный и мягкий тон, что позавидуют лучшие психологи: — Прости. Я… что-то не то сказал?       Шастун резко распахнул глаза, швырнул в стену свою подушку и с рыком вскочил на ноги.       — Да, Арсений, все! Ты издеваешься, что ли? — Антон орал, размахивая руками, а Арсений охуевше хлопал ртом. — Я же видел твое лицо, когда ты понял про порезы. Ты правда вот думаешь, что твое «Все заебись» кому-то сделает лучше? — Шастун навис над Поповым, согнувшись и упершись рукой в стену, и понизил тон. — Блять, да мне нахуй не сдалась эта «правильная», мать твою, реакция! Мне нужна твоя, понимаешь, твоя, реакция! Вечно ты такой из себя правильный, бог мудрости и всепринятия, блять, актер погорелого театра. Ты же пиздишь, Арсений, опять пиздишь, чтобы гордиться, какой ты у себя молодец, никого не обидел, мастерски вырулил из ситуации! Я — не ситуация, Арс, — Антон понизил голос и наклонился еще ниже. — Если злишься — скажи об этом. Осуждаешь, презираешь, дрочишь на такое, боишься — скажи. Блять. В лицо.       Последние слова Шастун прорычал шепотом, наклонившись так близко, что Арс почувствовал на лице влажно-теплое дыхание. А потом резко оттолкнулся рукой и выпрямился.       — Или на такое пай-мальчика не хватит? — протянул Шаст так язвительно, что Попов задохнулся: он никогда бы не подумал, что этот парень так может: без капли шутки, с чистейшим ядом в голосе.       — Ты охуел? — только и смог выдохнуть Арсений. Сдавленно и потерянно, потому что он правда не ожидал: то живое и наивное, куда пришелся ядовитый плевок, удивленно трепыхнулось пару раз, обмякло и слабо пролепетало что-то о том, что он же со всей заботой старался: не нагрубить, смягчить, принять.       — Не говори, что ты хотел как лучше, Попов. Я уже десять раз пожалел, что вообще тебе рассказал. Твой пиздеж — достаточно красноречивая реакция, знаешь, — озлобленно усмехнулся Шастун. — Но ты прав, это, блять, моя жизнь, мое тело и мое дело, так что просто забудь. Тебя не касается.       — А нахера рассказал, раз не касается? — нападающе огрызнулся Арсений, тоже вставая с кровати. Волну растерянности бесшумно утянула обратно новая, пока только набирающая силу. — Что ты хотел услышать?       Арсений подошел к кровати вплотную, встав ровно напротив Антона. Между ними сжался прямоугольник слабого света, но лихорадочный блеск глаз напротив казался в разы ярче.       — Тебе ведь неважно, что я отвечу, ты все равно начнешь вот это вот, — Арс развел руками, имея в виду что-то, что сформулировать не получалось. — Честно? Окей, ладно! Во-первых — я сам не ебу, что именно чувствую — я в ахуе, Шастун. Прикинь, так бывает. Во-вторых — мне не противно, я тебя не презираю или что ты там еще сказал, но ты, по-моему, хочешь услышать именно это, потому что сам так думаешь, и другим моим слова тупо не поверишь, — Арс говорил быстрее, чем соображал, но с каждым прозвучавшим предложением понимал, что, скорее всего, прав. — И естественно я злюсь! На тебя, на себя, на все, на что можно злиться, потому что дико хочу помочь — и не знаю как. Хочу переплавить все острые железки в мире к херам собачьим. И влезть в твою жизнь хочу, если уж тебе честно надо. Говорить, слушать, вмешиваться со своими переживаниями, но ты… Ты же не позволишь. Ты готов отгрызть мне руку — обе — просто за то, что я хочу быть рядом.       На последних словах Арсений, как воздушный шарик, лопнул — и повис бессильной тряпочкой на ссутулившихся плечах.       — Да потому что я не понимаю, зачем тебе это! — высоким, надломившимся голосом выкрикнул Шастун. И это была не издевка, это было до боли искреннее признание — непонятно, кому из них, но больно точно стало Арсению. Эти слова звучали как царапанье по стеклу, только хуже и по ребрам изнутри. Все, что чувствовал Попов к этому парню, бешено завыло и порвалось наружу, желая врезаться тому в лицо, сшибить с ног, силой заставить смотреть и чувствовать. А Шаст, звуча все истеричнее, продолжал взмахивать руками: — Нахрена ты лезешь? Каждый божий раз! Чего ты от меня хочешь, в конце концов? Чтобы я был таким идеальным и все у меня было хорошо?       «Шастун, боже, лучше заткнись».       Вся скопившаяся злость, бессильное отчаяние, щемящее сочувствие, скулящая тоска напополам с ломающей все плотины нежностью — все это, а сверху еще целый вихрь неназываемых чувств — смешалось в такое цунами внутри Попова, что он из последних сил удерживал себя на месте.       — Или просто спасателя своего пристроить некуда? — Антон все не останавливался, в упор глядя на Арса, и в его резких движения снова звучал агрессивный, нападающий удар: — Это я себе лезвием по ногам херачу, не ты и не тебя — так почему нельзя просто… чтобы было просто похуй? Какое тебе дело, Арсений? Чего ты…       «Чего ты хочешь?» — медленно, по слову резал Антон. И на каждое их этих слов пришелся один тяжелый шаг Арсения по кровати. — Какого чер.. — Заебал, — глухо прошипел он перед тем, как схватить обеими руками чужую голову и врезаться губами в губы.