Зарисовки XIV

Эфирное Море дышит покоем. Волны света плывут медленно, будто само бытие здесь научилось терпению. Все зыбко, одна форма перетекает в другую, но это не раздражает, а, наоборот, приносит странное успокоение. Элидибус стоит на том, что, наверное, можно назвать поверхностью. Его тело — эхо памяти, силуэт, сотканный из тех, кем он был когда-то. Эмиссар. Асциан. Сердце Зодиарка. Ему кажется, что он сам стал бесконечностью — и одновременно потерялся в ней. А потом он видит. Свет перед ним сдвигается и сплетается в знакомую фигуру. Миг уходит, чтобы вспомнить имя, когда-то потерянное во мраке Зодиарка. Эрихтоний. Его сотканная из Эфира душа дышит знакомыми добротой и любовью. — Ты изменился, — тихо произносит он и улыбается. — Но это все еще ты. Элидибус опускает голову. Ему тяжело смотреть прямо в глаза, потому что в этих глазах — все, что он потерял. — Я… не знаю, что от меня осталось, — шепчет он. — Зодиарк многое забрал. Наверное, я растворился в нем, и все, что осталось — только долг. Эрихтоний подходит ближе, пальцами касается его лица. Его ласковые руки теплые, и Элидибус ощущает каждое прикосновение так остро, будто после безграничности темноты опять научился чувствовать. — Тысячелетия, — тихо произносит Эрихтоний. — Я ждал тебя, рождался заново, искал в мире живых, потом возвращался сюда и снова ждал. Я не знал, когда, не знал, как — но верил, что мы встретимся. Элидибус поднимает взгляд — ему трудно поверить. — Я боюсь, что ты меня не узнаешь. Что не сможешь любить того, кем я стал. Эрихтоний улыбается, немного печально, но с той же нежностью, что и всегда. — Ты думаешь, любовь измеряется чистотой? Я не ждал тебя безгрешного. Я ждал тебя — уставшего, израненного, изменившегося. Любого. Элидибус дрожит, будто эти слова цепляют самые тонкие струны его души. Он чувствует, как стираются границы между тем, кем он был последние тысячелетия — Эмиссаром, лицом рока, голосом бога — и тем юношей, который когда-то смеялся с Эрихтонием под солнцем Амарота. Они стоят в сиянии, и с каждым словом свет становится мягче, теплее, ласково обнимает. Эрихтоний наклоняется ближе, касается его губ коротким поцелуем — словно подтверждая свои слова. — Ты наконец-то можешь отдохнуть, мой Фемид. Все уже позади. Их охватывает свет, и из бесконечности этого света поднимаются контуры города — не каменного, а прозрачного, сотканного из памяти. Амарот, такой, каким они его помнят — тихие улицы, башни, тянущиеся в небо, мягкий свет, что ложится на темный камень. Элидибус стоит рядом с Эрихтонием, смотрит, как вокруг появляются знакомые места. Он говорит тихо — будто боится нарушить гармонию. — Я думал, что забыл, как он выглядел. — В Эфирном Море твоя память возвращается. Они проходят между домами — без жителей, но не пустыми, потому что каждый из них наполнен воспоминаниями. И в этих воспоминаниях нет боли, потери, нет отражения Последних Дней — только покой. Элидибус касается стены, гладит ее ладонью. Она теплая, как живая кожа. — Здесь нет ни власти, ни долга, ни призвания, — говорит Эрихтоний. — Нет света и тьмы, нет раскола мира. Только мы. Элидибус улыбается и вдруг понимает, что больше не ощущает вины. Что чувство, преследующее его тысячелетиями — не смог, не защитил, не предотвратил — рассеялось в этом спокойном свете. Они останавливаются возле фонтана, который когда-то стоял в их квартале. Вода светится изнутри — не вода, а Эфир, неудержимый, радужный поток. Элидибус опускает пальцы в чашу и оттуда поднимается легкий дымок — его собственное воспоминание о том, как они, еще молодые, сидели здесь вдвоем, кормили друг друга уличной едой и смеялись. Эрихтоний садится рядом, обнимает его за плечи. — Время здесь не имеет силы — тихо говорит он. — Мы можем оставаться столько, сколько нужно. — Тогда я останусь, — отвечает Элидибус. — Я больше не хочу никуда идти. Он кладет голову на плечо Эрихтония, и город вокруг них слегка подрагивает, окончательно превращаясь в Амарот из его воспоминаний — место, где Элидибус был счастлив и где он мог бы обрести покой.