Княжич Олекса. Сказ третий

4. КЛИНОК У ГОРЛА Ответ пленника обескуражил Сартака, чего он даже не сумел скрыть. Ягмыр-ака подумал даже, что царевич немедля впадет в гнев, услышав столь дерзкий отказ от того, кому он только что даровал возможность спастись от рабской участи. Да разве каждый получал такую милость из уст хана? Благодаря своей красоте и проявленной боевой ловкости этот пленник удостоился подобной чести – от коей с улыбкой же и отказался! Виданное ли это дело?.. Сын хана, однако, не торопился гневаться, а лишь полюбопытствовал: - Отчего же отказываешься? Хочешь остаться рабом? - Дам клятву – придется ей следовать. Клятва – сильнее всех цепей на свете и освободиться от нее нельзя. И я предпочту, чтобы на меня надели железные узы, - Александр кивнул в сторону валяющихся на траве оковы, - потому что когда-нибудь я смогу от них освободиться. А вот от клятвы – не смогу. Царевич Сартак, выслушав ответ, замолчал ненадолго, пристально всматриваясь в его лицо. - Сколь мудры твои слова! - заметил он, говоря неторопливо. - Тебе удалось удивить меня в который раз… Затем он направился в сторону княжича, чем вызвал ропот среди советников, но одного его сурового взгляда оказалось достаточно, чтобы они испуганно примолкли. Знаком дав понять кешиктенам, чтобы они не вмешивались, Сартак приблизился к Александру так близко, что тот, пожелай он этого, мог бы достать его мечом. – Мой прославленный предок – великий хан Темуджин – превыше всего ценил верность клятве. И он жестоко карал тех, кто нарушал свои клятвы! Предательство должно караться суровее всего, так он завещал, – нисколько не страшась меча в руках пленника, произнес царевич величаво. - Однажды, когда он пошел войной на своего врага гурхана Джамуху, то воины Джамухи, надеясь сохранить себе жизни, пленили своего господина и привели его к Темуджину. Мой славный предок казнил тех воинов – ведь они нарушили свои клятвы верно служить Джамухе… Ты прав, руасс! Клятва – сильнее всех цепей. Теперь я убедился, что ты – благородных кровей!.. Впрочем я, как и прежде, не понимаю, почему ты не хочешь служить мне! Ты не боишься войны и крови – так почему тот путь, что я предлагаю, не стоит клятвы? Холодная улыбка мелькнула на губах княжича. - Хочу идти своим путем. Хочу сам решать, кого считать врагом и с кем сражаться. Царевич, однако, посмотрел на него с насмешливым недоверием. - А вот теперь ты лукавишь, руасс! Не говоришь всей правды… - заявил он убежденно. – Я видел, как ты боролся, не желая падать ниц передо мной! Ты не желаешь преклонять колени передо мной, унижения пытаешься избежать! Вот в чем секрет… Стало быть, ты знатного рода, раз не привык так унижаться. Но ведь и знати приходиться сгибаться перед своим владыкой, а для тебя я – и есть владыка! Так скажи же, неужто кандалы раба почетнее, чем преклонение колен? - Как я сказал: от оков я когда-нибудь избавлюсь, - небрежно передернул плечами тот, а затем бросил меч, что доселе сжимал в руке, на землю, оказываясь безоружным. – Прикажи надеть на меня оковы, хан. И покончим с этим! Царевич помедлил, а затем кивнул своим воинам, веля им заковать в цепи пленника. - Как твое имя, руасс? – вопросил Сартак, когда его приказание было исполнено. Александр упрямо безмолвствовал, не желая отвечать. - Трудный же у тебя нрав, руасс! Хочешь сохранить имя свое в тайне? Хорошо, будь по-твоему! – вместо того, чтобы разгневаться на противодействие, рассмеялся Сартак. – Но если полагаешь, что обхитрил меня, то ошибаешься жестоко! Вот что я надумал – не продам я тебя на базаре! Оставлю тебя у себя. И будет у тебя срок, пребывая в кандалах, подумать о судьбе своей и выборе своем! – отвернувшись от русоволосого пленника, царевич перешел на монгольский язык и отдал приказание своим воинам: - Хорошенько охраняйте этого ценного пленника! Отмойте его от грязи и не забывайте кормить. Его участь решу позже – а до того велю вам, чтобы с его головы ни единый волос не упал! Не взглянув более на Александра, Сартак удалился в свою юрту. Ягмыр-ака покачал удрученно головой. Не одобрял он решения царевича, чувствуя угрозу со стороны руасса, хоть и не мог до конца осмыслить свои