Пока ты смотришь

Поначалу, когда Сукуна замечает, что Мегуми начал его избегать, он думает – скорее уж надеется, черт возьми, – будто ему только кажется. Но проходит день. За ним второй. Следом и третий. Лучше не становится. С каждым из них Сукуна лишь яснее и яснее убеждается – нет, нихрена ему не кажется. Похоже, Мегуми и впрямь его избегает. То есть, это не то чтобы прямо избегание-избегание. Он не игнорирует полностью, не вычеркивает из своей повседневности, не начинает относиться, как к не стоящему внимания предмету интерьера, по которому можно разве что мазать вскользь безразличными взглядами – о, это у него получается отлично, если по-настоящему разозлится! Вот вроде бы они продолжают общаться и на первый взгляд может показаться, будто все в порядке. Но ничего не в порядке. Потому что этого общения становится с каждым прошедшим днем все меньше и меньше, а Мегуми все сильнее и сильнее отдаляется от него. Становится все очевиднее, что, увидев Сукуну в той же комнате, где находится сам, или, тем более, рядом с собой, он… Нет, не шарахается в сторону и не выбегает тут же оттуда, конечно же. Делает что-то похуже. Очень тактично, очень вежливо, максимально незаметно пытается отстраниться от него, хотя между ними и так всегда сохраняется расстояние. Находит предлог выйти из помещения, даже когда они и вовсе не общаются. Если пересекаются где-нибудь в коридоре, то только коротко, быстро кивает. А затем, прежде чем они успели бы оказаться рядом и по-настоящему заговорить – разворачивается на сто восемьдесят и идет в противоположную сторону. Все это так сильно не похоже на Мегуми! Ну, то есть. Речь же о Фушигуро Мегуми! Если его что-то в поведении Сукуны не устраивает, если он где-то проебался, совсем по-мудацки вел себя, сказал или сделал что-то не то, еще каким-либо образом облажался, что у него, безусловно, получается просто неебически отменно – обычно Мегуми прямо обо всем ему говорит. А тут вдруг – вот это. Странное, несвойственное ему избегание, которое вроде бы не абсолютное игнорирование, но в то же время и упустить происходящее из виду невозможно. Точно не для Сукуны, который знает своего лучшего друга и может отследить, когда он начинает вести себя не так, как привычно. Даже если бы Мегуми действительно, по-настоящему его игнорировал и полностью перестал общаться, это… ладно, это было бы еще больнее, конечно. Но тогда Сукуна хоть точно знал бы – что-то не так и надо это исправить! А тут он вообще не понимает, что за нахрен происходит, и ощущает, как с каждым чертовым прошедшим днем все нарастает и нарастает беспокойство. Все нарастает и нарастает подкатывающая к горлу тошнота. Это все не может быть просто так! Должна же быть какая-то причина для таких странных изменений. Все-таки Сукуна где-то проебался? Что-то сделал не так? Он судорожно прокручивает у себя в голове все события последних дней, пытаясь что-то отыскать, но мозг, уже близкий к панике, ни за что существенное не цепляется. Ведь все же нормально было! Они не ссорились – в принципе очень давно уже по-настоящему не ссорились. Все их перепалки были вполне привычными, дружескими, беззлобно-едкими. Приятными. Пытаясь припомнить все собственные слова, которые во время этих перепалок выпаливал, Сукуна так и не находит ничего такого, что могло бы быть для Мегуми по-настоящему оскорбительным. Ни намека на что-то, в чем бы тот, умный и проницательный, знающий его едва ли не лучше, чем он знает самого себя, не распознал бы беззлобную шутку, мягкий и безобидный сарказм. Так в чем дело, черт возьми?! Может… Может, Мегуми просто устал от него? Может, Сукуны в его жизни было слишком много, и он наконец решил – да нахрен это дерьмо, я сваливаю? Может, до него наконец дошло, что этот вечно проебывающийся придурок не стоит того, чтобы тратить на него свое время? Мысль страшная. Обжигает изнанку ужасом. Но – нет, тут же резко останавливает себя Сукуна, включая гребаный здравый смысл, вспоминая все, что он о своем лучшем друге знает и отталкивая долбаную, так и норовящую затопить внутренности панику на задворки. Пытаясь не позволить ей и дальше набрасывать идиотские мысли и догадки. Это же Мегуми. Если бы он действительно устал и захотел, чтобы Сукуна наконец отъебался от него – то так, черт возьми, и сказал бы! А то, что происходит сейчас… Совсем, совсем на него не похоже. У этого должно быть какое-то объяснение, но более правдоподобное объяснение. Тогда Сукуна решает внимательнее присмотреться к общению Мегуми с другими людьми. Например, с его собственным братцем-идиотом, или с этой стервой Кугисаки, или даже с гребаным бесячим Годжо. Со всеми теми людьми, которые ему дороги. Пытаясь при этом понять, выяснить, изменилось ли что-то в поведении и разговорах Мегуми с ними, стал ли он и их принялся избегать. Потому что. Может быть. У него на самом деле что-то случилось и дело совсем не в Сукуне?.. Такая догадка, конечно, нихрена не успокаивает. Наверное, пугает даже сильнее, чем мысль о том, что это он сам в чем-то проебался. Потому что ему уж точно совершенно не хочется, чтобы у Мегуми что-либо произошло, черт возьми. Вот только быстро становится понятно, что с остальными он общается также, как и раньше – никаких гребаных изменений, ни избегания, ни отстраненности: привычное закатывание глаза на ебланские шутки Годжо, знакомое сдержанное ехидство в ответ на саркастичные реплики Кугисаки, обычное хмыканье на идиотизм сияющего улыбкой братца-идиота Сукуны. Или почти никаких. Потому что, ладно, кое-какие изменения все-таки есть – Мегуми и с ними кажется чуть более замкнутым и молчаливым, он в принципе ходит весь задумчивый, будто погруженный куда-то в себя, в свои вряд ли веселые мысли, хотя при этом совсем уж мрачным, удрученным не кажется. Но и не избегает их, черт возьми! С одной стороны, это можно назвать облегчением. По крайней мере, у него, кажется, все же ничего ужасного не случилось, а это по определению хорошо. Но с другой стороны? Это значит, что проблема все же в нем, в Сукуне, что избегает Мегуми лишь его, Сукуну, который, черт возьми, понятия не имеет, что с этим теперь делать. Из-за того, что избегание не слишком явное, он даже не знает, как начать об этом разговор. То есть, ничего же страшного, вроде бы, не происходит. Они все еще общаются! Ну вот и спрашивается, что ему тогда говорить, чтобы не прозвучать совсем уж ебланом? Хэй, Мегуми. Ты перестал проводить со мной чуть не каждую свободную секунду своей жизни, так что я теперь из-за этого близок к тому, чтобы впасть в депрессию или еще какая хрень в таком духе. Как объясняться будешь? Ага, звучит охренительно убедительно. Как причина вообще общаться с ним перестать. Хуже всего то, что спустя каких-то несчастных несколько дней становится ясно, насколько же много на самом деле Мегуми в повседневности Сукуны. Потому что без него эта сама повседневность становится совсем скучной, серой и бессмысленной. Не то чтобы он этого раньше не понимал, на самом деле. Не то чтобы не