Княжич Олекса. Сказ третий

8. НАЗВАННЫЕ БРАТЬЯ - Навар очень хороший! Хорошо хворь изгоняет! – приговаривал шаман, протягивая ханскому сыну чашу с дымящимся бульоном. – Жар уйдет! Скоро полегчает хану! Сартак – бледный от горячки, вызванной полученными в бою ранами – принял подрагивающими руками чашу у шамана. Царевич поднес сосуд к себе, однако заметил вдруг гримасу отвращения на лице руасса. Это удивило Сартака и он, вместо того, чтобы пригубить отвар, заговорил с Александром на персидском языке: - Почему смотришь так, Неврюй? Тот и вправду не мог сдержать брезгливости при виде того, что за напиток приготовил шаман. В воду, закипевшую в котле, чего тот только не добавил! И черепа каких-то мелких грызунов, и потроха и даже лошадиное копыто. Навар источал такую вонь, что Александру против воли захотелось отодвинуться подальше. Не привык княжич еще к обычаям монголов! Употребляли монголы мясо любых зверей, каких могли поймать, даже тех, что русские считали едва ли не падалью – не раз Александр видел, как рядовые воины вылавливали в степи мелких грызунов. Но даже куда более благородное мясо они умудрялись приготовить так, что оно источало дурной аромат и вызывало у Александра приступ тошноты – потому княжич предпочитал жевать полоски сушеного мяса, нежели прикасаться к вареву монголов. Ну а теперь Александр смог воочию лицезреть способы врачевания этого племени! Царевич расхворался после боя – раны его воспалились, а тело его стала сжигать лихорадка – однако он упрямо отказывался остановиться на длительный постой, желая как можно скорее добраться до ставки отца. Однако, когда до юрты хана Бату оставался день пути, стало Сартаку совсем худо и он того и гляди мог вывалиться из седла от слабости. К счастию, караван добрался до одного из становищ племен, подвластных хану Бату. Тут их отряд мог чувствовать себя в безопасности. В племени нашелся шаман, занятием коего было не только общение с духами, но и врачевание соплеменников. Советники Сартака настояли на том, чтобы сделать передышку – а покуда шаман лечит раны царевича, отправить к хану Бату гонцов с благими вестями о возвращении каравана. Нехотя царевич прислушался к доводам советников. Он согласился допустить до себя местного шамана, условившись, что тот не станет читать над ним языческих молитв и призывать духов, а лишь займется его ранами. Действия шамана вызвали у Александра недоумение. Не так врачевали захворавших у него на родине! Впервые он видел, чтобы лихорадочного больного поили бульоном, сваренным едва ли не из помоев. На землях, где родился и вырос Александр, лихорадку, вызванную ранением, лечили бы охлаждением – ведь знали там, что охлаждение замедлит течение хвори, снимет воспаление и водянку (1). Вот почему зимой раненных старались держать в плохо прогретых помещениях, а летом обливали студеной водой из колодца. Кроме охлаждения, использовали знахари многочисленные целебные травы, которые во множестве прорастали в лесах и полях земли русской. Настои из этих трав и пили и делали перевязи с ними, дабы вытянуть гной из ран. Бульон из мяса тоже подавали как средство, восстанавливающее силы после болезни – но мясо стремились использовать только самое лучшее. И если бы кто-то вздумал предложить князю выварку из потрохов и лошадиного копыта как лечебное средство – то, без сомнений, отхватил бы жестоких плетей немедленно! «Неужто это и есть шаман?» - дивился мысленно Александр. Не впечатляли его совсем ни личина шамана, ни его нрав, ни познания в лекарском деле. Вопрос Сартака застал княжича врасплох, он не ожидал, что тот направит на него свой взор. - Воняет это варево как отхожее место, - ответил Александр просто. – Отчего же этот лекарь туда еще конского помета не добавил