предчувствия! Впрочем, были у него дела и важнее размышлений об уроженце далеких северных земель, потому тюрк отбросил в сторону свое беспокойство – и распорядился скорее призвать в юрту царевича писца. Ведь необходимо было записать послание к Бату-хану и скрепить свиток ханской печатью! Заседая в ханской юрте подле Сартака, Ягмыр-ака, поглядывая искоса на царевича, думал о том, что хан этот вовсе не тот, которому хотел бы служить он – почтенный годами и умудренный опытом советник! Царевич отличался своеволием и мало прислушивался к своему наставнику. Ягмыр-ака винил в этом мать Сартака – Боракчин-хатан (1) – которая не только презирала тюрков, но еще и исповедовала чуждую и монголам и тюркам веру. Старшая жена Бату-хана была взята им из племени алчи-тартэр и уже тогда молилась христианскому богу, а после привила эту веру и своему сыну Сартаку. И хотя сам Бату-хан, следуя заветам Темуджина, признавал всех возможных богов – но в ханской свите верования царевича многие, в том числе и Ягмыр-ака, находили вызывающим. «Сын хана не разжигает священных костров у полога своей юрты, чтобы отпугнуть злых духов! Царевич Сартак не чтит нашего великого бога Тэнгри, не страшится его гнева! – шепталась между собой знать Улуса Джучи. – И пусть Великий хан Темуджин заповедовал чтить всех богов, но разве достохвальный сын отца своего может так попирать веру своих предков? Рухнет небо на его неразумную голову и да покарает за отступничество!» Да и отец Сартака – хан Бату – не вызывал у Ягмыр-аки ярого благолепия, что ощущал он по отношению к другим именитым потомкам великого Чингизхана! И дело было не только в военной немощи Бату, но и в его сомнительной причастности к знатному роду чингизидов! Отец Бату-хана – Джучи-хан – всю свою жизнь носил клеймо ублюдка, неродного сына Темуджина. И среди монгольских племен и среди самых приближенных к Темуджину соратников ходили непрестанные сплетни о том, что жена Темуджина – Бортэ-учжин (2) - родила своего старшего сына от вождя меркитского племени. Пятно, легшее на честь старшей жены Темуджина и на первого её сына, появилось давно – еще на заре великой судьбы потрясателя вселенной. Тогда, когда еще не был Темуджин назван Чингизханом, враждебное племя меркитов напало на его улус и увело в плен юную Бортэ. Темуджин, нежно любя свою супругу, сумел найти союзников для похода против меркитов и отвоевал Бортэ, вернув в свой улус. Но возвратилась Бортэ в супружескую юрту обремененная дитем, которое вынашивала в своем чреве! И хотя Темуджин заявил во всеуслышание, что этот ребенок плод его чресл и его первенец, однако не сумел этим унять злые языки. Темуджин, не желая огорчать свою драгоценную супругу Бортэ, всегда называл Джучи своим родным сыном – но тем самым только злил других своих сыновей, почитавших за оскорбление старшинство ублюдка над собой. Чагатай, второй сын Бортэ и Темуджина, открыто называл старшего брата «меркитским подарком»! Когда перед военным походом на хорезмшаха Муххамада одна из жен Темуджина потребовала от него назвать наследника, если Темуджин вдруг погибнет в бою, то Великий хан указал на Джучи как на своего преемника. То пришлось не по душе Чагатаю и он, не смущаясь отца, заявил, что ни за что не станет служить ублюдку и что войска не поддержат воцарение того, в ком не течет крови Темуджина! В тот миг смолчал Темуджин, не заступился за честь старшего сына. И тотчас поняли все – он и сам думает так же, как и Чагатай. Оскорбительные слова брата и многозначительное молчание отца воспламенили гневом сердце Джучи и бросился он на Чагатая, готовый переломить тому хребет. С большими усилиями братьев разняли и тем самым предотвратили трагедию. Стало ясно Темуджину, что не может он назначить Джучи своим наследником, ибо расколет это и племена, подчинившиеся монголам, и войска – и тогда не избежать будет братоубийственной войны после его кончины! Не желая усугублять и без того плохие отношения между Джучи и Чагатаем, Темуджин назвал наследником своего третьего по старшинству сына от Бортэ – Угэдэя. По замыслу отца, Угэдэй должен был стать надежной преградой между Джучи и Чагатаем, противостоя их вражде. И пусть Джучи