По шею в воде

Тэн живёт на отшибе деревни, у самого леса. Его некогда обветшалая лачуга, хоть и вдохнувшая новой жизни, всё так же отпугивает незваных гостей, но никогда – желанных. Люди говорят, что его мать продала душу дьяволу и родила бесёнка с чёрными клыками и когтями. Что по ночам он голодной тенью рыщет по деревням в поисках наживы. Что он упырём высасывает кровь из жил доверившихся ему несчастных, а их опустошённые души приносит в жертву своим злым богам. Говорят, что от человека у него только внешность, да и та только, чтобы дурить простых людей и тихим шёпотом во сне манить к себе в лесное логово. Но пока по деревне, наливаясь красками, гуляют небылицы, Тэн, зажавшись клубком, чутко спит, охраняемый своими тёплыми видениями. Его черти раздражённо расползаются по тёмным углам в страхе обжечься светлым сиянием и до утра выжидающе облизываются, пока наступивший день не смоет оставленные Ёнхо следы. Они вновь и вновь терпеливо надеются на очередную беззвёздную ночь, но Тэн уже почти как месяц постоянно опечатан чужими касаниями. Немного хмурое, затянутое облаками утро встречает его на крыльце покрывшимися скользкой коркой досками и мерцающей серебряной пылью, прихватившей уже вялую жёлтую траву. Его дыхание густым паром растворяется в воздухе, а по коже пробегаются небольшие мурашки. На сером небе скромно мелькают голубые разводы, искрясь в лучах солнца, но даже этих крохотных ломтиков хватает, чтобы довольно улыбнуться. Ещё недавно он и представить не мог, что доживёт до первых заморозков. Точнее, он этого не хотел представлять, надеясь на скорый конец, но у судьбы свои причуды, и Тэн даже рад, что был слишком слаб, чтобы сдаться. Или, может, это была его сила? Наверное, теперь не так уж и важно. Прошлое должно остаться в прошлом – настоящее слишком сладко, чтобы самозабвенно упиваться горечью. Оно бродит хвостом, ступая шаг в шаг, и лукаво улыбается в ответ на вопросительные взгляды. Крепко держит заледеневшие пальцы в своих, играясь и согревая дыханием, а потом отказывается отпускать. Настоящее задумчиво сверлит Тэнов склонённый к земле затылок, осматривая каждый позвонок на шее, а потом обнимает сильно-сильно, поднимая по телу дрожь, словно рябь на луже, и глубоко дышит куда-то в макушку. Оно ластится сотней мягких лисиц и сминает тысячью голодных волков, и у Тэна от каждого прикосновения, каждого поцелуя, которых, вероятно, слишком много, спирает дыхание и сердце стучит в горле. Нет. Тэн теперь совсем не хочет умирать.

***

Сундук в дальней комнате, скрытый тенью лавки и ненужным тряпьём, скинутым в кучу. Как много в нём тайн. Здесь и белая пелёнка с застиранными капельками крови, и крохотная безликая кукла, впитавшая детский крик и материнские слёзы, и даже красный платок, однажды укрывший безразличие. Много историй хранит сундук, и раскрыть его – взбудоражить память, стряхнуть пыль с посеревших воспоминаний, заново разбередить раны на сердце. Ёнхва чувствует, как по спине прокатывается жар, липко дурманя голову. Старая солома колет пальцы, теребящие игрушечную одежду, а в глазах стоят слёзы. Ёнсоль, её сын. Крохотный птенец, толком не увидевший света. Ребёнок, заклёванный чёртовой вороной. В памяти всплывает холодный зимний день, устеленный бессердечной метелью; лопата не входит в промёрзшую землю, и крохотный гроб, наспех сколоченный накануне, снова и снова покрывается снежной шапкой. Даже солнце, блеклое и безучастное, отвернулось от наказанных грешников. Такой же день был и тогда, когда ОНА пришла. Бездушная ведьма, обрёкшая собственного племянника на смерть, и нагло рассчитывающая на прощение. Как жаль, что её отродье не сгинуло ещё тогда, в той суровой пурге. Возможно, тогда бы сердце матери нашло покой. Но оно было обречено скитаться. Томиться, дожидаясь часа расплаты, воздаяния за грехи, совершённые нераскаявшейся бесовкой, губящей жизни в глубине леса. И такой час, казалось, настал – невообразимо солнечный и тёплый, словно насмешка, словно плевок в лицо страдающей Ёнхве. За что Господь так несправедлив? В чём суть его испытаний? Почему они так сложно переплетены, словно красочный узор на красном платке, и почему людям уготовано так много судеб, словно болтающихся ниточек бахромы. Бесёнок, утонувший в пруду – она сама это видела – и воскресший. О, Всевышний! Почему ты спас его? И почему позволил невинному умереть? Она почти забыла. Почти смирилась. Не роптала на уготованную Небесами дорогу и тихо шла вдоль неизведанной тропы, надеясь на воздаяние за нелёгкую жизнь, но, запнувшись, провалилась в бездонную пучину собственной ненависти. Её младший сын, глупенький воробьишка, всегда беззаботно сиявший в лучах солнца и пахнущий тёплым летом, едва не сгорел в лихорадке, а, вернувшись домой, изменился. Его лицо по-прежнему светилось искренностью и добротой, но в словах и взгляде скрывалось нечто пугающее. Разочарование. Обида. Если бесовское племя запятнало своими скверными лапами даже чистого ребёнка, то что станется с другими? Ведьма! Скольких детей бросить в твою ненасытную пасть? Сколько душ тебе ещё надо? Даже после смерти готова отнять всё! Растянула чёрные лапы над бывшим отчим домом, загребла несчастных детей. Одному околдовала разум, другому – сердце, и тянешь, тянешь из них жилы, вьёшь верёвки, затягивая петлю на шее родителей. Не бывать тому, и Господь, свидетель и судья, оправдает мои помыслы. Да гореть же в аду тебе и твоему выродку!