По шею в воде

Когда Ёнхо приходит к Тэну с огромной ссадиной под глазом, сбитыми костяшками и прихрамывая, последнего накрывает мучительной волной воспоминаний, из-за которых он ещё некоторое время не может прийти в себя, слыша собственное имя через оглушающий стук сердца. Со стоит совсем рядом, улыбается, словно напакостивший ребёнок, и сразу же жмурится от досаждающей раны на лице. Тэн хватает его запястье и молча, ничего не спрашивая, тянет в дом, от взволнованной суеты цепляясь за порог и едва не зарабатывая пару царапин себе. Ёнхо тоже ничего не говорит, удивляясь чужой силе, а ещё – испуганному выражению лица. Тэн гремит посудой, шуршит вениками и, чертыхаясь, разбивает что-то. У него крупно дрожат руки и он не до конца понимает, что делает, бродя по дому скорее по наитию, и если бы Ёнхо знал, что его немного покоцанное лицо произведёт такое впечатление, то ни за что бы не пришёл. Он хотел предупредить, а не навести тревогу, и теперь уже ему приходится ловить чужие запястья, чтобы остановить Тэнову переполошенную возню. – Тэн, – мягко пробует Со, пытаясь привлечь внимание. Его не слышат, неуверенно вырываясь из хватки и непонятливо озираясь по сторонам, и во второй раз парень говорит громче и настойчивее. – Тэн. Успокойся. Тэн! От повышенного голоса тот, наконец, оборачивается и сталкивается с чужим взглядом. Ёнхо использует эти ничтожные мгновения, чтобы снова ободряюще улыбнуться и прошептать: «Всё в порядке». Тэн с усталым вздохом опускается на скамейку напротив, одной рукой опираясь на стол и укладывая на неё потяжелевшую голову, пока вторую осторожно поглаживают тёплыми пальцами по тыльной стороне ладони. Парень жмурится до кругов перед глазами, сосредотачиваясь, и, когда дыхание выравнивается, поворачивается к Ёнхо. – Всё, ладно, – говорит он и уже трезвым взглядом осматривает чужое лицо. Неглубокая розоватая ссадина на всю скулу заставляет поморщиться, словно ударили Тэна, но в целом, кроме неё, повреждений нет, и крохотная надежда на то, что кому-то другому досталось намного сильнее, смешливо распускается в сердце (и не увядает, даже если окажется, что это Ёнхо затеял драку и был откровенно неправ). Когда ведьмак встаёт с места, чтобы завершить начатое, ускользающая теплота чужих пальцев щекотливо лижет кожу, и Тэн с горечью отмечает, что хочет вернуть это ощущение обратно. – Что случилось? – спрашивает он, стоя перед Ёнхо и закрывая собой солнечный свет. Приходится потоптаться, примеряясь, чтобы не затенить чужое лицо, и в конце концов Тэн оказывается на той же скамейке, что и Со. Они сидят поперёк, упираясь коленями друг в друга, и это тесно и неудобно, зато светло и близко к столу. Ведьмак зачерпывает из горшочка влажную кашицу с сочным запахом свежей травы, и когда холодная мазь ложится на кожу, Ёнхо не может сдержаться, чтобы не зашипеть. Он щурится до складочек на носу и в уголках глаз, и Тэн в последний момент останавливает себя от того, чтобы подуть на рану. Ещё чего. Маленький что ли. Со рассказывает про то, как с утра мать попросила его отнести молока семье через пару дворов от них. В том доме он встретился только с их средним сыном, с которым был не очень знаком, а потому, получив в обмен небольшой мешочек, Ёнхо сразу же развернулся в обратный путь. К несчастью, парень оказался довольно болтливым и, заприметив новую, незаезженную пару ушей, начал нести своё и чужое. Всего за несколько предложений он разошёлся от красивых девиц в соседней деревне до сдохшей коровы, и быстро этим наскучил. Видя, что слушатель не питает интереса ни к животрепещущему описанию мягких бёдер, скрытых сарафанами, ни к сострадательному рассказу о хладном трупе рогатого скота в сарае, болтун ловко перескочил на последнюю припасённую им наживку. «А слыхал ты», – заговорщически понизив голос, начал он, – «Что нашу ведьмаку местную в соседних сёлах