Украденная жизнь

И вот мы ждали в бараке — предбаннике для служащих. Появился эсэсовец с одеялами; туда должны были быть сложены все консервы, часы и украшения. Среди нас еще оставались люди — наивные лагерники или помощники из числа старых заключенных — спрашивающие: можно ли оставить себе обручальное кольцо, медальон или какую-то памятную вещицу? Никто еще не мог поверить: отнимается буквально все. Теперь он окончательно понял всю ситуацию. И с ним произошло то, что можно назвать пиком первой психологической реакции — Давиль поставил точку под всей своей прежней жизнью. Всех загоняли в следующее помещение — уже казалось бы, прямо к бане. В центре его стоял эсэсовский офицер; он нетерпеливо ждал нас всех собранными. Его речь была краткой, отрывистой и суровой: «Даю вам две минуты». За эти две минуты нам нужно было полностью раздеться. Пришлось оставить всё — ничего с собой не брать, кроме ботинок, пояса или подтяжек, очков и, разве что, грыжевого бандажа. Он засек две минуты и услышал команду: «Пошли». В этот момент люди начали с невероятной поспешностью срывать с себя одежду. Чем ближе был конец времени, тем нервнее развязывались узлы, выдергивались шнурки, расстегивались пряжки и пуговицы — сбрасывали нижнее белье. Давиль йвидел, как кого-то торопят, слышал хлопающие удары кнута по голым телам. Его гоняли куда-то еще, и он заметил, что их бреют не только головы — ни одного волоса не оставалось на теле. Он признавался, что едва узнавал себя и других. Их строили в колонны и гнали в душевую. В ожидании душа они остро ощущали свою наготу: теперь у них действительно не было ничего, кроме собственного тела. Всё остальное исчезло — ничего больше нет, только голое существование. Из его воспоминаний: что осталось от прежней жизни? Для него — только очки и пояс; вскоре пояс пришлось обменять на кусок хлеба. Обладателям грыжевых бандажей пришлось пережить еще один волнующий момент: староста барака заверил их честным словом, что всякого, кто зашьет в бандаж доллары или благородные металлы, он лично повесит на балке. И он гордо добавил, что имеет право на такие действия. Что касается обуви — с ней тоже было нелегко. Маломальски приличную обувь забрали у тех, кто послушался советов встреченных у входа заключенных со стажем: они отрезали голенища высоких канадских мотоциклетных ботинок и замазали место обреза мылом — очень пожалел об этом тот, кто так поступил. Ей предстояло пройти мимо офицера для контроля обуви; за подозрение в саботаже ее загнали в соседнюю комнату — оттуда долго слышались удары кнута и крики истязуемого. Тогда рушились все иллюзии — одна за другой. И вдруг появилось нечто неожиданное — черный юмор. Давиль понял: им уже нечего терять кроме этого смешного голого тела. Даже под душем они начали обмениваться шутками и замечаниями, чтобы подбодрить друг друга и себя. Он вспоминал: было основание для этого — из кранов действительно шла вода. Те из них, кто изучал медицину, могли убедиться в этом сами: учебники лгут. В них писали, что человек не может обходиться без сна более определенного времени; это ложь. Давиль понял: всё это выдумки о том, что человек не может делать или жить без сна или других вещей. В первую ночь в Аушвице он спал на трёхэтажных нарах — досках без матраса; на каждом этаже лежали по девять человек на площади примерно 2 на 2,5 метра под двумя жалкими одеялами. Брать обувь наверх было запрещено и считалось очень опасным; некоторые использовали её как подушку или просто клали голову на согнутую руку. Но сон всё равно приходил — приглушая сознание и позволяя отключиться от всего ужаса и боли этого положения. Он вспоминал также о том, что пришлось забыть о зубных щетках; Люди испытывали сильнейший авитаминоз — но десны у них были лучше прежних времен благодаря периоду самого жесткого питания. Всё это казалось невероятным: даже в таких условиях тело продолжало сопротивляться и находить способы выживания.Давиль Фантомхайв вспоминал: «Мало ли что еще оказалось возможным в тех условиях. Много дней подряд я не умылся, потому что замёрз водопровод, не мыл руки — всё было в грязи от землянных работ. И всё это, казалось, должно было привести к воспалениям и ранам, но до тех пор, пока не начались отморожения, я надеялся на лучшее." Безысходность ситуации, постоянная угроза гибели — всё это почти каждый из нас заставляло мельком задуматься о самоубийстве. Но Давиль, исходя из своих мировоззренческих позиций, о которых ещё расскажу позже, в первый же вечер перед сном дал себе слово — не бросаться на проволоку. Ради жены, ради детей,ради себя самого и их общего будущего.