понимал, какую огромную и важную часть его жизни составляет Фушигуро Мегуми – будто могло бы быть иначе! Но убедиться в этом вот так, на практике… Они больше не летают вместе за пределами тренировок – у Мегуми всегда находится уйма дел, которые срочно, вот прямо сейчас нужно переделать, и по итогу совсем не находится на их совместные полеты времени. Они больше не делают вместе домашние задания – он каждый раз успевает все сделать до того, как Сукуна вообще решается за какие-нибудь ебучие эссе засесть. Они больше не проводят просто время вместе, заваливаясь на хогвартскую кухню, или прогуливаясь к Черному озеру, или даже просто сидя у камина в гостиной, например, поедая Берти-Боттс и корча рожи из-за особенно мерзких вкусов. Хотя последнее и раньше из всех вариантов их совместного времяпрепровождения случалось реже всего, просто потому что Мегуми не большой фанат длительного пребывания в гостиной собственного факультета, если только нет каких-то причин. Это, с одной стороны, всегда Сукуну возмущало – раньше вообще казалось, что в гостиных Хаффпалффа и Гриффиндора он проводит больше времени, чем в слизеринской, черт возьми. А с другой стороны – не то чтобы он не понимает. Учитывая, что на их факультете хватает гребаных ебланов, которые продолжают какого-то черта относиться к Мегуми так, будто ему не место на этом их невъебенно охуенном Слизерине, долбаные мудаки. Конечно, для него совершенно не проблема таким мудакам противостоять или едко им отвечать. Но вряд ли это приятно, постоянно быть в состоянии готовности к тому, что придется обороняться, когда хочется просто расслабиться и отдохнуть. Но мимо внимания Сукуны не прошло то, что с тех пор, как они начали становиться друзьями – Мегуми все-таки стал проводить куда больше времени в гостиной Слизерина. С ним, с Сукуной, проводить это время. Чему он очень, очень старался не придавать слишком уж большого значения и не принимать это на свой счет… Но получалось хреново, ага. Вот только теперь Мегуми вовсе в слизеринской гостиной почти и не появляется. Это не принимать на свой счет уже просто невозможно. А Сукуна, в повседневности которого его почти не осталось, отчетливо ощущает, как эта самая повседневность обесцвечивается и раздражает все сильнее и сильнее. Становится донельзя унылой, скучной, неприятно скребет по внутренностям, вызывая желание сорваться на ком-нибудь и нарычать, только бы хоть немного от тошнотворных ощущений избавиться. Дело в том, что, ну, настоящий друг в жизни Сукуны есть только один – это, безусловно, Мегуми. Ему попросту не нужен никто больше. То есть, он вполне нормально общается со своими однокурсниками, с некоторыми из них может иногда зависнуть – с теми, кто наименее его раздражает, пусть и без особого желания, если честно. По большей части Сукуна делает это только потому, что осознает – у Мегуми помимо него есть и другая жизнь, другие друзья и важные ему люди, а значит, он попросту не может тратить все свое время только на одного прилипшего к нему придурка. Этому придурку нужно уметь хоть немного существовать обособленно от него, чтобы не превратиться в совсем уж раздражающее бельмо на глазу, совершенно отлипнуть неспособное. Но в том-то и дело. Сейчас Сукуна особенно отчетливо осознает, что на деле эти его попытки хотя бы изредка обособленно существовать стоили где-то абсолютно нихрена. Потому что теперь, без Мегуми, ему вообще никак, и даже те идиоты, которые раньше были терпимыми, сейчас по определению бесят одним своим существованием и терпеть их оказывается невозможно. Вывод очевиден. Пока у Мегуми действительно, черт возьми, есть и другая жизнь за пределами их дружбы – есть дружба с братцем-идиотом Сукуны и с Кугисаки, есть Годжо, с которыми они старательно делают вид, будто совсем-не-семья, но выходит у них это все хуже и хуже, да и одиночество его явно не тяготит, – у самого Сукуны, кроме него, нет вообще ничего и никого существенного. Ему и не хочется, конечно, просто… Насколько это жалко и как скоро Мегуми поймет, что нахрен надо вышвыривать такое никчемное подобие человека из своего существования? Или, может быть, как раз уже понял, потому сейчас и происходит то, что происходит? Так что, да, с ним-то все будет в порядке и без Сукуны, как части жизни. Наверное, легко мог бы вычеркнуть его из этой самой жизни, и совершенно ничего не потерял бы. Это в то время, как для Сукуны, кажется, Мегуми и есть сама жизнь. Мысль горькая, болезненная, но не то чтобы удивляющая. Ничего нового, просто теперь осознание этого открывается с еще одной, бьющей по ребрам стороны. Он попросту знает, что, да, так все и есть, давно уже это принял, смирился. По-мудацки пытается мелькать перед Мегуми почаще и вписать себя в его жизнь так, чтобы, черт возьми, забыть о нем было хоть немного сложнее. Чтобы не оставить времени забыть. Но при этом Сукуна очень старается быть и не слишком навязчивым, не слишком надоедливым; сделать так, чтобы его все же было не слишком много. Лишь бы только Мегуми в какой-то момент не понял, что, да, уже слишком, и наконец не послал. Потому что в собственной жизни Сукуны. Именно Мегуми. Ее опора и ее фундамент. Да, конечно, он может общаться с кем-то другим; может найти себе какие-то занятия, не включающие лучшего друга; может пойти и один полетать; может сам поделать домашние задания; может потерпеть доставучесть своего братца-идиотца; может более-менее вынести своих раздражающих тупых однокурсников; может; может… …но без Мегуми все это – серо, блекло, бессмысленно. Без прицельно-едких, невозмутимых ремарок. Без пронзительных, ярких глаз, для большинства совершенно нечитаемых, но для Сукуны, который годами их читать учился, искрящих невообразимым и прекрасным спектром от раздражения и злости до веселья и нежности. Без вида на то, как Мегуми задумчиво морщится ила рассеянно стучит пальцем по подбородку, пока они с бок о бок пишут свои эссе. Без их разговоров, варьирующихся от самых обычных, обо всем и ни о чем, до шутливых, беззлобных перепалок, дружеских обменов сарказмом, абсолютно серьезных и невероятно увлекательных дискуссий – больше ни с кем и никогда Сукуне не было так интересно о чем-либо спорить, как с Мегуми, у которого такой острый и проницательный ум. Даже без их молчания, черт возьми, умиротворенного и уютного – не молчится Сукуне так ни с кем больше. А уж полеты без Мегуми и вовсе бессмысленны. Даже близко Сукуна не ощущает такого наслаждения, взмывая вверх и рассекая воздух, если рядом с ним не взлетает Мегуми. Если, покосившись в сторону, он увидит лишь пустоту вместо искрящих адреналином и азартом глаз. Если нет их вечных дружеских соревнований, добродушных подзуживаний друг друга, постоянных шутливых препирательств. Если. Если… До знакомства с ним Сукуне казалось, что, пусть квиддич и совсем мимо него, в целом полеты ему нравится. Но после их знакомства как сам квиддич начал обретать смысл лишь тогда, когда рядом Мегуми, так и полеты перестали быть хоть сколько-то значимыми и