видели?» Тут уж, конечно, Ёнхо залюбопытствовал и впоследствии с лёгкостью узнал, что какая-то баба сказала другой, а та мужу и так далее, что видели Тэна и на ярмарке, и в том селе, где чудо произошло, и даже в утренних сумерках возвращавшегося в лес. «Ожил, видать, чёртово племя. Ворожить принялся... Может, и корову нашу того – свёл. С него станется...» Ёнхо стерпел. Соскалившись, выкрутил ехидство по поводу того, что корова давно уже на ладан дышала, а через её тонкую шкуру, повисшую на рёбрах, можно было ночью звёзды на небе рассматривать. Хотел было плюнуть на дурака да домой, наконец, пойти, но, видимо, сильно задел того своей остротой, а оттого получил в спину хитрое: «Да что ж я тебе рассказываю... Про тебя-то ведь тоже... слухи гуляют... На девок не смотришь, зато по лесам ночью шляешься... Ну как оно, с ведьмовской силой-то– » Конец услышанного Ёнхо в своём рассказе опустил, отметив только, что те слова задели его достаточно, чтобы ввязаться в драку, а затем, вот, оказаться здесь. – Как-то так, – подытожил он, пожав плечами. Тэн почти не дышал. Потупив голову, рассматривал древесные узоры скамейки под собой, и чувствовал, как тёмное копошится в нём, лениво переваливаясь и медленно перебрасываясь мыслями. Ну что, доигрался? Доволен? Ведь знал же, что не стоило никого к себе подпускать. Знал, что только худо будет, но всё равно дал слабину и теперь другие должны расплачиваться. – Дурак ты, – вслух сказал Тэн, обращаясь то ли к Ёнхо, то ли к себе самому. Со на это лишь вскинул удивлённо бровь, но, заметив на чужом лице непробиваемую маску, которая обычно появляется, когда парень уходит в свои мрачные мысли, растерялся. Тэн решительно взял его руки в свои и быстрыми решительными движениями наложил мазь на ранки. Затем, низко склонившись, поднёс ладони к губам и зашептал, горячим дыханием опаляя кожу. Ёнхо почувствовал, как мурашки пробежались по позвоночнику, а холодные пальцы вцепились в запястье, больно сдавливая. У Тэна от напряжения спина напоминала натянутую тетиву, и кости, обычно скрываемые широкой рубахой, теперь остро выпирали, а на шее проступили жилки. Стало понятно, что ведьмак раздражён и злится, но только отчего? Из-за чужой глупости или опять от своих мыслей? Когда парень разогнулся, возвращаясь в прежнее положение и бросая чужие руки, его сомкнутые губы превратились в тонкую нитку, а челюсть была плотно сжата. Ёнхо отрешённо посмотрел на свои пальцы. От краснеющих царапин остались лишь розоватые пятна затянувшихся ранок. Он поймал Тэнов взгляд, впившийся в подбитую щёку, и собирался было что-то сказать, как ведьмак, обхватив его лицо руками, быстро приблизился. В этот короткий миг Ёнхо успел лишь закрыть глаза и на границе сознания подумать о том, о чём не следовало, но ложная мысль принесла ему только разочарование. Тэн был очень близко. Почти так же близко, как в тот день на источнике, но теперь его мягкое дыхание било щеку и едва-едва не касалось губ. Ведьмак шептал быстро, заговаривая, и его голос оглушающим потоком проникал в уши и голову, заполняя собой всё. Ёнхо показалось, что он сейчас сойдёт с ума, но отчего-то было почти не страшно. Скорее трепетно; до спёртого дыхания и подрагивающих пальцев, пересохшего горла и горящих в чужих ладонях щеках. Мысль, недавно закравшаяся в сознание, но так и не воплотившаяся, принесла разочарование, и это разочарование заставило Ёнхо сомневаться. Сомневаться в том, почему он должен сдерживаться и постоянно отступать. Тёплое прикосновение легло на Тэновы запястья, заставив запнуться. Раздражение укололо его острой иглой, и едкая просьба не мешать почти сорвалась с языка, но так и осталась внутри, сбитая сначала уткнувшимся в щеку кончиком носа, а затем запечатанная трепетным касанием губ. Тэн, словно обжёгшись, дёрнулся назад, но Ёнхо всё равно потянулся вслед за ним; как обычно.