для пущей вони? Царевич, несмотря на телесную немощь, не удержался от ухмылки. - Шаман хочет залечить мои раны! – заметил он, заглянув при этом в чашу, где поблескивал маслянистым жиром навар. - Не ведаю, излечит ли варево раны, но дристалища прибавит уж точно, - пожал плечами княжич. Поразмыслив немного, Сартак отставил от себя чашу, так и не испив из нее. Советники несогласно загудели, призывая господина не отказываться от вспомоществования шаманского. Но царевич лишь отмахнулся от их наставлений. Он верил словам руасса. После того, как тот сумел найти место для битвы с врагами, а затем неведомым образом сумел отыскать в тумане пещеру, что вывела их отряд в степь, Сартак уже не сомневался в способностях руасса видеть больше, чем прочие его люди. - Так молви же, как мне излечиться? – задал следующий вопрос Сартак, не спуская глаз с Александра. Его советники бросали злобные взгляды в сторону русоволосого юноши. Не по душе им было, что царевич все чаще и чаще прислушивался к тому, что говорит бывший раб! Тревожило стариков то, сколь стремительно и неумолимо возрастало влияние чужестранца на Сартака. Одной гримасы, появившейся на лике руасса оказалось достаточно, чтобы остановить Сартака от питья лечебного отвара! Особенную злобу испытывал Ягмыр-ака. Злобу и страх! - Надобно прочистить раны от гнилой крови. А после окунуть его в воду! - заговорил Александр. - Вода раны промоет да снимет жар. - Нет! Нельзя сквернить воду! Ты, руасс, не ведаешь какой грех сие! Вода священна! – тут же воскликнул Ягмыр-ака, яро возражая против его намерений. – Великий монгол Темуджин свято запретил окунаться в текучую воду! Священная Яса говорит об грехе том одно: преступившему запрет положена смерть! Царевич Сартак, выслушав советника, распорядился: - Наберите воды бадьями и несите сюда! - С чего бы тебе слушать руасса, господин? – вновь вмешался Ягмыр-ака, заговорив на монгольском. – Послушай шамана! Шаман ведает тайны врачевания, говорит с духами! А что руасс?... - Неврюй спас мне жизнь! Неврюй нашел место для битвы и мы сумели победить врагов, преследовавших нас! И Неврюй вывел нас из плена тумана! А потому верю я его словам! – отрывисто, будто рубя мечом, ответствовал царевич, раздраженный назойливым вмешательством советника. – А если ты, Ямыр-ака, вознамерился перечить моим приказам – то, гляди, решу я, что желаешь ты, хитроумный тюрк, погибели мне! Испугался советник и благоразумно примолк. Выполняя повеление господина, ханские воины принесли воды в бадьях. С Сартака сняли доспехи и короткий халат из плотной ткани, защищавшей от холода в степи. Рана на груди выглядела плохо: запекшаяся кровь почернела, а плоти вокруг побагровела и вздулась от воспаления, став твердой на ощупь. Малейшее движение причиняло Сартаку сильнейшую боль, которую не глушил даже отвар хашеши. - Сделай это сам, Неврюй. Прочисти рану! - произнес тихо царевич. – Другим я это не доверю… Александр промыл в бадье кинжал, который он снял с тела убитого врага еще в первой битве, и опустился на колени перед ним. Он поднес нож к ране на груди, но остановился и вопросительно посмотрел в глаза Сартаку. Тот, закусив губу, встретил его взгляд, понимая, что его ждет. Да, Сартак боялся боли. Он боялся смерти – и в особенности мучительной смерти. Эти страхи были его слабостями, одними из многих. Однако, вопреки страху, он верил руассу. Верил, что тот может излечить его. Ему, Сартаку, нужно приветствовать своего отца твердо стоя на ногах, а не приехать в ханскую ставку в телеге, умирая от горячки! Кивнул царевич согласно и сжал трясущиеся руки в кулаки. Александр прижал острие кинжала к воспалившейся коже вокруг раны, а затем надавил, вонзая его глубже. Заскрипел зубами царевич, вздрогнул, но