к моменту смерти Великого хана Темуджина уже был мертв – Чагатай, вопреки праву своего рождения, не стал следующим Великим ханом. Свято почитая волю почившего владыки, монголы признали над собой власть Угэдэя, а Чагатай вынужден был присягнуть младшему брату на служение. Однако все при дворе Великого хана знали, что правит Угэдэй не единолично, а под влиянием старшего брата. Чагатай, получивший от отца во владение земли восточнее Персии, не желал жить в своем улусе, а постоянно пребывал в Каракоруме подле Угэдэя. Слывя как непререкаемый знаток свода законов, написанных Чингизханом – великой Ясы - Чагатай навязывал Угэдэю свою волю, указывая, как управлять доставшейся от отца империей. И пока Угэдэй тонул в безудержном пьянстве и расточительстве, Чагатай шаг за шагом укреплял свою власть в Каракоруме. Многие – очень многие! – предвкушали, что однажды Чагатай станет полновластным владыкой в Каракоруме и на всех подвластных Великому хану землях. Ягмыр-ака тоже придерживался этого мнения. И потому желал бы служить при каракорумком дворе, а не на полузавоеванной окраине монгольской империи у хана, чье кровное родство с Темуджином будет вечно стоять под сомнением! Кроме того, известно было Ягмыр-аке, что Чагатай ненавидит потомков старшего брата своего Джучи и не желает их возвышения, а потому яро противодействует хану Бату, просившего у Великого хана Угэдэя военной помощи. Чагатаю даже удалось настроить против Бату-хана первенца и наследника Угэдэя – царевича Гуюка – тем самым посеяв семена политического противостояния между Улусом Джучи и Каракорумом. И если прежде Бортэ, почитаемая всеми вдова Темуджина, могла хоть как-то гасить огонь междоусобицы, то после её кончины не осталось ни единого человека, способного удержать Чагатая от открытых нападок на Бату-хана. «Когда-нибудь Чагатай возьмет верховную власть – и зальет землю кровью потомков Джучи! – думал озабоченно советник Ягмыр-ака. – И тот, кто обладает обширным разумением и дальновидностью, должен заранее определить свою судьбу и своего настоящего господина, дабы не погибнуть бесславно! Разве не достоин я, Ягмыр-ака, служить поистине великому монголу, в чьих жилах течет кровь потрясателя вселенной!» Душа тюркского советника преисполнялась гордыни от этих мыслей! Он, как и многие знатные тюрки, служившие монголам, почитал себя одним из столпов, на которых опиралась монгольская государственность. Хан Темуджин, хоть и был великим воином и полководцем, но являл из себя невежественного дикаря, не ведавшего, каково это – управлять огромным числом завоеванных земель, считать налоги и грамотно вести торговые дела. Когда же Темуджин был избран Великим ханом и принял имя «Чингизхан», то понял он, что нуждается в образованных и мудрых вельможах, имевших опыт в управлении государством – и потому начал призывать на службу наиболее просвещенных в науках людей из числа покоренных народов: уйгуров, тюрков, персов. Отбирал он весь цвет мудрости человеческой для служения себе! И просвещенные мыслители эти учили монголов и их детей письменности и прочим премудростям, нужным для народа, возжелавшего завоевать целый мир. Род Ягмыр-аки происходил из Самарканда – алмаза земель Мавераннахра. Завоевав Самарканд, Темуджин выбрал среди покоренного народа просвещённых мыслителей и ученых сановников и передал их в услужение своим сыновьям. Так Ягмыр-ака попал в свиту Джучи-хана и отправился с ним в его улус, дабы учить монголов вести государственные дела. Во владениях Джучи к Ягмыр-аке относились со всем почтением и даровали большую власть – однако ж всё равно он оставался недоволен своим положением! Знал он, что настоящая власть и настоящие почести находятся за пределами Улуса Джучи – в Каракоруме, коренном улусе монголов. А что сулила ему служба у наследника Джучи-хана?.. Над Бату-ханом, как и над его отцом когда-то, висело проклятие меркитского семени, принесенное во чреве его бабки Бортэ. И это проклятие когда-нибудь обрушит на голову Бату меч, отсекая от родового древа чингизидов и самого хана и всех его потомков! В том советник ничуть не сомневался. И, будучи прозорливым человеком, он принял опасное, но, пожалуй, самое