Это было здесь специфическое лагерное выражение — способ самоубийства через прикосновение к колючей проволоке и получение смертельного удара тока высокого напряжения. Однако для заключённых, решивших не бросаться на проволоку, в сущности мало что меняло. Самоубийство здесь теряло смысл: вообще было невозможно рассчитывать на долгую жизнь. Давиль заметил, что в Аушвице -заключённый, находящийся ещё в состоянии первичного шока, совсем не боится смерти. Даже газовая камера через несколько дней уже не вызывает у него страха. В его глазах это просто что-то, что избавляет его от забот о самоубийстве. Несмотря на запрет покидать бараки без особого распоряжения,бывший сосед по комнате в гетто, прибывший сюда недели раньше семьи Давиля, прошмыгнул к нам на следующее утро после прибытия. Он хотел успокоить людей и просветить. Похудевший почти до неузнаваемости, он торопливо и с более или менее убедительной наигранной живостью говорил:-Не бойтесь, не бойтесь селекции. Об одном прошу вас — советовал он горячо-Брейтесь. Если удастся — брейтесь каждый день. Чем? Ну хоть осколком стекла. Отдавайте последний кусок хлеба, чтобы кто-нибудь у вас побрился. Выбритый мужчина выглядит моложе; щеки розовеют, когда их поскребёшь. Только не болейте и не выглядите больным. Хотите жить — производите впечатление работоспособного человека. Достаточно одного маленького упущения — и всё пропало. Например, у вас там с ботинком что-то — чуть прихрамываете? Стоит офицеру СС это заметить — газовая камера вам обеспечена. Да-да, вы здесь всего 24 часа,а я уже знаю это и уверяю вас: можете не бояться газовой камеры. Разве вот один из них— и он указал на Давиля. — Ты ведь не обиделся? — спрашивал он открыто.— Самое большее — этот попадёт под следующую селекцию,так что успокойтесь. Во время этой речи я только усмехался; уверен, любой другой на моём месте поступил бы так же. Через несколько дней психологические реакции начинают меняться: пережив первоначальный шок, заключённый погружается во вторую фазу — фазу относительной апатии, когда в душе что-то отмирает. Меня мучили иные душевные переживания: тоска по близким и родным дома; отвращение ко всему окружающему — всё казалось грязным и безнадёжным. В лагере между бараками ничего нет кроме болотной грязи; чем больше её убираешь — тем теснее приходится с ней сталкиваться. Нормальные чувства угасали постепенно: сначала я не мог выносить садистских экзекуций и присутствия при них — брезгливость, страх, сострадание казались мне чужими теперь. За недели в лагере я видел столько страдающих и умирающих людей — эти картины уже меня ничем не трогали. Пинки и удары можно было получить по малейшей причине или вовсе без причины. Примером служит случай на стройке: пришло время раздачи хлеба. Мы выстраивались в очередь за спинами друг друга; человек за мной немного отступил от линии — хотя с точки зрения дисциплины это было допустимо. Но конвоир это заметил и пустил в ход дубинку. Причиняемая побоями телесная боль для нас заключённых была не самой важной; гораздо сильнее мучила душевная боль — возмущение несправедливостью и бессилие перед произволом власти. Даже удар мимо мог быть болезненным именно потому, что он напоминал о нашей беспомощности. Однажды во время сильной метели мы работали на железнодорожных путях: Давиль старательно трамбовал щебень ради того, чтобы не замёрзнуть окончательно; но вдруг остановился высморкаться — именно в этот момент конвейер повернулся ко мне лицом и решил, что я ленюсь или уклоняюсь от работы. Самым болезненным было то ощущение унижения: меня никто не пожалел за мою слабость или временное ослабление сил. Несмотря на полное душевное опустошение и апатию, меня очень задело то, что конвейер даже этого жалкого существа посчитал недостойным внимания. Давиль внезапно прервал свои воспоминания, его взгляд смягчился, и он медленно поднял глаза. Перед ним, на деревянных нарах в бараке, спокойно спали его двое сыновей — Иосиф и Шмуэль. Малыши, укрытые простыми одеялами, тихо дышали, их лица были безмятежны и невинны, словно неведомые миру страдания и ужасные воспоминания. Давиль осторожно погладил их по головам, ощущая тепло их тел. Он смотрел на них долгое время, словно пытаясь запомнить каждую черточку их лиц, каждое движение. В этот момент в его сердце возникло ощущение спокойствия — редкое и драгоценное в этих условиях. Он тихо вздохнул и мягко прошептал: — Вот она моя надежда… моё будущее. Я вам обещаю-вы будете жить. Взгляд его стал более задумчивым, а в глазах — смесь усталости и любви. Он понимал, что эти мгновения — единственное настоящее счастье среди бесконечной тьмы лагеря. И несмотря на все ужасы прошлого и неопределенность будущего, он чувствовал силу в себе — силу ради них, ради своих детей. Давиль аккуратно прижался к ним еще крепче, стараясь не разбудить мальчиков. В этом тихом моменте он нашел утешение и напоминание о том, что даже в самых темных уголках человеческой судьбы есть место свету — свету отцовской любви и надежде на лучшее будущее.