стойко не попытался остановить руасса. Молча Сартак терпел боль, памятуя, что стоны боли расценят все его сородичи как проявление слабости. Александр сделал круговой надрез, срезая загнившую и почерневшую плоть, после чего удалил сочащийся гноем кусок мяса и кожи. По судорожно вздымающейся груди царевича потекла кровь – но то была чистая, не замутненная гноем кровь. Смочив в воде кусок чистой ткани, Александр прижал её к ране и потребовал, чтобы кто-нибудь удерживал тряпку у раны. И, покуда один из воинов зажимал кровоточащую рану, Александр распорол штанину царевича и принялся за ранение на ноге. Закончив с очисткой ран, Александр бросил куски гнилого мяса в огонь и распорядился: - А теперь обливайте его водою! Кешиктены, подхватив бадьи, поочередно окатили Сартака водой. - Еще! – приказал княжич. Снова и снова царевича обливали водой, пока не побледнел он от холода. Прекратив обливание, Александр перевязал раны Сартака полосками чистой ткани и повелел оставить его под открытым небом, укрыв его легко – так, чтобы холодный ветер, гулявший по степи, охлаждал тело больного. На какое-то время Сартак, совсем обессилев, впал в забытье. Уже вечерело, когда сознание вернулось к нему. Сартак ощущал холод, пронизывающий его тело и ноющую боль в ранах – но вот горячка явственно отступала от него. Жар, доселе сжигавший царевича изнутри, поутих. Еще не веря в ниспосланное ему облегчение в хвори, Сартак приподнял свою голову – и увидал сидящего неподалеку Александра. Тот, глядя на пламенеющий закат солнца, задумчиво жевал травинку. - Должно быть, ты спас меня снова… - выдохнул Сартак, едва шевеля губами. Повернув голову к нему, Александр усмехнулся: - Неужто ты, хан, очнулся? Это хорошо, - указав на советников, сидевших у костра неподалеку, княжич прибавил: - А то мудрецы твои грозились мне, что снимут с меня кожу живьем, коли ты помрешь! - Эти мудрецы не стоят и червивого хвоста тушкана, - пробормотал царевич и попытался было сесть, но Александр помешал ему. - Тебе лежать надо, хан, - возразил он. – Твоя хворь еще не ушла совсем! Нужно тебе сил набираться. Послушно Сартак опустил голову на походный плащ. Заприметив, что царевич пришел в себя, советники устремились к Сартаку. - Хан! Хвала Тэнгри, вы живы! Хвала Тэнгри и вечному небу! – восклицали они наперебой. - Дайте воды! – потребовал царевич. – Пить хочу… Кешиктен поспешил поднести ему чашу с водой и тот сделал несколько глотков. - А теперь уйдите все прочь! – приказал Сартак. – Лишь Неврюй пусть останется со мной. Скрывая неудовольствие от такой милости, проявленной к чужаку, советники отступили от ложа царевича. - Неврюй! – заговорил снова царевич. Когда тот посмотрел на него, то высказал Сартак мысли, что волновали его: - Помню, что обещался отпустить тебя на все четыре стороны, после того как доберемся до юрты отца моего. Помню - и не могу нарушить слова своего! Но… Но меня и моего отца, хану Бату, ждет впереди далекий и опасный путь на восток. И страшусь я, что в этом пути нас будут подстерегать наши враги… Смертельные враги! Те враги, что уже дважды нападали на мой отряд… Потому хочу я удержать тебя подле себя. Хочу, чтобы охранял ты жизнь мою! Примолк ненадолго царевич, переводя дыхание, Александр тоже безмолвствовал. - Не могу я отказаться от своего слова и принудить тебя отправиться со мною в тот путь далекий! Не могу… Ты не мой раб… И ты не давал клятвы служить мне… - собравшись с силами, вновь заговорил Сартак. – Но если ты не хочешь идти одной дорогой со мною, как с твоим господином, то, быть может, ты согласишься пойти со мною как мой брат?.. Александр продолжал хранить молчание. Он не знал, что ответить на слова царевича. Тот предлагал ему не просто дружбу свою, а побратимство! А