приносящими удовольствие, если его нет. черт черт черт Так что, да, в целом Сукуна, конечно, вполне может проводить свое гребаное время как-либо, даже если он не рядом. Просто… Просто это все теряет гребаный смысл. Просто, если в жизни Мегуми помимо него хватает других важных людей, то в жизни Сукуны важнее его лучшего друга… Черт. Точно нет никого. Но ему совсем и не хочется, чтобы кто-то еще был. Он в порядке с тем, что не является каким-то там гребаным центром гребаного мира для Мегуми. Ну… или почти в порядке. С переменным успехом. Абсолютно ничего не хочет делать с тем, что сам Мегуми как раз, кажется, центром гребаного мира является для Сукуны. Это осознание даже не поражает его после нескольких дней всего этого избегания. Оно просто приходит. Данность. Факт. То, что на самом деле знал уже, наверное, очень давно, просто раньше не задумывался, как не задумывается о дыхании или моргании. Это само собой разумеется. Но теперь, когда после этих гребаных нескольких дней Сукуне от тоски уже выть хочется, не задуматься очень сложно. Они принимаются сбиваться в один серый, бессмысленный ком. Вроде бы, вот он, Мегуми, все еще рядом, сидит рядом на парах, спит на соседней койке. А расстояние между ними вдруг, совершенно неожиданно и абсолютно страшно, превратилось в уйму бездн, все продолжая при этом увеличиваться, и Сукуна скучает по нему. Ужасно, невозможно скучает. Наверное, он должен быть куда сильнее поражен осознанием того, как же многое в его жизни на Мегуми держится, а в его отсутствие рассыпается на куски. Или осознанием того, как же без него тоскливо, одиноко и попросту никак. Но нет, Сукуна не поражен. Всегда знал. Пусть теперь его роже и ткнуло в его осознание, как в какую-нибудь невидимую стену – даже удивительно, что в Хогвартсе таких нет, учитывая все эти движущиеся лестницы или исчезающие ступени и прочие странные мудозвонские издевательские фишки, которыми Основатели зачем-то напичкали замок. Иногда мелькает подозрение, что они были теми еще садистами, ну, или что у них был как минимум крайне сомнительный юморок. Что ж, ладно, весь мир Сукуны движется вокруг одного только Мегуми и их дружбы – тогда как для самого Мегуми все совсем не так. Больно. Горько. Но совсем не новость и ни о чем не заставляет пожалеть. А теперь, когда всякие ломающие, но не удивляющие осознания свалились ему на бестолковую башку, можно уже вернуть Мегуми обратно в его жизнь, а?! Вот только он… Не возвращается. Так-то Сукуна привык к тому, что в подавляющем большинстве случаев они даже не договариваются вместе время провести. Это просто случается. Просто вот они уже идут вместе на поле для квиддича, или в библиотеку, или в Большой зал, а он даже вспомнить не может. Кто это предложил, будто они просто посмотрели друг на друга и вдруг щелкнуло. Вот сейчас самое время пойти полетать. Так что они, не сговариваясь, хватают метлы и… собственно, идут. Настолько Сукуна к такому раскладу привык, что начал воспринимать его, как должное. А теперь, когда это исчезает, испаряется, улетучивается куда-то вникуда, он остается абсолютно потерянным и не знающим, что, черт возьми, делать. Снова и снова, когда Мегуми избегает его, уходит, осторожно отстраняется – хотя между ними же всегда, всегда, всегда есть гребаное расстояние – остается только смотреть ему в спину, с каждым разом ощущая себя все более и более разбитым. С каждым разом ему все отчаяннее и отчаяннее хочется его остановить. Предложить провести время вместе – будь то полеты, гребаные эссе, даже просто молчание рядом, что угодно, чего бы он сам ни захотел. Но Сукуна попросту не знает, как это сделать! Никогда до этого не приходилось. Настолько привык к их взаимодействию, которое выстраивается само собой, интуитивно, что теперь не представляет, как хоть слово сказать, каким образом подступиться, с чего начать, не прозвучав, как какой-то еблан. Почему все оказывается так сложно, когда нужно самому придумать, как их взаимодействие попытаться выстроить?! Кажется, то, насколько они чувствуют друг друга там, на квиддичном поле, во время матчей, когда интуитивно передают друг другу квоффл, летают в одном ритме и забивают гол за голом, полагаясь лишь на взгляды и их синхронизирующиеся инстинкты. Отразилось и на повседневности. А Сукуна даже, черт возьми, не замечал, не понимал. Зато теперь, когда это исчезло – ощущает себя так, будто ему гребаную руку оторвало и фантомные боли вместо того, чтобы уняться, мучают только сильнее и сильнее. Черт. При этом они, вроде как, продолжают общаться. Вроде как, когда Сукуна обращается к Мегуми, здоровается с ним, например – тот вполне ему отвечает. Вроде как, они все также взаимодействуют по время пар, разговаривают, когда это нужно, его лучший друг до сих пор садится рядом с ним – к огромному гребаному облегчению Сукуны, который каждый чертов раз с ужасом ждет, что вот сейчас Мегуми пройдет мимо него и сядет с кем-то еще. Вроде как, они общаются, да. Но этого так чертовски недостаточно. Потому что это общение теперь, не как у друзей, а максимум как у едва знакомых приятелей. Когда Сукуна пытается отследить также изменения в том, как Мегуми с ним разговаривает, как ведет себя, то понимает, что кому-то постороннему может показаться, будто никаких изменений и нет. Но он, боггарт побери, знает лучше. Раз за разом улавливает, что обращенные к нему реплики Мегуми стали куда формальнее; что сам он удерживает между ними дистанцию, тут же почти незаметно чуть отступая, стоит только этой дистанции хоть немного сократиться; что у него, никогда не придумывающего отговорки, сейчас появилась привычка их озвучивать, лишь бы отыскать повод не проводить с Сукуной времени больше, чем должен. Да салазаровы ж василиски! Все это звучит уже как огромный такой повод для ебучего беспокойства! Потому что Мегуми – и вдруг отступает? Генерирует отговорки? Когда такое было вообще?! Даже в то время, когда они терпеть друг друга не могли, никаких формальны формулировок в свой адрес слышать не приходилось. Холод, едкость, отстраненность, сарказм, ехидство – все это да, безусловно, но не формальность. Чем больше Сукуна находит различий между еще совсем недавно и сейчас – тем более сильным, острым, давящим становится его беспокойство. Отчаянно хочется спросить, в чем дело. Что он сделал не так. Потому что причина каждый раз в нем, верно? Ему профессионально удается проебываться, особенно, когда речь заходит о Мегуми, при этом даже не всегда получается отловить сам момент проеба. Вот как сейчас. Где-то же облажался. Но где? Как теперь все, черт возьми, исправить-то?! Если даже не знает, что исправлять! Но для вопроса не хватает то ли смелости, то ли слов, то ли попробуй пойми, чего еще вообще. Хотя Сукуна попросту и не знает, как спросить. Похоже, слишком уж он, сам того совершенно не замечая, успел привыкнуть полагаться на это их интуитивное общение и взаимодействие. А когда наконец заметил, только чувствует себя растерянным, беспомощным, и что за хрень