важное решение в своей жизни… Вечером того же дня, оказавшись в своей юрте, Ягмыр-ака торопливо написал несколько строк на куске талипотового пергамента, затем свернул его и сложил в сшитый из кожи маленький плоский мешочек. Передав мешок верному слуге, он распорядился зашить его в полы одежд – так, чтобы надежно спрятать – после чего повелел этой же ночью покинуть пределы Гурганджа и отправиться на восток. - Доберись до Бухары. Там тебя уже будут ждать нукеры хана Чагатая! - напутствовал Ягмыр-ака своего слугу. – Передашь им мое послание. И на словах не забудь сказать, что Ягмыр-ака всем сердцем предан их господину Чагатаю и молится Тэнгри о его величии! С поклоном тот ответил, что выполнит поручение в точности. Отпустив слугу, Ягмыр-ака еще долго сидел неподвижно, разглядывая как языки огня пляшут на коптящих фитилях свечей. По его рассчету, всё должно было сложиться как нельзя лучше! В своем послании советник изложил планы царевича Сартака и указал сроки, когда караван с военной добычей двинется из Гурганджа в Дешт-и-Кипчак. Не забыл он и назвать численность войска, что будет сопровождать царевича и караван! Получив сообщение от Ягмыр-аки люди Чагатая успеют собрать достаточно воинов и устроить западню на границе двух улусов. Когда Бату-хан не дождется возвращения своего сына с караваном, то пойдут прахом все его мечты о великом завоевании западных и северных земель и помыслы о возвышении рода его! Не сможет он заявиться в Каракорум с щедрыми дарами для Великого хана Угэдэя и добиться от него поддержки в осуществлении своих планов. Зато сам Чагатай, воспользовавшись Курултаем, сумеет настроить потомков Темуджина против джучидов, заявив об оскорбительной непочтительности Бату-хана по отношению к повелителю монгольской империи. А разве не подобная же непочтительность стоила жизни Джучи-хану, отцу Бату?.. Конечно, Чагатай не сумеет сразу ополчить Угэдэя против Бату-хана. Но как курган растет с каждым новым камнем, вложенным в него, так и гнев Великого хана на Бату будет расти с каждым новым доносом и обвинением, звучащим из уст Чагатая. И рано или поздно это принесет свои плоды! Однажды Угэдэй обезглавит всех джучидов, навсегда избавив чингизидов от этого гнилого нароста на великом родовом древе Темуджина. Ну а потом… Потом, избавившись от угрозы со стороны джучидов, Чагатай устранит и самого Угэдэя – и вот тогда настанет эпоха процветания для тех, кто в нужное время проявил дальновидность и поддержал начинания Чагатая в борьбе за верховную власть! Вот тогда Ягмыр-ака сполна получит причитающиеся ему почести и славу и займет достойное место подле Великого хана Чагатая… Сартак родился под ослепительным голубым куполом кипчакских степей. Он вырос под этим небом и привык считать эти бескрайние земли своей родиной. Далёкий Каракорум всегда казался ему чем-то чуждым и неродным – хоть и приходилось ему там бывать, сопровождая хана-отца. Там, в коренном улусе его прадеда Темуджина, царевич Сартак особенно сильно ощущал себя чужим. Хоть внешне родичи его, обосновавшиеся в Каракоруме, и относились к нему как равноправному потомку Темуджина – но сердцем он чувствовал отвержение, возникшее по вине тех, кто сомневался в достойном происхождении его деда Джучи. Знал Сартак твердо: для чистокровных потомков Чингизхана он, как и все прочие джучиды, навсегда останется тем, о ком будут говорить – «семя меркитского выродка». Кто знает, как сложилась бы судьба джучидов без защиты Бортэ-учжин! Она, старшая и любимейшая жена Темуджина, всю жизнь несла на себе пятно позора, пережитого в плену меркитов и, как могла, защищала от этого позора Джучи и его детей. Её власти над сердцем супруга хватало, чтобы принудить того относиться к Джучи как лучшему из своих сыновей, но разве того было достаточно для надежной защиты от злословия и интриг?.. Стремясь оборонить своего старшего сына от возможных угроз, Бортэ женила Джучи на дочери своего родного брата, укрепив тем самым родственные узы. Это решение принесло свои плоды! Приходясь Бортэ внуком не только по прямой линии, но и со стороны её брата, Бату имел куда больший вес в глазах Темуджина по сравнению с другими детьми