***

Она вернулась домой почти такой же, как и ты, только хуже: извалянная в грязной луже, с взъерошенными волосами, напоминавшими мне тогда воронье гнездо из сухих веток, и огромной царапиной, перечертившей всё лицо. Её юбка была разорвана, а подол в одном месте обуглился кривыми краями. Руки, покрытые синими пятнами, дрожали, бесцельно цепляясь за воздух, наверное, в поисках защиты. Она не сказала мне ни слова, когда пришла, хоть я и пытался узнать, что случилось. Вероятно, она тогда просто не хотела пугать меня ещё сильнее, но ночью, когда её душа неизбежно начала таять болезненными рыданиями, я услышал её низкий, осипший голос, пробиравшийся по сорванным связкам в горле. Она хрипела умирающей волчицей. Конечно, она кричала, прося о сострадании – не могла не – но её мольбы не достигли обидчиков. Я не мог видеть её такой – незаслуженно наказанной и совершенно сломленной. Каждый стон, каждый болезненный вздох, нечаянно ею оброненный, напоминал мне о несправедливости, произошедшей в один миг, и ярость заполоняла мой разум. Я метался, не в силах совладать с гневом, и лишь её мягкая рука, осторожно ложившаяся на плечо, помогала мне дышать. Но всё равно каждый раз, когда она, прихрамывая, проходила мимо, или, пугаясь крика лесной птицы, низко пригибалась, руками закрывая голову, мои мысли вновь возвращались к мести. Во многих снах я видел, как холодно и беспристрастно расправляюсь с жестокими палачами, и эта тьма прочно укрепилась в сердце. Зло, что уже давно там обитает, то и дело терзая меня чёрными мыслями и искушая грехами, питалось моей ненавистью, жирея день ото дня. Очень скоро моя голова превратилась в жужжащий рой, и мысли, которые там зарождались с лёгкой руки скучающих чудовищ, высасывали из меня все силы. Они снова и снова напоминали мне о зверском поступке, произошедшем совсем недавно, о хладнокровных убийцах, что размеренно спят в своих постелях без единого укора совести, и гнев и злоба распирали меня, становясь кормом для чудовищ. Однажды ночью я бессонно распахнул глаза, переполненный решимостью, и то стало началом конца. Была морозная звёздная ночь, но моё дыхание не клубилось паром – настолько безжизненным оно стало, пропитавшись тем чёрным ядом, что скопился внутри. Сама смерть словно стояла за спиной, подталкивая меня к расправе, и её костлявая рука, быстро ставшая моей собственной, тихо толкнула неплотно захлопнутую дверь. Внутри было тепло и даже душно, а ровное, едва слышное дыхание иногда прерывалось громкими вздохами, когда кто-то переворачивался с боку на бок. Не знаю, как долго безликой тенью я стоял над мирно спящими людьми, переваливая в голове тяжёлые мысли и решаясь. Мне бы потребовалась всего минута для мести, но, тем не менее, я всё стоял и стоял, прожигая взглядом ровное обрюзгшее лицо. Он был мне противен. Я его ненавидел. Я знал, что на его руках кровь моей матери и множество других мелких грехов, которые он успел совершить за свою никчёмную долгую жизнь. Если бы я проклял его, он получил бы по заслугам. Если бы я убил его, небеса не проронили бы на похоронах ни единой слезинки. Я знал это и был полон решимости принести возмездие, но... Если бы я убил его, я бы только напитал бесконечный круг ненависти. Если бы я убил его, все бы знали, кто это сделал. Если бы я убил его, то навлёк бы беду на свою и без того несчастную мать, и я не сделал этого. Ушёл, растворившись всё той же тенью. Ах, если бы я знал, что нас ждёт... В тёмном забвении я брёл по деревне, мертвецом шатаясь от двора ко двору. Мне было горько, было обидно, было страшно. Я не смог сдержать слова, данного самому себе. Подвёл мать, оставив причины её страданий безнаказанными. А что будет дальше? Осмелев, толпа наверняка рано или поздно пришла бы за нами, решив на одном из собраний, что мы – угроза, и тогда бы разрушение обрубило наши жизни. То, что случилось с матерью – всего лишь первый шаг, предвестник горя, и оно, медленно просыпаясь, надвигалось на нас. В этом беспамятстве я добрёл до окраины. Одно лишь поле, синеющее в предрассветной дымке, отделяло меня от дома. У меня совсем не было сил, и каждый шаг по промёрзшей за зиму земле давался с трудом. Первые лучи солнца уже окрасили небо в мягкий розовый цвет, когда я услышал шум. Раненной зайчихой, прихрамывая на каждый шаг, она бежала по рыхлым мокрым сугробам, устелившим поле. Её образ, приближавшийся ко мне всё быстрее, становился отчётливым, и я увидел её раскрасневшееся встревоженное лицо. Она была совсем легко одета, накинув поверх ночной рубашки платок, и её окоченевшие руки коснулись моего лица. Она осмотрела меня со всех сторон, убедившись, что на мне нет крови. Поперёк горла стал твёрдый ком, мешая дышать, и, когда мама, облегчённо вздохнув, измученно мне улыбнулась, я не мог больше сдерживаться. – Прости, – только и успел сказать