вообще. Вот черт! Из-за всего этого Сукуна со страхом начал выискивать в Мегуми какие-то признаки того, что он злится, или раздражен, или расстроен, обижен, возмущен, да попросту вдруг возненавидел его! Но ничего такого не находит. Хоть какое-то облегчение. Конечно, Мегуми отлично умеет свои эмоции скрывать, но Сукуна знает его годами, наблюдал за ним годами и почти, почти уверен, что смог бы заметить, если бы следы хоть чего-то негативного в нем по отношению к нему самому отслеживались. Но – нет. Ничего подобного. Да, Мегуми выглядит еще более задумчивым и погруженным в себя, чем обычно, но не более того. Еще иногда Сукуна ловит на себе его взгляды, внимательные и пристальные, с чем-то совсем незнакомым и непонятным ему, скрытом на дне радужек. Но от этих взглядов у него дыхание к чертям в трохее стопорится и совсем не плохим образом, а отыскать в них хоть какие-то признаки омерзения-презрения-ненависти не выходит. Хотя Мегуми, конечно, как только увидит, что Сукуна его внимание заметил – тут же хмурится, поджимает губы, отворачивается. Кажется немного раздосадованным, но будто скорее на самого себя, чем на кого-либо еще. Из-за того, что его заметили? Из-за того, что в принципе смотрел? Вопросов становится все больше, но с ответами как-то не складывается. А Сукуна, черт возьми, не понимает. Может быть… Может быть, он все же знает Мегуми не так хорошо, как думал. Может быть, тот все же злится на него, вот только очень, очень, очень хорошо это скрывает, совсем не оставляя возможности эту злость отследить. Мысль подталкивает к горлу тошноту. Все-таки нравится Сукуне думать, что они и впрямь, по-настоящему стали друзьями, и это работает в обе стороны – не только Мегуми знает его, как иногда кажется, лучше, чем он знает самого себя. Но и Сукуна успел кое-что узнать о Мегуми. Может понять, когда ему плохо, когда он зол, когда расстроен, когда у него что-то случилось; в состоянии отследить его как положительные, так и негативные эмоции. Если это не так… То какой из Сукуны в принципе друг-то, а?! Но, сколько ни пытается отыскать и зацепиться за хоть что-нибудь, у него так и нет другого объяснения, кроме того, что он все-таки где-то проебался – а Мегуми, по какой-то причине, вместо того чтобы прямо об этом сказать, молчит и избегает, избегает, избегает. Потому что он точно избегает, сколько ни наблюдал и сколько ни пытался убедить себя, что, может, только кажется – из этого ничего не выходит. Черт возьми. Пока кажется, что расстояние между ними так и продолжает увеличиваться, а вместе с ним увеличивается и беспокойство Сукуны, дорастая до полноценного страха и отчаяния – однажды, глядя в спину Мегуми, вновь от него удаляющуюся. Он наконец не выдерживает. Все-таки дергается вперед – инстинктивно, по наитию и выпаливает прежде, чем успевает струсить и передумать, прежде чем в принципе успевает подумать: – Хэй. Может, полетаем сегодня? Все эти тянувшиеся вечность дни Сукуна пытался придумать, как это озвучить, чтобы по итогу просто интуитивно выпалить. Потому что осознанно у него, наверное, ничего и не вышло бы. Сейчас он понимает, что и впрямь не может вспомнить, когда в последний раз кто-то из них это предложение озвучивал. Кажется, такого не случалось вообще никогда. Вот они сидят в гостиной. Вот пересекаются взглядами. А вот уже на метлах бок о бок рассекают воздух над полем для квиддича. Кажется, будто что-то ломается, что-то важное, хрупкое и ценное, когда Сукуне все-таки приходится это озвучить. Но он отчаянно надеется, что просто кажется. Застывает, не дышит вовсе, приказывает своему грохочущему ебучему сердцу перестать биться – лишь бы не упустить случайно ответ Мегуми. Мегуми, который застывает. Мегуми, который медлит секунду-другую – и на мгновение Сукуна пугается, что он так и уйдет, вовсе не удостоив ответом… Но вот все-таки оборачивается. Но вот глаза его – непроницаемые, совершенно нечитаемые – смотрят прямиком на Сукуну. Но вот из собственного рта против воли вырывается шумный выдох, когда он в эти глаза вмазывается так, будто по нему жахнуло бомбардой – они вообще хоть раз прямо друг на друга смотрели в эти дни дольше секунды? Тут же Сукуна вновь дышать перестает. Ожидая. Ожидая… – Мне еще нужно эссе дописать. Полетай сегодня без меня, ладно? – слышится ровный, лишенный каких-либо оттенков ответ Мегуми. А Сукуна опять – шумным выдохом. Только теперь он ощущается абсолютно обреченным, будто выдох перед тем, как сделать последний шаг – и рухнуть наконец в бездну. В голове мелькает – а какую отговорку Мегуми придумает, если спросить, можно ли тогда к нему присоединиться, а это у него и самого эссе недописанное? Это даже правда, в общем-то. Но нет, Сукуна и без того за последние дни их наслушался, не хочет повторения вот так, после прямого вопроса. – Да. Конечно. Как скажешь, – только как можно равнодушнее и спокойнее отзывается он, заставляя свои губы растянуться в некоем подобии оскала, который почему-то ощущается гребаной открытой раной. Никаким долбаным раствором бадьяна не вылечить. Чего ждал вообще? Что сейчас все вдруг резко станет, как было? Из-за одного долбаного вопроса? Что один долбаный вопрос, который Сукуне наконец удалось заставить себя выдохнуть, да еще с таким огромным гребаным трудом – что-то там исцелит? Когда он даже не понимает, что именно и почему сломано? Ага, звучит охренеть, как правдоподобно. Черт! Заставив себя оторвать взгляд от Мегуми и отвернуться – скольких же долбаных усилий это ему стоит! – Сукуна спешно уходит в противоположную от него сторону. Не уверенный, что, если задержится даже на несколько секунд, ему удастся никак не выказать ту боль, которая царапает изнанку бритвенно-острыми клыками. Без Мегуми ему… Ну, в общем-то, абсолютно нехрен делать. Да, надо бы самому то гребаное эссе дописать, или можно пойти и в одиночестве полетать, еще остается возможность просто пообщаться с другими своими ебланами-однокурсниками, ну, или идиотца-братца отыскать и постебать. Но ни одна из этих идей не вызывает в Сукуне даже искры интереса. Напротив, лишь заставляет брезгливо морщиться. Да, вот такая из него получается невъебеннно самостоятельная и самодостаточная личность. Ага. Ну да. Хоть с Астрономической башни от своей самодостаточности шагай. Поэтому в какой-то момент он ловит себя на том, что просто бесцельно бродит по Хогвартсу, избегая всех и вся. А когда ему на пути кто-нибудь попадается, отпугивает угрожающим взглядом, едва удерживаясь от того, чтобы зарычать, разъяренный просто самим фактом чужого присутствия. Да, Сукуна в ярости. Сукуна разозлен. Сукуна… На самом деле, Сукуна в отчаянии и Сукуне больно, кажется, до слома ребер. Можно пить костерост хоть литрами, а все равно ни черта не срастется. Поэтому ему хочется разозлиться, ему хочется быть в ярости. Сорваться на ком-нибудь, чтобы хоть немного отболело и притихло. Очевидно, сорваться не на Мегуми, потому что с ним, похоже, и без того все проебано, не хватало еще усугублять. А есть там, что