Джучи. После смерти отца именно Бату был безоговорочно назван Темуджином наследником Джучи и получил от деда весомую военную помощь, когда в Улусе Джучи начало назревать восстание под предводительством прочих царевичей. Против своей воли пришлось другим сыновьям Джучи смириться и признать верховное владычество Бату в улусе. Но Темуджин умер. Позже скончалась и Бортэ. Вот тогда пришлось Бату оказаться лицом к лицу с недругами из числа чингизидов! Всячески противоборствовали эти недруги отцу Сартака, не желая его возвышения. Хотели они, чтобы он, как и прежде, именовался ханом еще не завоеванных земель и не имел веса в Каракоруме! А ведь и над Сартаком, как над первенцем, нависало то же самое проклятие! И поражение его отца на грядущем курултае будет означать и его поражение как наследника своего отца. Что тогда останется ему в удел? Лишь титул, который и без того, все вокруг подвергают сомнению! Кто такой хан, если нет у него поддержки рода?.. Волоокая красавица Боракчин не забывала наставлять своего сына: «Не ищи силу в одних только кровных узах! Одна кровь чего стоит? Твой прадед убил единокровного брата своего, ибо стал тот ему врагом! Силу искать надобно не в тех, кто одной с тобой крови, а в тех, кто смотрит в ту же сторону, что и ты. Так говорил великий Темуджин! Потому должно тебе искать тех, кто – пусть и не будет связан с тобой кровным родством – но станет верным другом и преданным союзником!» Мать всегда была ближе Сартаку, чем отец. Его отец, Бату-хан, имел множество жен и наложниц – и множество сыновей – среди которых Сартак, даже будучи первенцем, чувствовал себя потерянным. Ему не повезло родиться с мягким, нежным нравом, который так отличался от воинственного духа его соплеменников! В детстве своем Сартак страдал из-за того, что сверстники открыто дразнили его за чувствительность, безволие и слезливость. Не принимали его нрав суровые и неистовые сородичи! Боракчин, опасаясь, что её сын не сумеет завоевать признания среди своего народа, твердила ему, что должен он скрывать свои чувства и учиться быть твердым и непреклонным. Ибо, если не станет он таковым, то место наследника Бату-хана займет сын от другой жены! «Ты, сын мой, из рода великого серого волка! А волк не знает слабости, не знает слез! – внушала Боракчин ему. - Даже страшном отчаянии волк сражается с врагами и, если суждено ему погибнуть, погибает с честью! Будь достойным своего славного рода! Скрой свое сердце ото всех, осуши свои глаза и стань истинным потомком великого Темуджина! И тогда преклонят перед тобой колени и станут почитать как истинного хана!» И Сартак всеми силами старался исполнить поучения матери! Он научился скрывать свои слабости, словно за плотным пологом. Он сумел воспитать в себе суровость, столь нужную для наследника хана. И только в лоне христианской церкви мог Сартак позволить себе отдыхать душою! Христианская вера – пришедшая к монголам из далеких западных земель вместе с ассирийскими священнослужителями (3) - даровала ему то, чего не могли дать шаманы-язычники и их верования. Христианство давало ему веру в то, что в Царствии Небесном слабости его, осуждаемые сородичами-монголами, почитаются добродетелями и будут вознаграждены божественной милостью. Только в церкви Сартак не чувствовал себя отверженным! Только там он мог не стыдится ни чувств своих, ни самого себя… В молитвах своих, клялся Сартак, что, если суждено ему наследовать отцу своему, то сделает он все, чтобы укрепить истинную христианскую веру над своими подданными. И тогда, надеялся он, изменится и дух и нравы подвластного ему народа! Тогда снизойдет на людей осознание божественного промысла и станут они в сердцах своих подобны ему, Сартаку, и не будет он больше ощущать себя духовно оторванным от них… Но путь к богоугодной цели лежал через великую войну! Ибо только война могла дать ему силу, столь нужную для укрепления власти хана. И Сартак ждал этой войны, жаждал её, только в ней видя возможность для исполнения своей клятвы! И верил, что великое кровопролитие, достойное памяти Темуджина, не только принесет ему славу в памяти потомков, но и выжжет огнем путь к исполнению праведной