коли станут они названными братьями, то по древнему закону вынужден будет Александр откликнуться на просьбу Сартака о помощи. Княжича не пугали возможные битвы, не пугало долгое путешествие на неведомый восток – но не оставляли его воспоминания о родном доме и о тех, к кому было привязано его сердце. Нескончаемо он думал о том, чтобы вновь увидеть лица отца, мачехи и кормильца… Впрочем, не решил Александр еще для себя самого, хочет ли он возвратиться в княжескую семью и снова принять на себя бремя княжеской участи! Ведь раньше участь эта душила его, сковывала, препятствовала его стремлению познать мир как можно шире! Тоска по милым сердцу людям боролась в нем с врожденным бунтарством и любознательностью. Ежели примет он предложение Сартака, то сможет увидеть земли, прежде невиданные и неведомые! Возможность такая выглядела чересчур заманчиво для юного и пылкого разума Александра… - Пойдешь ли ты со мною как мой брат? – повторил царевич, пытливо всматриваясь в его лицо. – Что же ты скажешь?.. Сбросил княжич с себя вязкую нерешимость: - Скажу… Скажу – станешь ты братом моим, то не оставлю я тебя перед лицом опасности, какой бы ни была та опасность, - проговорил он. – И, коли ты попросишь о том, то пойду с тобой хоть до конца света. Улыбнулся торжествующе Сартак и, несмотря на одолевающую его немощь, все же сел. - Счастливая звезда взошла надо мной, когда повстречал я тебя, Неврюй! И верю я, не угаснет та звезда, куда бы не направился я, ведь ты будешь со мною! – воскликнул он обрадованно. – Дейсецен, подойди! Старший кешиктен, почтительно несший стражу чуть поодаль, тут же поспешил к нему: - Слушаюсь и повинуюсь, хан! - Скорее принеси рог с айраком, - повелел царевич. Получив украшенный золотым ободом рог, наполненный белесым напитком, Сартак передал его Александру. - Теперь дай мне нож! – потребовал царевич следом. Когда кешиктен протянул ему кинжал, то полоснул им по своей ладони. Руку кольнуло болью, однако эту боль Сартак претерпел также, как и в момент очищения его ран от загнившей крови. Держа ладонь над рогом, он капнул кровью в айрак. Советник Ягмыр-ака, запоздало догадавшись о подоплеке происходящего, метнулся к нему и, упав на колени, предпринял попытку воспрепятствовать намерениям ханского сына: - Остановитесь, хан! Как возможно брататься с чужаком?! – затараторил он на монгольском языке. – Ошибкой станет это! Да и одобрит то ваш благородный отец, хан Бату?! - Для побратимства не нужно благословление отца, - высокомерно отозвался Сартак, вновь закипевший от вмешательства советника. - Но господин мой… - не собирался отступать тот, чем окончательно рассердил царевича. – Отойди от меня, Ягмыр-ака и не приближайся, прежде чем я призову тебя! Пошел прочь или прикажу выпороть тебя, как никчемного раба – коим ты и являешься, тюрк! Ты – всего лишь раб монголов, возгордившийся тем, что к его россказням слишком часто прислушивались! Дэйсецен, прогони его скорее! Кешиктен схватил за шиворот Ягмыр-аку и дернул того назад, заставляя отступить. - Твой черед, Неврюй, - изрек Сартак, протягивая кинжал Александру. – Сейчас твоя кровь! Тот надрезал свою ладонь и тоже капнул крови в золоченый рог. Сартак поднял сосуд вверх настолько, сколько позволяли ослабевшие руки: - Смешалась наша кровь! Отныне едины наши судьбы, как соединены по праву рождения судьбы братьев единокровных! Да забудет мое сердце вовеки тебя, как не забыл бы я кровника своего! И клянусь тебе, брат мой названный, что не оставлю тебя в беде и всегда приду с мечом и щитом на помощь по первому зову твоему! А если отступлю я от слова своего, то пусть карой мне станет смерть! – произнес царевич торжественно и отпил пьянящего айрака, тем самым закрепляя свою клятву перед лицом