усугублять? Ну, как показывает практика – как бы хреново ни было, всегда может стать еще хреновее. По крайней мене, хотя бы изображать злость ему, по всей видимости, удается неплохо – если учесть, как все разбегаются от одного его вида. Это очень даже неплохо – ну хоть что-то неплохо, – потому что видеть Сукуна не хочет никого. Ну, кое-кого конкретного хочет, но это явно очень односторонне желание… в смысле, видеть хочет. Да. Черт. Зато теперь он хотя бы может сказать, что попытался, и… Стало еще хреновее. Вау. Восхитительно. Плюс тысяча баллов проебалзерину. Как и всегда бьешь собственные рекорды долбоебизма, Рёмен. По итогу ему даже разозлиться толково не удается, чтобы ну хоть как-то перекрыть все эти бессмысленные боль и отчаяние. Ну правда, Мегуми всего лишь отказался полетать с ним на метлах, а мозг Сукуны устраивает из этого такую драму и истерику, будто гребаный конец света по меньше мере случился! Но не его вина, что это и ощущается где-то приблизительно так. Вот и что ему делать, а? Может… Может, он и впрямь просто надоел Мегуми? Может, был слишком прилипчивым, может, его было слишком много? Может, мудачизм Сукуны, то и дело прорывающийся даже в отношении него – человека, с которым меньше всего, черт возьми, мудаком хотел бы быть – наконец осточертел ему настолько, что он больше не в состоянии это терпеть? Может, Сукуна умудрился даже невероятное терпение Фушигуро Мегуми заставил наконец лопнуть, а? черт черт черт черт черт Ему хочется хотя бы в какую-нибудь гребаную драку ввязаться, набить кому-нибудь рожу по-маггловски, безо всякой волшебной палочки, исключительно своими долбаными кулаками. Может, и самому от кого-нибудь по роже получить, чтобы физической болью перебить вот эту, внутреннюю, если, конечно, хоть у кого-то сил хватит попасть по нему. Ну вот какого хрена? Сколько бы ни пытался понять, что именно произошло, в какой момент все пошло настолько не так; сколько бы не проматывал в голове одни и те же мысли, зацикленный на них, не в состоянии из этой гребаной рефлексии выбраться – ему так и удалось понять, что именно к этому привело. Так что теперь и остается только в какую-нибудь драку ввязаться, что за нахрен еще делать-то… Делать… Погодите-ка. На этом моменте Сукуна вдруг резко застывает, как долбаным петрификусом огретый, потому что его наконец-то, после всех этих гребаных дней, вдруг осеняет. Вдруг он сращивает. Отследить, в какой именно момент Мегуми принялся его избегать, не так уж и просто, потому что далеко не сразу в принципе стало понятно, что он именно избегает. То есть, нет, Сукуна-то признаки уловил тут же, просто поначалу ведь убеждал самого себя, будто кажется и мерещится. Но сейчас, если он только вспомнит, когда именно эти признаки стали отслеживаться… Черт! На самом-то деле он ведь отлично тот день помнит! Помнит, как пропустил тот ебучей урок зельеварения, на котором они должны были приготовить идиотскую амортенцию. Помнит, как Мегуми, хмурый и мрачный, подетально ему расписывал, почему это такая хреновая идея – учить студентов амортенцию готовить. Да и вообще почему хреновая идея то, что в волшебном мире эта срань в абсолютно свободном доступе. Помнит, как внимательно его слушал, абсолютно пораженный – сам Сукуна до этого ни разу ни о чем таком не задумывался. А должен был! Потому что Мегуми-то был чуть более чем прав абсолютно во всем. Хотя когда он в принципе ошибался? Еще Сукуна помнит, как они добрели до квиддичного поля, помнит, как вдвоем гонялись за снитчем, который он утащил – и был совершенно не удивлен тому, что, как выяснилось очень быстро, из Мегуми получился бы отличный ловец. Но до чего же все-таки хорошо, что он выбрал стать охотником! Конечно, играть с ним в одной команде все равно осталось бы здорово, но взаимодействия между охотником и ловцом было бы куда меньше. Следом за этим Сукуна помнит, как ему паникой скрутило внутренности, когда Мегуми начал падать с метлы, и как сам на чистых инстинктах тут же ломанулся к нему, как подхватил. Потом за это по нему прилетело добродушными насмешками – там до земли оставалось-то всего ничего, можно было такую эпичную драму и не разводить. Хотя он все равно ни о чем не жалеет. Не только потому, что для него это что-то само собой разумеющееся – подчиняться инстинктам, когда они требуют рваться вперед и Мегуми спасать. Но и потому, что в памяти особенно ярко сохранилось то, как они потом лежали там. На квиддичном поле. Сначала просто по-дружески препирались, о чем-то болтали, а затем… затем накрыло особенно острым осознанием того, как Мегуми нависает над ним, опираясь на локти возле лица Сукуны, как они переплетаются конечностями, как солнце путается в темных волосах, вспыхивая нимбом, как мерцают эти яркие и пронзительные глаза, как легко в них проваливаться. А потом… Потом… Потом, они вдруг оказались ближе, и ближе, и ближе, и его к Мегуми потащило по наитию, и сердце билось куда-то в кадык, и в ребра, и в затылок, пытаясь все это разом проломить, и была та доля секунды, пугающе-восхитительная, страшно-предвкушающая доля секунды, когда Сукуне показалось… Когда показалось… О. Кажется, он только что понял, почему предпочитал о том дне не думать, пока искал возможные причины происходящего в последнее время. Ему и сейчас приходится заставить себя резко от продолжения этих мыслей отмахнуться. Точно показалось. Ничего такого в том моменте не было, ничего такого, из-за чего гребаному сердцу Сукуны вообще стоило бы с ума сходить так, как оно тогда сходило. Или так, как сбивается с ритма сейчас, от одного воспоминания. Никаких причин. Абсолютно. Тем более, что уже в следующую секунду Мегуми поднялся, прежде чем что-либо могло произойти – а ничего произойти и не должно было, очевидно, – и как-то очень уж спешно ушел, оставляя немного дезориентированного Сукуну хмуро смотреть себе вслед. Вот тогда-то. После этого, когда он снова столкнулись, впервые и были замечены те самые странности, которые поначалу списывал на да-это-просто-кажется. Но, конечно же, все это не может происходить из-за того самого гребаного момента, который ему наверняка померещился и вообще ничего не значил – пусть и заставил идиотское сердце с ума сходить. Нет, там, в том дне, скрывается и еще кое-что существенное. Потому что Сукуна вспоминает о причине, по которой тот урок зельеварения пропустил. Драка. Он тогда подрался. Вообще-то, пока они шли к квиддичному полю шли, Мегуми спрашивал, из-за чего подрался-то. Ну конечно же спрашивал, будто могло быть иначе – Сукуна отлично знает, какое за этим невозмутимым лицом скрывается огромное сердце, которому совсем не плевать. Так что он наверняка беспокоился, пусть и пытался не подать виду. А когда Сукуна отвечать отказался – Мегуми, тактичный и вежливый, отступил, не стал давить. Вот только… Что, если он узнал сам? Вряд ли специально, потому что не в его привычках вот так что-то вызнавать за спиной. Но случайно вполне мог, все-таки Хогвартс – это просто огромное сборище сплетников, кто-нибудь