клятвы. Вот почему должно всё сложиться так, как добивается отец его! Такие мысли блуждали в голове царевича, покуда дожидался он прибытия каравана от Чормагана-баатура. В один из вечеров, бывшем лишь звеном в цепочке дней, переполненных для Сартака ожиданием, наместник Коркуз-ага устроил празднество в городе. Появившись в царском дворце, который после монгольского завоевания стал обителью наместника и его двора, Сартак занял почетное место на подушках за низкими мозаичными столами, растянувшимися вдоль расписных стен огромного зала. Коркуз-ага приложил все возможные усилия, для того, чтобы принять сына своего владыки со всей возможной роскошью! Столы ломились от яств и вина, воздух наполнял сладкий, дурманящий дым от сжигаемой на углях хашеши (4), а рабыни-танцовщицы дивной красоты с изяществом плясали под звуки многострунных чангов и нежных трелей флейт. Не желая, чтобы царевич заскучал от однообразия развлечений, наместник призвал к своему двору канатоходцев, изрыгающих огонь факиров, заклинателей змей, карликов-лицедеев и ловкачей-бойцов. Смакуя вино и пробуя яства, Сартак лениво наблюдал за зрелищем, устроенным для него. Гораздо больше, чем танцовщицы и ловкачи, его интересовал советник Коркуза-аги – нукер и баскак Аргун-ака, много лет верно служивший Угэдэю. Сартак слышал, что в раннем детстве Аргуна продал в рабство собственный отец, в голодный год обменяв сына на говяжью ногу. Купивший его человек позже подарил его Угэдэю, назвав Аргуна весьма способным к наукам юношей. Аргун и правда оказался весьма умен и быстро завоевал расположение своего господина, став доверенным лицом и получив в свое веденье многие его важные дела. Угэдэй прислал его в Гургандж несколько лет назад, когда в Каракорум пришел донос на Коркуза-агу - Аргуну-аке поручено было разобраться в этом деле и отчитаться перед Угэдэей о результатах. Проведя расследование, Аргун-ака пришел к выводу, что все обвинения против наместника монголов в Персии были ложными, о чем он немедля сообщил своему владыке. Хан Угэдэй снял с Коркуза-аги все обвинения, однако повелел Аргуну остаться при дворе наместника и не спускать с него глаз, вникая во все решения, что Коркуз-ага принимает. Для джучидов присутствие Аргуна-аки в Персии было очередным напоминанием о непрочности их положения в монгольской империи. Разве не входил Гургандж во владения Улуса Джучи? Однако, вопреки этому, хан Угэдэй в обход Бату-хана вмешивается в государственные дела Персии, посылает сюда своих сановников и указывает наместнику как ему исполнять свой долг! Угэдэй объяснял свое вмешательство тем, что персидские земли до сих пор оставались не завоеванными окончательно и потому требовали внимания Великого хана – ну а Бату-хану ничего не оставалось, как примириться с подобным унижением! Аргун-ака, как доверенное лицо Угэдэя, вызывал у Сартака одновременно и опаску и интерес. Царевич опасался, что Угэдэй прислал своего сановника в Гургандж не только из-за недоверия к Коркузу-аге, но и ради разведывания общего положения дел на южной окраине Улуса Джучи. Интерес же он испытывал, потому что Аргун-ака, благодаря своей близости к Великому хану, владел сведениями, могущими оказаться для Бату-хана весьма полезными. Вот только бы имелась возможность разговорить Аргуна-аку! Но, увы, каракорумский сановник - хоть и демонстрировал неизменную почтительность к Сартаку, как к представителю рода Борджигин - однако за все время пребывания царевича в Гургандже, не изъявил желания сблизиться с ним. Меж тем перед глазами знатных персов и монголов развернулось зрелище, заинтересовавшее господ куда больше, чем фокусы – в середину залы вышли два борца, облаченные лишь в набедренные повязки. Их мощные тела блестели от ароматного масла, которым их кожу щедро смазали. Склонившись над курильнями, где сжигалась хашеша, борцы сделали несколько глубоких вдохов, поглощая дым, после чего с криками приступили друг к другу. Схватившись в рукопашной схватке, борцы бились на кулаках, толкались и пинались, стремясь опрокинуть противника на пол. Именитые гости разгорячились, наблюдая за схваткой, криками подбадривая борцов. Покосившись в сторону Аргуна-аки, царевич