По шею в воде

– Ну всё, достаточно на сегодня сказок. Давай, Ёни, пора ложиться спать. – Ну ма-а-м! Свет от большой люстры под потолком озаряет гостиную, и присутствующие щурятся от внезапной яркости. Мужчина снимает спавшие на нос очки и устало трёт переносицу, привыкая. Он наблюдает, как дочь обходит диван, на котором они с ребёнком расположились, и по пути собирает разбросанных плюшевых зайцев и котов. – Давай, не вредничай, – говорит она, протягивая руки и поднимая внучку. – Тебе уже давно пора ложиться. Завтра рано вставать к врачу. Девочка бросает беспомощный взгляд на мужчину, но тот только улыбается и пожимает плечами. – Раз мама говорит, что надо… – сдаётся он, получая в ответ удовлетворённый кивок от дочери. Младшая куксится, утыкаясь в чужое плечо, и неумело треплет пальцами разошедшийся от подобных ежедневных манипуляций шов на кофте матери. Та только вздыхает, закатывая глаза, и идёт на компромисс. – Дедушка ещё посидит с тобой, пока ты не заснёшь, хорошо? Детское лицо озаряет широкая улыбка, и Донхёк видит в этой улыбке весь смысл своей жизни.

***

– Не слишком ли она маленькая для твоих сказок? – тихо, почти неслышно, спрашивает дочь, когда они стоят в проёме, наблюдая за обыденным ритуалом для сна. Зайца с замасленными от постоянных обнимашек лапами – на левую подушку; крошку-котика с носом-пуговкой – на тумбочку у ночника;, а мистера Полосатого – тигра с неаккуратно наложенным швом вместо лапы – под бок, так, чтобы голова к голове, и никак иначе. – Ну, с тобой же ничего не случилось. Выросла нормальная, вон, даже отца-маразматика в доме держишь, хотя все говорят, что пора его сдать в богадельню, – флегматично замечает мужчина, напуская на лицо важности. Дочь хмурится, будто физически ощущая боль от выбранных им слов, и шепчет ещё тише: «Ты слышал…» Донхёк снова улыбается и ободряюще хлопает её ладонь, зажатую в собственных. – Не переживай, на правду не обижаются. Да и потом, я в своих сказках уверен. Не зря же я их тебе рассказывал. Дочь тяжело вздыхает, по-детски утыкаясь головой в его плечо. На мгновенье она снова превращается в маленькую девочку, безмерно обожавшую захватывающие истории, которые рассказывал папа, и ностальгия по тем временам неприятно саднеет в груди. «Вот бы хоть ненадолго вернуться в то время», – думает женщина, прекрасно зная о неосуществимости этой мысли. У неё нет надежды на сладкое прошлое, потому что в настоящем слишком много забот, и они уже зовут её сонным голосом с крохотной кровати, прося подоткнуть одеяло и поцеловать на ночь. – Сладких снов, – скрывая усталость, шепчет женщина. Она отрывается от кровати, осматривая ребёнка и своего отца, и по привычке сама себе кивает. Благодарность сквозит во взгляде, когда она задерживается у двери в детскую, и Донхёк может только мысленно пожалеть своего бедного ребёнка. – Дедушка, – тянут его за рукав. – А сказка хорошо закончилась? Мужчина снова поворачивается в сторону кровати и улыбается. – Конечно, – шепчет он и приглаживает влажную после умывания чёлку, убирая её со лба. – Сказки всегда хорошо кончаются. – Жалко, что мы не в сказке, – с сожалением вздыхает Ёни, прижимая плюшевого тигра крепче и смотря поверх одеяла. Туда, где сидит дедушка и где вместо неаккуратно наложенного шва должна быть нога. – Тогда бы я смогла ходить. Эта небольшая реплика выбивает из мужчины дух, и приходится собрать все силы, чтобы не подать вида перед ребёнком. Он осторожно гладит пушистую тёплую щёку и легонько проводит по носу, обращая на себя внимание. – Как это не в сказке? – нарочито бодрым голосом произносит Донхёк. – Ещё как в сказке! Ты – маленькая принцесса, а твоя мама – самая настоящая королева. Вон, у тебя даже защитник есть, мистер Полосатый. Посмотри, какой он грозный – оберегает тебя каждую ночь. Волшебная мышка вчера забрала твой зуб и оставила конфеты, а барабашка наследил на окне с утра. Разве это не сказка? – Тогда я снова смогу ходить? – не поднимая головы, спрашивает девочка и задумчиво теребит край одеяла. – Сможешь, конечно сможешь. Завтра вы с мамой пойдёте к доктору, и он расскажет маме секрет, как избавить тебя от колдовства, мешающего тебе поправиться. А там уж всё пойдёт в гору! Сама не заметишь, как выздоровеешь! Детские глаза тяжело глядят на мужчину, словно испытывая его душу. Нижняя губа подмята верхней, скрывая накатывающие слёзы и разрывая старческое сердце. Донхёк успевает спохватиться прежде, чем поддаться чужому унынию, и, поднеся пальцы к шее, осторожно проводит по вороту рубашки, словно убеждаясь. – На-ка вот, держи, – заговорщически начинает мужчина. Небольшие камешки разного размера, тесно собранные на нитке, мягко ложатся в крохотную ладонь, игриво отблёскивая в тёплом свете ночника. – Чтобы точно всё было хорошо. Ёни заворожённо уставилась на светлые бусины, нежно переливающиеся у неё в руках, и широко улыбнулась. – Это же такие, как в твоей истории! – восторженно пищит девочка, и Донхёк облегчённо выдыхает. – Вот именно, – важно подчеркивает он, – поэтому ложись скорее спать и не волнуйся. Ёни поёрзала в постели, послушно укладываясь, и быстро закрыла глаза. Она довольно сжимала бусы в пальцах, то и дело перебирая их, и мысль о настоящей сказке в руках не давала ей покоя, но дарила много надежды. – Дедушка, – наконец, не выдержав, тянет девочка, приоткрывая один глаз. – А расскажи мне ещё сказку. Пожалуйста. Донхёк снисходительно качает головой. Он натягивает одеяльце девочке на плечи, поправляет тигра, восстанавливая заложенный порядок, и, клюнув внучку в макушку, говорит: – Ну, хорошо, только спи. 　　　　 　　　　 　　　　 　　　　　　　　　　 　　　　 　　　　 　　　　　　

Давным-давно жили в одной деревне…