какой-нибудь слух о том дне мог и пустить. Как ни пытайся всяких шепотков избегать, но это далеко не всегда получается. Так что до него могло что-то долететь о драке… Тут же ужас принимается горечью топить внутренности. Черт! Не то чтобы причина такая уж ужасная, просто Сукуна предпочел бы, чтобы Мегуми не знал. Догадывался, что он с высокой вероятностью разозлиться, или как минимум будет крайне недоволен, а может – и это еще хуже – даже почувствует себя виноватым, если узнает. Потому что подрался-то Сукуна из-за него. О чем не жалеет, вообще-то. По роже получил мудак, который посмел Мегуми грязью поливать, а он, конечно же, молча терпеть такое ни за что не стал бы. Без проблем стерпел бы, если бы оскорбления летели в его собственный адрес, может, даже поржал бы, что какому-то ебанату хватило наглости свой поганый рот открывать. А дальше по настроению – может, проигнорировал бы, а может, вмазал бы. Тут уж кто знает. Но когда кто-то смеет что-то говнить в адрес Мегуми при нем? О, ну так этот человек прямо-таки умоляет проклясть его или разукрасить лицо, организовав ему душещипательную встречу с полом! Для Сукуны это очевидно и иначе не может быть. Вот только самому Мегуми не нравится, когда за него вот заступаются. Он всегда говорит, что в состоянии постоять за себя, если нужно. Но Сукуна не мог просто слушать! Не мог ничего не сделать! В то же время он все-таки отлично осознавал тогда – отлично осознает сейчас, – что Мегуми бы это не понравилось, потому ничего и не стал рассказывать, решив отморозиться и отмазаться. Этот не умеющий принимать заботу и помощь восхитительный придурок наверняка сказал бы – ему плевать на то, что там и кто о нем говорит, а если действительно нужно будет, то и сам может врезать тому, что заслужит. О чем Сукуна, безусловно, знает. Ну конечно может! Вот только он сам не в состоянии оставаться в стороне и отмалчиваться, когда всякие мудаки думают, будто у них есть какое-то долбаное право говорить о Мегуми что-то плохое. Да вообще в его сторону смотреть, если на то пошло! Таким надо прописывать по еблету сразу, чтобы урок сходу выучили и ошибок своим не повторяли, если не хотят, чтобы им прописали еще раз, другой, десятый. Только теперь, после всех этих гребаных дней, до Сукуны наконец-то доходит, что, возможно, Мегуми как раз о причине драки узнал. Возможно, потому и избегает, так странно себя ведет. Хотя это все еще на него не особенно похоже. Обычно он просто подошел бы – и высказал все, что думает о Сукуне и о его методах, эм, решения проблем. Об уровне всратости этих методов, если быть совсем точным. Но это – единственное более-менее рациональное объяснение, которое в голову вообще пришло с тех пор, как Мегуми начал его избегать. Никаких других попросту, черт возьми, не придумывается. А ведь он потратил дохрена времени на то, чтобы их отыскать! Если все действительно так… К горлу подкатывает тошнота при мысли о том, что Мегуми мог помимо этого узнать все, что о нем тогда говорили – Сукуна бы точно не хотел, чтобы он это слышал. Так-то знает, конечно, что он в состоянии с совершенно невозмутимым лицом выслушать вещи и похуже и что его действительно по-настоящему волнует только мнение тех, кто ему важен и дорог. С остальными Мегуми просто нейтрально-вежлив. До тех пор, пока кто-то действительно, по-настоящему не напросится на то, чтобы он за рамки своей вежливости вышел. Все равно Сукуна против того, чтобы он такое слышал. Это просто неправильно. Незаслуженно. Ужасно. Всякие уроды потоки своей грязи должны оборачивать на самих себя, а не на него, находящегося настолько неизмеримо выше них во всех возможных положительных смыслах. Но. Если Мегуми и правда узнал… Тогда Сукуна, вероятно, нужно извиниться – без вероятно. Определенно нужно. У него с извинениями, конечно, все хреново, но сейчас речь идет о том единственном человеке, который стоит того, чтобы через себя переступать в такие моменты. Когда облажался. Он не жалеет о самой драке, если уж честно, и не будет пытаться врать Мегуми не станет на этот счет – и потому, что тот на ложь точно не поведется, наверняка моментально раскусит, и просто потому, что не хочет ему лгать. Но извинения Сукуна все равно задолжал, даже если это ничего не справит – и за то, что не рассказал сразу, и за то, что попросту не в состоянии стоять и молча слушать то, что о его лучшем друге всякие уроды говорят. Сам по себе последний факт, конечно, не то, о чем он может жалеть. Но вот о том, что Мегуми такое не нравится? Определенно жалеет. Все-таки, несмотря на тошноту, несмотря на ужас и першащее в глотке чувство вины – это наконец хотя бы что-то, за что Сукуна может зацепиться, уж после нескольких-то дней абсолютной тоски, безысходности и непонимания происходящего. Теперь у него хотя бы есть цель, какая-то возможность все исправить – попытаться извиниться. Попытаться объясниться. Попытаться. Конечно, причина все еще может быть не в той идиотской драке – что-то до сих пор не стыкуется, это все еще на Мегуми совсем не похоже. Но это все-таки шанс, который он не собирается упускать. Пока Сукуна бродит по Хогвартсу, наконец сконцентрировавшись на чем-то относительно конструктивном – обдумывании своих извинений и объяснений, но не оправданий своего поступка, – то совершенно не замечает, как забредает на поле для квиддича. Ха. Все-таки его подсознание та еще мразь, раз привело именно сюда после недавнего диалога. Если это вообще можно диалогом назвать. А там взгляд Сукуны. Будто по наитию, рефлекторно, без каких-либо усилий; будто притянутая севером стрелка компаса – тут же находит силуэт в небе. Такой знакомый ему, тут же легко узнаваемый силуэт. Он застывает. Дышать почти перестает. Конечно же, Сукуна уйму раз видел Мегуми в небе – как и с земли, так и находясь там вместе с ним. Но, сколько бы раз ни видел, так к этому зрелище по-настоящему и не привык. Возможно, не привыкнет никогда, хотя он и не против, чтобы у него всю гребаную жизнь от этого вида все внутри приятно вздрагивало также, как это происходит сейчас. Потому что Мегуми в небе – это всегда искусство. Это всегда восторг. Это всегда – перехват дыхания. Вот и этот раз исключением не становится. Завороженно застыв, на какое-то время Сукуна моментально забывает обо всем остальном, все долбаные мысли из его головы вышибает. Впервые за эти несколько последних дней рефлексивные, тоскливые, зацикленно-панические переживания выметает из сознания, и он даже перестает помнить о том, насколько все кошмарно. Остается только чистое благоговение. Остается только концентрированный восторг. Летает Мегуми всегда так, будто был для этого рожден. Но в этот раз… В этот раз есть что-то новое в том, как он держится в небе. Это странно, Сукуна не знает, как увиденное объяснить, не думает, что способен отыскать для этого слова. Но где-то там, на уровне все тех же инстинктов, он ощущает в полете Мегуми… грусть? Да, кажется, именно грусть. Невыносимо красивую, искусно выверенную печаль, исходящую