я. Её руки распахнулись в широких объятьях, достаточных, чтобы скрыть от целого мира. «Ничего, ничего» – прошептала она мне в ухо, а я сорвался в слёзы. Она поцеловала меня в лоб, как целуют на прощание, и, взяв за руку, потащила за собой, спеша укрыться дома. Тогда я не осознавал её страха, слабым ребёнком волочась по следам, но беда уже нависла над нами. Раздался выстрел, грохотом согнав сонных птиц с веток сосен, отделяющих лес от остального мира. Не успев ни о чём подумать, мы в страхе прижались к земле. Гул раззадоренных голосов поднялся за нашими спинами, а снег громко хрустел под людскими шагами. Мы побежали. Петляя меж толстых стволов, попытались скрыться в чаще, но только слепой не заметил бы наши испачканные вешней грязью следы. Мы оказались у реки. Её широкий поток, в тёплое время мощно струящийся в берегах, тогда казался навечно застывшим под белой коркой. Сзади напирали, и нам ничего не оставалось делать, кроме как вступить на обманчиво крепкий лёд. Проснувшееся солнце яркими бликами мерцало на снегу, слепя глаза, а страх, охвативший душу, гнал вперёд. В ушах вперемешку с оглушающим сердцебиением звенела смеющаяся погоня. Раздался ещё один выстрел, дробью просвистев в воздухе. Мама испуганно взвизгнула впереди меня, вскинув руки, а в следующий миг – исчезла. Тёмно-серый, тонкий лёд посреди реки, давно уже пригретый оттепелью, треснул и проломился, утащив её в холодную воду. В одно мгновенье её лицо мелькнуло над кромкой, а в другое – всё стихло. Через три недели я нашёл её ниже по течению, зацепившуюся за большую ветку, протянувшуюся от берега до середины узкого русла. Уродливым призраком она повисла на коряге, словно дожидаясь моего прихода, и лишь крохотные черты, попадавшиеся мне на глаза, выдавали в скользком трупе мою некогда прекрасную мать. Холодная вода обжигала кожу, пока я, стоя по шею в воде, отцеплял её теперь навечно окоченевшие руки, а из горла рвался волчий вой. Так она умерла. Так я её убил. – Я сжёг тело, засыпав пепел под эту сосну, чтобы моя мать смогла воссоединиться с природой, которую всю жизнь чтила. Можешь поздороваться. Мне легче жить, думая, что она слышит. Ёнхо всё это время не смел шевелиться. Более того – он не мог, оцепенев от ужаса, что Тэн ему рассказал своим печальным смирившимся голосом. Хотелось его коснуться, разделить тяжесть скорби и страха, но, опустошённый, выпотрошенный собственными воспоминаниями парень казался слишком далёким и недосягаемым. Его сгорбленная спина словно трещала под тяжестью обрушившихся несчастий, а вцепившийся в узорчатую кору острый взгляд следил за чем-то недоступным. Со склонил голову, низко сгибаясь перед могучей сосной, раскинувшей над ними свои ветви, и солнечный луч, проникший сквозь густые лапы, тепло лёг ему на плечо. – Теперь ты знаешь, с чем едва не связался, – хрипло прошептал Тэн, вновь посмотрев на Ёнхо. Его чёрный взгляд опять кишел ворохом чёрных мыслей, а на скомканных губах осела досада. Его руки были плотно скрещены на груди, а пальцы вцепились в плечи. Он попытался снова закрыться, прогоняя и отталкивая, но тонкие венки, тревожно колотившиеся на шее, выдавали только страх. – Уходи, пока ещё не поздно. Игра зашла слишком далеко. Со вспомнил перепуганный взгляд, которым Тэн одарил его в первую встречу. Прерывистое дыхание на своей груди и предсмертно закатывающиеся глаза. Робкие ледяные касания, нежной паутинкой щекочущие оголённую кожу, и алые ягоды, рассыпанные по столу. Перламутровые бусы, холодящие шею. Серебристые слезинки, собравшиеся в уголках глаз после очередного кошмара и тонкие пальцы, отчаянно цепляющиеся за его собственные. Душистый ягодный чай, тающий кисло-сладким привкусом на языке, и такие же тёплые губы, согревающие намного лучше. Да, они зашли слишком далеко. Слишком далеко, чтобы отступать назад. Ёнхо тянет руки навстречу, преодолевая тот неуверенный шаг назад, что оторопело сделал Тэн, и прижимает – жмётся – того к груди. Парень напрягается загнанным в страхе зверем и едва сдерживается, чтобы не обнять в ответ. Ему нельзя. Им нельзя, но Ёнхо, наплевав на возведённые стены и расписанные кровью запреты, пробуждает в сгоревшей до чёрного уголька душе свет надежды. Он сеет крохотные семена, прочно врастающие в Тэново сердце, и маленькие зелёные побеги расцветают весной в середине осени. Той весной, что не заклеймена «мёртвой» безжизненно синим трупом; той весной, что золотыми лучами топит холодную зиму. – Пожалуйста, не гони меня, – шепчет Со совсем близко. Его голос умоляюще дрожит, а брови искривлены в страдающем надломе. Он жмётся сильнее и притягивает к себе так, словно никогда не отпустит, и Тэну слишком хочется ему поверить. – Я просто хочу спасти тебя, – он отводит взгляд, из последних сил цепляясь за рассудок, но их губы, нежно столкнувшиеся в поцелуе, заставляют разжать пальцы.