Сартак заметил, что тот настолько увлекся зрелищем, что поднялся с подушек и, выпрямившись в полный рост, оживленно размахивал руками, призывая борцов сражаться как можно ожесточеннее. Лицо Аргуна раскраснелось от азарта, он прикрикивал на борцов, поощряя их и обещая награду тому, кто окажется наиболее ловким в бою. Едва заметным жестом Сартак подозвал к себе Ягмыр-аку, занимавшего место позади него. Когда советник наклонился к нему, царевич кивнул в сторону Аргуна-аки, задавая безмолвный вопрос. Ягмыр-ака тут же зашептал, что, судя по сплетням, посланник хана Угэдэя, весьма любит подобные зрелища и в Каракоруме он устраивал для потехи Великого хана зрелища в бойцовских ямах; приехав в Персию, Аргун-ака и тут не отказывал себе в любимом развлечении, подбирая рабов, пригодных для участия в поединках. Царевич, выслушав советника, многозначительно хмыкнул: кажется, он придумал, как расположить к себе Аргуна-аку! - Распорядись как можно скорее привезти во дворец руасса, - повелел Сартак советнику. - Будет исполнено, хан! – кивнул Ягмыр-ака и, не почтительно не разгибая спины, отодвинулся назад. Между тем, схватка между борцами стала еще более ожесточенной – в пылу драки один из них вцепился зубами в ухо противника и с утробным рычанием откусил его. На пестрящий разноцветной мозаикой пол, брызнула первая кровь. Это вызвало новую восторженную бурю возгласов от сонма гостей Коркуза-аги. С этого момента откусивший ухо борец начал неумолимо одолевать своего противника – и, в конце концов, сумел обхватить его торс своими мощными ручищами, заставив хребет борцы хрустнуть, ломаясь от напора. Победитель швырнул на пол поверженного борца и, под одобрительный гомон, с торжествующим рычанием воздел вверх руки. - До чего хорош! Могучий боец! – восклицал Аргун-ака. Схватив с блюда большой кусок бараньего мяса, он бросил его победителю, а тот поспешил поднять его и впиться в него зубами. – Ешь, великан! Ты заслужил! Сартак, с прищуром взирая на каракорумского сановника, подумал о том, что тот слишком уж много о себе возомнил. Только хан может поощрять кого-либо, бросая мясо и кости со своего стола! Неужто гордыня, взращенная при дворе Угэдэя, совсем затмила разум Аргуне-аке или же это действие хашеша, чей дым густо заволок дворцовый зал? Очевидно, Аргун-ака совсем забыл свое место! Однако, царевич не подал и виду, что заметил неподобающее поведение сановника: - Как погляжу, ты почитатель бойцовских поединков, Аргун-ака! – проговорил Сартак, послав ему милостивую улыбку. – Похвально, что зрелище боя тешит тебя больше, чем танцы невольниц. - Так и есть, хан! – отозвался тот, польщенный его словами. – Твой покорный слуга ценит силу и мужество! - Раз так, то сделаю я жест, приятный тебе, - продолжил царевич благодушно. – Не так давно подарили мне превосходного невольника. Он не только красив собой, но весьма ловок в бою. Надеюсь, тебе, как истинному ценителю, будет занятно поглядеть на него! Сановник, потирая с предвкушением ладони, поклонился царевичу. - И когда же мы сможем увидеть этого невольника, господин мой? - Скоро его доставят во дворец, - пообещал Сартак. – А пока раздели со мной чашу вина, Аргун-ака! Пришлось тому приблизиться к царевичу и, устроившись на подушках подле него, взять из его рук хмельной напиток. - Расскажи мне, Аргун-ака, как здравствует Великий хан? – заговорил с сановником Сартак, немного погодя. - Все ли хорошо в его улусе? - Слава Тэнгри и всем духам неба и земли, хан Угэдэй крепок здоровьем и проживет сто лет! – учтиво ответствовал Аргун-ака. – Улус его процветает и ширится с каждым днем! - Отрадно слышать это из твоих уст, - заявил Сартак, после чего воздел руку с чашей вина: - За здоровье и процветание Великого хана Угэдэя! Дружными возгласами все присутствующие гости поспешили поддержать царевича и пригубили вино. В ожидании прибытия обещанного невольника, Коркуз-ага приказал играть музыку, а невольницам танцевать. Когда, наконец, кешиктены завели в зал русоволосого пленника, то Аргун-ака, окинув того цепким взглядом, не преминул заметить: - А он довольно юн! Справится ли он со зрелым борцом? - Пускай он еще юнец, но мечом