откуда-то изнутри, из подреберья, может быть. Как что-то невероятно личное, хрупкое. Но в то же время – светлое. Вроде бы, невозможное сочетание, но по ощущениями это именно оно. Глядя на этот полет, Сукуна сам ответную грусть ощущает, ощущает беспокойство, не понимая, не зная, что в жизни Мегуми такого случилось, если он стал так летать. Но одновременно с этим и его благоговейный восторг лишь усиливается и усиливается. Потому что это правда невероятно красиво. Завораживающе до невозможности не то, что оторвать взгляд, даже пошевелиться. Лишь когда Мегуми начинает спускаться, явно намереваясь уже приземлиться, Сукуну наконец вышвыривает из восторженного ступора, а его закоротивший на увиденном мозг вновь начинает более-менее соображать. К счастью. К сожалению. сложно сказать. Потому что только тогда до него доходит. А ведь Мегуми говорил еще совсем недавно, что ему нужно дописать эссе и не до полетов… Весь благоговейный восторг тут же смазывается горечь и болью. А. Вот оно как. Можно же было просто сказать ему правду, признать, что всего лишь хочет полетать один; все-таки Сукуна не совсем мудак, он бы понял и навязываться не стал. Вообще-то, обычно Мегуми именно так и поступил бы, просто прямо обо всем рассказал бы вместо того, чтобы выдумывать какое-то там эссе. Но сейчас что-то явно идет не так. Возможно… Возможно, это только подтверждает – значит, Сукуна и впрямь был слишком навязчивым, его действительно стало слишком много. Вот Мегуми и решил – если сказать ему правду, он прицепится, увяжется следом, ничего не слушая. Возможно, он попросту не знает, как еще от такого мудака отделаться, если только его не избегая. Возможно, дело и ни в какой не в драке, дело просто… В Сукуне. Просто он проебался уже по факту того, что такой, какой есть. При этом здравая, рациональная часть его сознания понимает, насколько глупы и бессмысленны эти мысли. С каких это пор у Мегуми проблемы с тем, чтобы прямым текстом послать, если действительно хочет послать? С каких-то это пор он выбирает какое-то там избегание, отмазки, вымученные формальные слова вместо обычного их общения? Но горьчащие, болезненные мысли все равно бьются, бьются и бьются о стенку черепа, сколько их ни прогоняй. Бьются о ребра разломанно-сбитым ритмом. Бля. Наверное, лучшее, что сейчас может сделать Сукуна – это развернуться и уйти до того, как Мегуми его заметит. Не хочется и впрямь навязывать или чтобы это выглядело так, будто следил за ним, еще что в том же духе. Потому что, если тот хочет побыть наедине – он может это понять. Принять. Отъебаться. Хотя та грусть, которой фонило от полета Мегуми, все еще продолжает беспокойством за него стелиться по изнанке… Но это все равно ощущается слишком личным, чтобы о таком спрашивать. Нельзя силой пытаться в это влезть. Если Мегуми не хочет ему об этом говорить, то Сукуна, конечно же, никогда не станет своим любопытством ему подреберье ковырять, как ржавым гвоздем. Даже если это любопытство продиктовано исключительно беспокойством о самом Мегуми. Какая, вхера, разница, чем оно продиктовано, если причинит только боль? Конечно, Сукуна готов – хотел бы – быть рядом с ним и поддержать хоть как-то, насколько умеет и способен, если что-то у него все же случилось. Но. Если этого не хочет сам Мегуми. Все, что остается Сукуне – это тихо, незаметно уйти. Выдрать себе к чертям грудину для этого, если нужно – и, черт возьми, уйти. Именно это и собирается уже сделать, начиная разворачиваться… Но, черт, на секунду он забыл, с кем имеет дело. Это ведь Мегуми, который всегда отлавливает его присутствие, стоит только им на орбитах друг друга оказаться. От него не так-то просто незамеченным уйти. Точно также, как и взгляд Сукуны тут же приковывает к нему, в какой бы огромной толпе, на каком бы расстоянии они ни оказались. Это у них срабатывает, похоже, в обе стороны. Так что, не успевает он отвернуться, как уже ловит на себе взгляд Мегуми, который в этот момент как раз спрыгивает с метлы. Где-то здесь Сукуна осознает, что, вероятно, тот заметил его, еще будучи в воздухе, поэтому сбегать… то есть, уходить, в любом случае было уже поздно. Черт. Секунду-другую они просто друг на друга смотрят, застыв на расстоянии. От взгляда Мегуми, внимательного и цепкого, нечитаемого и проницательного у Сукуны очень знакомо сбивается дыхание. Но он заставляет себя вдохнуть – заставляет себя выдохнуть. Заставляет себя, черт возьми, мыслить. Мыслить, следовательно существовать, ага. Это, кажется, какой-то охренеть умный маггловский мыслитель выдал, да? Он слишком много общается с Мегуми, подхватывая от него такое. А хочется общаться еще больше. Как же Сукуна безнадежен. Ладно. Сейчас он просто приветственно кивнет, а затем развернется и уйдет. Не будет навязываться, даже если отчаянно хочется остаться и поговорить, да попросту тихо постоять в стороне и полюбоваться тем, как Мегуми летает, вообще никак больше не отсвечивая, если тот все еще собирается это делать… …но – нет. Если сам Мегуми не хочет, чтобы Сукуна здесь был, то – нельзя. Но вот он уже делает шаг вперед, и еще один, и часть нутра тут же тянется к нему отчаянно, счастливо скулит просто от одной только перспективы оказаться ближе. А другая также отчаянно воет, панически сжимается – а если Мегуми все-таки решит, что Сукуна специально за ним проследил, чтобы теперь опять навязываться?.. Черт! Да какого ж хрена все так сложно-то?! Пока он принимается судорожно обдумывать свои объяснения – хотя он же действительно исключительно случайно здесь оказался, бля! Но насколько правдоподобно это прозвучит? – Мегуми уже останавливается перед ним. Открывает рот, явно готовясь что-то сказать… Но Сукуна, на волне своей паники, его опережает и выпаливает: – Извини. Я не хотел тебе мешать. Но это было очень круто. То, как ты летал. Хотя это всегда круто. Ну, просто объективно, знаешь. А в этот раз было еще круче крутого, – мысленно Сукуна при этом после каждого слова отвешивает себе подзатыльник, понимая, насколько отрывисто и по-еблански звучит, постепенно сбиваясь в какой-то совсем уж бред. Будто вообще разучился связно разговаривать, изъясняться словами-через-рот. Охренеть у него извинения получаются, конечно. Да бля! Мысленно заметив подзатыльники хуком по своему бесполезному ебальнику, наконец Сукуна все же затыкается, даже внутреннюю сторону щеки для этого прикусывает и с нарастающим ужасом ждет, что Мегуми сейчас его пошлет. Но тот лишь сухо хмыкает, отвечая: – Тогда вот тебе мое просто объективное спасибо за такую оценку моих полетов. Из-за чего Сукуна немного оторопело моргает. Потому что это слишком, слишком похоже на обычный беззлобный, шутливый сарказм Мегуми. Потому что мерещится, что у него в глазах что-то отдаленно вспыхивает, одновременно мягкое и абсолютно по-бесовскому нахальное. Потому что в этот момент, на какую-то секунду, ощущение такое, будто он и правда надумал себе странности последних дней, а на самом деле у них все хорошо. Отлично. Охренительно просто. Но