Зарисовки XIV

Вритра был младшим из семи детей в семье. Когда он родился, большинство уже разлетелись из отцовского гнезда; осталась лишь Аздайя, обучавшая его первым Песням. Он учился летать, осторожно ловил порывы ветра слабыми крылышками, осторожно нащупывал потоки Эфира для роста и поддержания сил — а сестра подбадривала его, рассказывая о старших братьях. О могучем и доблестном Бахамуте, защитнике своей семьи. О Нидхогге, чья жажда справедливости была сильнее, чем любая осторожность. О мудром Хресвельгре, никогда не действовавшем сгоряча. Она рассказывала и об отце — но отец обрывал эти разговоры. — Это плохая Песня, — говорил он. — В том, как я сражался в Ахм Нохл, нет никакой доблести. Я пытался спасти свой мир, а когда понял, что это невозможно, сбежал. Это не героизм, это желание выжить. Аздайя умолкала, а потом снова начинала говорить о братьях, рассказывала, как Бахамут подчинил себе Мерасидию, как Нидхогг и Хресвельгр обосновались в Дравании. Иногда Вритре казалось, что она рассказывает ему это, чтобы он, сидя в отцовском гнезде, рос, опираясь на них, как на образец, чтобы старшие братья стали для него примером лучших качеств, которые Аздайя хотела видеть во Вритре. Потом он вырос достаточно, его Песнь окрепла настолько, что могла достичь всех уголков этого мира — и однажды они с Аздайей попрощались с отцом и отправились искать свое место. Они были в Мерасидии, и там Вритра узнал, что могучий и доблестный Бахамут жесток и не признает компромиссов, что он не принимает смертных, что его стремление защитить свою семью значит готовность истребить всех, в ком он видит угрозу. Позже Вритра — уже сам, без сестры — побывал в Дравании, и видел там Нидхогга, чья жажда справедливости превратилась в жажду мести, который готов был выжечь мир, превратив его в бесплодную пустыню, лишь бы причинить смертным такую же боль, как они причинили ему. Хресвельгра он тоже видел — спокойный и мудрый, тот оказался далеким и отстраненным, холодным и не желающим ни во что вмешиваться. “Интересно, Аздайя видела все это в них?” — думал Вритра, но спросить сестру уже не мог — та сгинула в воротах в Пустоту, до конца веря в свою семью и желая ее защитить. А ему, Вритре, во что теперь было верить? Он долго искал место, где ему не пришлось бы думать об этом, и в конце концов обосновался на южных островах Тавнаира и позволил своей Песни висеть в воздухе, ожидая — он сам не знал, чего. А потом на его острова пришли смертные, расселились там, построили смешные, игрушечные поселения с домиками, которые он мог разметать одним дыханием или ударом крыла. Вритра помнил войны смертных с его родом в Мерасидии и Дравании. Он любил эти острова и готов был защищать их. Яростно, как Бахамут. Непримиримо, как Нидхогг. “Смертные портят все, к чему прикасаются, с ними невозможно жить в мире”, — услышал он в памяти слова Хресвельгра. “Но я не Бахамут, не Нидхогг и не Хресвельгр”. После нескольких стычек он сделал вид, что покинул острова, а сам остался в их глубине, наблюдая. Учась — изучая смертных так, как когда-то изучал свою семью. И понял, что смертные враждебны, потому что испуганы. Потому что он, Вритра, с его силой, бессмертием и могуществом, воспринимается ими как угроза, как стихийное бедствие, с которым невозможно договориться и остается только попытаться его устранить. “Тогда я попробую с ними договориться”. Он всегда мог вступить в войну, как Бахамут или Нидхогг или сбежать, как Хресвельгр. Но его Песнь была иная, чем у братьев, и Вритра собирался следовать ей.