владеет отменно. Он сумел ранить моего кешиктена! – возразил на то царевич Сартак. – Но отчего бы не поглядеть на него в рукопашной схватке? Посмотрим, насколько ловким он тогда окажется. Освободите его от цепей! Александр, оказавшись в заполненном сладковатым кумаром зале, то и дело кашлял, вдыхая дурманящий дым. Он оказался совсем непривычен к воздействию хашеша и вскоре у него закружилась голова, а в глазах всё предательски поплыло. Когда с него сняли оковы и подтолкнули вперед, в середину зала, то он споткнулся на ровном месте и упал, вызвав всеобщий смех. - Не такой он уж ловкий! – усмехнулся Аргун-ака. – Гляньте, даже на ногах не держится! - Мальчишке дурно! Видно, руассы не знакомы с благовонным дымом хашеша, - вставил Коркуз-ага, разглядывая пленника с возрастающим интересом. Повернувшись к царевичу, наместник Персии высказал благоразумный довод: - Хан! Мальчишка слишком хорош собой, чтобы бросать его в рукопашную схватку со зрелым борцом! Тот попортит его облик своими кулаками. - Ничего! Мужчине шрамы только к лицу, - небрежно отмахнулся Аргун-ака, которому не терпелось лицезреть обещанный бой. – И если он и правда хороший боец, то не даст сильно помять себя в драке! Однако Коркуз-ага не собирался отступать и вновь обратился к хану: - Негоже портить красоту грубой силой, господин мой! Позволь мне выкупить его у тебя за любую цену, которую ты назовешь. Продай его мне! Царевич, хоть и был в мыслях своих согласен с тем, что рукопашная драка может изуродовать лицо раба и тем самым снизить его ценность, однако, не пожелал отступить от своего намерения развлечь Аргуна-аку. Небрежным жестом он прервал мольбы наместника и властно объявил: - Пускай руасс сразится с борцом на кулаках! – кивнув своим воином, он прибавил сердито: - Поставьте же его на ноги! Два кешиктена поторопились исполнить повеление и, приблизившись к пленнику, наклонились, собираясь схватить его под руки и принудить встать на ноги. Этого Александр и дожидался! Стремительным движением он выхватил меч из ножен у одного из воинов и поразил им второго, а затем полоснул клинком и хозяина меча. Воины, обливаясь кровь, рухнули на мозаичный пол. Людской гомон, переполнявший зал, стих в мгновение ока. Не дожидаясь, когда прочие воины из числа охраны хана, окружат его, Александр стремительно преодолел расстояние, отделявшее его от Сартака. - Защитите хана! – закричал кто-то в ужасе. Кто-то из воинов бросился ему наперерез, но Александр оказался быстрее – перепрыгнув через стол, он оказался лицом к лицу с царевичем. Лезвие меча замерло рядом с горлом Сартака, так и не коснувшись его. Глядя на царевича расширившимися от воздействия хашеша глазами, Александр выпалил на персидском языке: - Хочешь драки – сразись со мной сам! Осознав, что русоволосый раб не собирается наносить смертельного удара, Сартак взмахнул рукой, запрещая кешиктенам убивать его. Воины и знатные сановники замерли – потрясенные и безрассудной смелостью пленника и тем, что царевич не позволил воинам разделаться с тем, кто приставил клинок к его шее. - В твоем сердце есть сила, руасс, - заговорил Сартак, преодолевая собственное потрясение. – Потому сегодня ты не умрешь! Он не лгал, говоря эти слова. Царевич почувствовал в этом выходце из северных земель то, чего ему всегда так не хватало – силы духа, воли к борьбе, непоколебимое упорство. В русоволосом мальчишке было всё то, чем должен был обладать Сартак, как наследник своего отца – но чем, увы, его не наградил бог. Почему какой-то раб получил столько даров от всевышнего, а его обделил?.. «Я должен узнать это! – жгучей завистью загорелся разум царевича. – Должен узнать, в чем кроется его сила!» - Ты не умрешь… - повторил он, вернув голосу властность. – И станешь свободным немедля, если поклянешься мне в верности! Однако, как и в прошлый раз, лицо руасса исказила усмешка: - Нет! _____________ (1) Хатан - женский титул, аналогичный мужскому титулу «хан». (2) Учжин – госпожа (3) Подразумевается несторианская ветвь христианства, распространившаяся из Персии по центральной Азии и достигшее территории Китая. (4) Хашеша – высушенная конопля, обладающая наркотическими свойствами.