Александра. Взяв рог в свои руки, княжич повторил его слова и тоже пригубил окрашенный кровью напиток. - Теперь мы – побратимы! – провозгласил царевич. – Отныне ты – мой анда! (2) Совсем ослабев, он упал обратно на ложе, переводя дыхание. Александр, решив, что он снова провалился в забытье, оторвал от подлатного халата лоскут ткани и принялся обматывать его пораненную руку. Однако вскоре он слова услышал голос Сартака: - Теперь ты не просто свободен… Теперь ты мой названный брат, - промолвил тот негромко. – Помнишь, обещал ты назвать свое имя? - Помню, - отозвался юноша. – Зовут меня Александр. - Алео… Алесандо? – на свой лад повторил имя царевич, проглотив несколько букв его имени. – Имя твое такое же, как и твой нрав – трудное. Рассмеялся княжич и заметил лукаво: - К чему ломать язык… Уж тогда зови меня как привык – Неврюем! - Так и буду… - согласился Сартак, погружаясь в целительный сон. Александр остался сидеть подле него, погрузившись в свои мысли. Несмотря на принятое им решение, где-то в глубинах души он продолжал ощущать сомнения. Не оставляли его воспоминания о родителях и Мусуде, привидевшемся ему в том проклятом месте. Казалось княжичу, будто подвел он своих близких, отказавшись от мыслей поскорее вернуться на земли русские! Тоска снова подступила к сердцу Александра – но в следующий миг он упрямо отринул её прочь. Успеет он еще свидеться с теми, кого любит! Может статься, что за время путешествия на восток, сможет он утолить свою жажду познания мира, свое неуемное любопытство… Ханские советники, собравшись вместе у разведенного костра, шептались меж собой: - Руасс куда опаснее, чем предвидели мы! Хан Сартак доверился ему так, как не доверялся никому прежде! – шипел Ягмыр-ака, стараясь, чтобы кешиктены не услышали его рассуждений. – Он приблизил к себе опасного чужака, побратался с ним! Уж не лишился ли разума наш господин, рискуя так? О, помяните слово мое, рухнет небо на династию Джучидов и погребет его под собою! О горе всем нам! Горе! - Хан болен! Не осознает он, что творит в горячке, - присовокупил другой советник, что в свите стоял ниже рангом Ягмыра-аки. – Может, отойдет он от хвори и разум вернется к нему? Раскается он в решении своем! - Толку с того, даже если и раскается? Обряд братания совершен! – расстроенно заметил третий советник, тревожно теребя себя за бороду. – Обряд священный издревле и соблюдать его придется, какому бы богу при том не молился хан Сартак! Нельзя оборотить обряд назад, страшное прегрешение это! Ягмыр-ака тут же отмахнулся от его слов: - Побратимство не приговор! На всякий закон найдется своё послабление! Или не помним мы, мужи умудренные, как сошлись войною побратимы Темуджин и Джамуха? - заявил он убежденно. – Побратались по юности Темуджин и Джамуха, однако ж разошлись потом их тропы и стали друг другу врагами они! А после разгрома Джамухи – казнил его Темуджин и не остановила его от того память о былом побратимстве! Только примолк он, как немедля услышал возражения: - Не суди скоро, старший советник! Сказанное тобою – правда, да не вся! Забываешь ты, что, после того, как разгромлен был Джамуха и пленен, то не захотел великий монгол казнить своего побратима! Предложил Темуджин Джамухе забыть былую вражду и вновь стать братьями. Однако отказался Джамуха от спасения своего, не захотел он признать Темуджина своим владыкой и потребовал для себя смерти, достойной вождя! И тогда исполнил великий монгол его волю. Понимаешь ли ты, что означает это? Брат названный на то так и зовется, что имеет он пред лицом своего анды право на прощение, вопреки проступкам своим! Мрачно нахмурился Ягмыр-ака, понимая правоту собеседника. - Опасен руасс! Беду он принесет нам всем, - повторил свои слова он, качая