Зарисовки XIV

В детстве Ардберт любил праздновать Поминки Святых. На его родном острове не росли тыквы, но местные все равно украшали дома засушенными пучками трав и выставляли еду на порог, веря, что духи предков в эту ночь придут на ужин, чтобы разделить трапезу со своими семьями. Сейчас Ардберт знает, что это все чушь. Призраки не едят. Не ждут какого-то определенного дня в году. Не приходят к близким, чтобы не наткнуться на взгляд, смотрящий сквозь них. Призраков вообще не существует. Есть только Ардберт. В Кристариуме Поминки Святых отмечают пышно – весь город украшают вырезанными из тыкв фонариками, на улицах полно торговцев с пряными и перчеными угощениями на лотках, а на площади эфирита сооружают сцену, на которой местные барды до утра исполняют самые жуткие и загадочные песни из своего репертуара. Ардберт рассматривает тыквы, потом садится на прямо на сцену, совсем рядом с выступающим бардом. Он бы и еду попробовал – но смерть тела лишила его возможности к ней прикоснуться, не говоря уж о запахе и вкусе. Его никто не видит, не слышит, не ощущает рядом. Когда-то – первые лет десять, наверное – Ардберт верил, что в эту ночь все изменится. Слишком сильны были воспоминания детства в рыбацкой хижине на острове, где под потолком свисали пучки трав. "В эту ночь духи предков могут общаться с живыми", – говорил отец, и маленький Ардберт верил ему, хотя сам ни разу не заметил ни одного призрака. О том, что это все лишь легенды, что в эту ночь граница между этим миром и Эфирным морем вовсе не становится тоньше, он узнал плохим путем. Но все равно он приходит в Кристариум в конце пятого умбрального месяца. Это праздник мертвых, его праздник – имеет он право повеселиться или нет? На сцену выходит симпатичная бардесса, Ардберт, пользуясь тем, что его никто не замечает, беззастенчиво рассматривает стройные ноги в ярких цветных чулках. Бардесса заводит песню – о тех, кого любили и не смогли уберечь, о том, как их духи защищают живых. Ардберт усмехается и в тот же миг замечает в толпе белый капюшон. Сердце – или то, что теперь вместо него – совершает кульбит раньше, чем он успевает осознать. Ардберт спрыгивает со сцены, идет сквозь толпу, лавируя между живыми. Он мог бы двигаться напрямик, но очень не любит, когда проходят сквозь него. Это отвратительное ощущение, лишнее напоминание о его жалком состоянии. Чем ближе он подходит, тем яснее осознает, что не ошибся. Его тоже никто не замечает. Он сам похож на призрака – одет во все белое, чужой и чуждый здесь, среди веселящейся толпы. Ардберт замедляется, ощущая, как с каждым шагом испаряется его решимость. Они плохо расстались. Ох, как же плохо они расстались; даже драка, наверное, была бы лучше. Ему бы развернуться и убраться подальше, и не его дело, что здесь забыл один из Парагонов... Ардберт идет дальше – будто привязанный невидимым шнурком. Фигура в белом выходит из толпы, покидает площадь и исчезает в одной из боковых улочек. Ардберт бежит следом: почему-то перспектива потерять его – снова, снова потерять – сейчас кажется ему более страшной, чем любые последствия его слежки. Он стоит в пустом переулке, будто кого-то ждет. – Уходи, – глухо произносит он. – Зачем ты за мной увязался? Ардберт подходит ближе. У него нет ответа, нет сил даже удивиться тому, что он видит его, тогда как никто из людей... Впрочем, он и не человек. – Я должен узнать, зачем ты явился, – наконец, произносит Ардберт. – Если вы задумали что-то... – Ты настучишь на нас своей богине? – Ардберт не видит его лица, но может вообразить неприятную ухмылку. – Давай. Вы с ней теперь друзья. Это удар под дых, наверное, самый подлый и жестокий, который он мог нанести. Я успел предать тебя первым, до того, как ты предал меня, вот и вся история. Ардберт помнит об этом, но это все равно больно. Это правда – и одновременно ложь, и ему обидно, что видна лишь одна сторона. – Знаешь, что сегодня за праздник? – тихо произносит он. Повисает молчание – похоже, вопрос слишком неожиданный даже для его ядовитого языка. – Поминки святых. День мертвых. Смертные считают, что в эту ночь души приходят из Эфирного моря, чтобы встретиться с теми, кого любили при жизни. – Эфирное море так не работает, – цедит он сквозь зубы, не оборачиваясь – но и не уходя. Ардберт пожимает плечами. – Может, для меня это оправдание... чтобы встретиться с тем, кого я любил при жизни? Молчание. Ардберт видит, как напрягаются плечи под белой тканью. Он подходит ближе, протягивает руку. Это мой день. Он не человек. Это должно сработать. Один раз в году. Богиня, пожалуйста, пусть это сработает. Его ладонь проходит сквозь тело, пальцы ощущают лишь пустоту. В груди поднимается горячая, удушающая волна, Ардберту кажется – если он не скажет, если не донесет, не заставит его послушать – он просто сгорит изнутри. – Фемид, – еле слышно шепчет Ардберт. – Пожалуйста, поверь. Я не хотел выбирать… Он не говорит ни слова, качает головой, все еще не оборачиваясь, делает шаг – и исчезает в черноте открывшегося телепорта. Ардберт остается один среди улицы, и если кто-то сейчас выйдет на нее – подумает, что она совершенно пуста. Ардберт садится на землю, скрестив ноги, запрокидывает голову – и невесело смеется.