головой. – Не должно хану доверять чужаку больше, чем нам, почтенным советникам! - Не станем же спешить! Царевич потерял голову от свалившихся на него бедствий в пути, - рассудил младший советник тогда. – Воротится Сартак в улус хана Бату, выправится от ран, передохнет от потрясений душевных – вот тогда и уразумеет, сколь поспешно он приблизил к себе руасса! - Так и оно и будет, да благоволит нам Тэнгри! – согласился с ним третий советник. Ягмыр-ака сдержал тяжелый вздох. Он покосился в сторону, туда, где находился его враг. Руасс, покусывая травинку, непонятным взглядом наблюдал за проступающими на небесном куполе звезды. Кто же этот мальчишка? Откуда он взялся? И какими силами, о великий Тэнгри, он добился милости от царевича?.. Нутро тюрка настойчиво твердило ему: все не так просто, как на то надеются прочие ханские советники! Быстрота, с которой сблизились Сартак и руасс, прозванный Неврюем, устрашала – царевич приказал прогнать его, своего старшего советника, будто был он обыкновенным рабом! Но еще сильнее его пугали взгляды, которые бросал на него руасс! Как будто тот знал о тайне Ягмыра-аки, знал о его предательстве. Что, если расскажет руасс о своих подозрениях царевичу? Ведь Сартак вполне может поверить его словам! «До чего жаль, что нет у меня с собою яда! Иначе бы уже опоил мерзавца! – бессильно гневился Ягмыр-ака, мечтая дать выход своей мстительности. – Но ладно! Подождем! В ставке Бату-хана я сумею преподнести ему чашу смерти!» На следующий день царевич уже чувствовал себя куда бодрее. По совету Александра Сартаку варили бульон из лучших кусков мяса и отпаивали его понемногу. На второй день его здоровье выправилось настолько, что он мог уверенно стоять на ногах и готов был снова сесть в седло. К этому времени возвратились гонцы, посланные в ставку Бату-хана – их сопровождал отряд воинов, отправленный отцом Сартака для защиты каравана. Царевич, обрадованный тем, что лихорадка отступила от него, объявил о своем желании немедленно выдвинуться в дальнейший путь. Оставив раненных воинов в становище, дабы они не задерживали продвижение каравана, Сартак устремился к своей цели. Александр скакал рядом с Сартаком в числе его кешиктенов. - Выехал из Гурганджа рабом, а въедет в ставку хана побратимом царевича! – шептались меж собой рядовые воины, завидуя такому стремительному возвышению руасского юноши. Степь вывела караван в гористой местности. - Улуг Таг! Великие степные горы! – произнес Сартак с благоговением. Повернувшись к молчаливому Александру, он прибавил по-персидски: - Знай, мой анда, что это место зовется «страной озер и родников». Его выбрал сам Джучи-хан – мой славный дед! – для зимнего кочевья. С наступлением зимних холодов мой народ уходит с просторов степей в Улуг Таг, чтобы дожидаться тут весны. Здесь нас ожидает мой отец, хан Бату! Осыпающиеся от старости горы и перевалы, поросшие степными травами и кустарником, здесь перемежались с пологими долами и глубокими лощинами, на дне которых сверкали под солнцем озера, чьи берега покрывали густые осиновые и березовые рощи. Это зрелище было куда привычнее глазу Александра, напоминая ему о родных краях. Рассматривая округу, по которой двигался их караван, княжич отмечал про себя, что место для зимовья выбрано монголами весьма удачно – здесь имелись и долины, где можно было выпасать лошадей и деревья, чтобы обогревать в холода юрты. - Мы уже близко! – вскричал радостно Дэйсецен. - Вижу дым над юртами! Улыбнулся Сартак, ощущая ликование – неужели трудный и опасный путь окончен? - Я вернулся, - шепнул он неслышно. – Я смог… ____________ (1) Под водянкой подразумеваются отеки, возникающие при различных травмах. (2) Анда – у монголов термин, обозначавший названного брата, побратима.