секунда проходит. Мгновение моментально испаряется. Взгляд Мегуми вновь становится нечитаемым и закрытым – или, может, таким и был, а Сукуна эту секунду только выдумал, – и он продолжает серьезным тоном, с вдруг появившейся хмурой складкой между бровей: – И ты никогда мне не мешаешь. Эти слова тут же выталкивают Сукуну из его секундного недоверчиво-завороженного ступора, вызванного и предыдущими словами Мегуми, и этой то-ли-промелькнувшей-то-ли-нет вспышкой в его глазах; эфемерным ощущение, будто между ними все в порядке. Потому что новые его слова… Ну, они въебывают под дых мощно, надежно напоминая о том, что нет, нихрена на самом деле не в поорядке, и ему вдруг хочется чуть истерично, с изрядной горечью и уж точно совершенно невесело рассмеяться. Вместо этого из его рта вырывается лишь бесконтрольное, сопровождаемое кривой, ломаной улыбкой: – Ну да. Конечно. Именно поэтому ты избегаешь меня уже несколько дней. Тут же, осознав, что именно ляпнул, Сукуна моментально затыкается и морщится. Черт. Говорить этого он точно не планировал – тем более не планировал говорит это так, словно швыряет в Мегуми какое-то долбаное обвинение. Это точно плохой подход для того, кто, вообще-то, просить прощения собирался. вот же черт черт черт Он опять принимается судорожно обдумывать, что теперь сказать следом и как этот момент исправить – будто и без того уже недостаточно всего, что нужно исправлять! – когда Мегуми уже хмурится, у него в глазах мелькает удивление и непонимание, когда произносит: – Но я не… – и тут же сам себя обрывает. Еще секунда. Другая. В течении которых он выглядит озадаченным, а затем в его глазах наконец появляется осознание. Они распахиваются шире, когда Мегуми выдыхает тихо и сипло, как-то сраженно: – Ох. Я и правда тебя избегал, да? Теперь приходит черед Сукуны удивленно застыть, потому что… Потому что Мегуми выглядит так, будто и впрямь только сейчас это понял. Будто до сих пор абсолютно не замечал того, что делал. Будто до этой секунды даже не задумывался о происходящем и не отслеживать изменения в их общении, может быть, слишком погруженный для этого в себя – именно таким ведь и выглядел все эти дни. – Так ты не понимал… – бессознательно и пораженно выдыхает Сукуна, осознавая эту мысль. Ощущая, как давление, ломавшее ему кости последние несколько дней, становится значительно слабее, позволяет свободнее вдохнуть. Это, конечно, все еще не объясняет происходящего, того, почему Мегуми избегал его в принципе. Но, по крайней мере, раз он этого не осознавал, значит, и не хотел, то от этого знания определенно чуть легче дышится. Лучше уж так, чем если бы все это было специально. Но затем Сукуна замечает, как у него в глазах мелькает вина, и вот это ему уже не нравится совершенно. В чем бы ни была причина, чувствовать себя виноватым ему точно не за что. Ощущается это несправедливо. Поэтому он, прежде чем Мегуми успеет что-либо еще сказать, вновь выпаливает первым: – Что бы это ни было, Мегуми. В чем бы я не проебался, что бы сделал ни так, из-за чего ты меня избегал, даже неосознанно – просто скажи мне, ладно? Я все исправлю. Что угодно, Мегуми. Только скажи. Только выдав это на одном гребаном дыхании, единым отчаянным порывом, Сукуна осознает, что все прошедшие гребаные, похоже на серый, безликий ад дни эти слова копились в нем, рвались из него, жаждали быть наконец сказанными. Это же правда – абсолютная гребаная истина. В чем бы не проебался, он готов все исправить. Что угодно сделать. Только пусть Мегуми объяснит, что исправлять нужно. Только пусть. Прежде, чем передумает. Прежде чем струсит. Сукуна добавляет тише, разломанней: – Если… Если это из-за того, что случилось в тот день, когда вы готовили амортенцию… – А что случилось в тот день? – моментально переспрашивает нахмурившийся Мегуми, и в глазах его мелькает что-то, какая-то искра, совершенно незнакомая, завораживающая. Одновременно с этим он будто весь напрягается, струной вытягивается, подбирается. Начинает выглядеть так, словно ждет, что ему сейчас прилетит ударом под дых. Но вместе с тем будто… Будто, совершенно несвойственно себе самому, и не собирается защищаться. Будто, по каким-то нелепым причинам, готовится возможный удар принять без сопротивления. Это заставляет уже самого непонимающе Сукуну нахмуриться – куда логичнее было бы, если бы Мегуми сам захотел ударить, а не… это. – Я имею в виду свою драку… – осторожно произносит он. – Какую драку? – тут же вновь переспрашивает Мегуми, нахмурившись сильнее и озадаченнее, из-за чего Сукуна мысленно чертыхается. Возможно, как раз этого говорить не стоило. Если Мегуми не понял, о какой драке речь, то, вероятно, дело и не в ней. Так что он, по всей видимости, сам себя сейчас случайно спалил. Ух ты. Проебываться с его проебанным? Да это же тот самый талант Сукуны, который всегда напоминает о себе в самые неподходящие гребаные моменты для этого! Вот как сейчас. Может, кому надо, а? Он с радостью этот талант отдаст и еще приплатит за него. вот же черт черт черт Но, раз уж говорить начал, то теперь поздно отступать. Нужно и продолжить. В любом случае, ему следует обо всем рассказать Мегуми. Это даже хорошо, что никакие идиотские слухи до него все-таки не дошли и Сукуна может рассказать обо всем сам – куда хуже, если бы он услышал это от кого-то еще. Тем более, что уже в следующую секунду в глазах напротив мелькает осознание, так что отступать и придумывать отговорки уже поздно. Хотя Сукуна бы и не стал. Но теперь и возможности для этого нет. – А, эта драка… – выдыхает Мегуми, и, удивительно, но в нем будто что-то расслабляется, уходит часть напряжения и это странное ожидание какого-то удара. Пока Сукуна хмурится, пытаясь понять, что это значит и в чем дело, его взгляд остреет. – Что с этой дракой? – интересуется он, присматриваясь внимательнее и с легким подозрением прищурившись – хотя это все равно лучше, чем когда выглядит так, будто удара ждет. – Насколько я помню, ты так и не рассказал, почему подрался. Ну да. Не рассказал. А Мегуми, очевидно, сам не узнал… Сукуна морщится сильнее от осознания собственного ебланизма. – Я решил, что ты сам обо всем узнал, и поэтому избегаешь меня. Может, злишься, – приходится ворчливо признать, и хмурая складка между бровей Мегуми становится отчетливее, когда он отвечает: – Я бы не стал ничего узнавать у тебя за спиной. Надеялся, ты все-таки сам расскажешь. – Знаю, что не стал бы, – произносит Сукуна тише, ощущая, как что-то внутри почти нежно сжимается – все-таки Мегуми такой Мегуми, и в том, что он не вызвал бы ничего специально, не было ни секунды сомнений. – Но думал, может, ты случайно узнал. Все-таки Хогвартс – это просто сборище сплетников, – закатывает он глаза с бурчащим недовольством. К его восторгу, в ответ у Мегуми чуть дергаются уголки губ, когда он хмыкает: – И любителей устроить тотализаторы на основе этих сплетен. Каким бы тяжелыми и напряженным ни ощущался этот момент – вместе с предыдущими несколькими днями, – но сейчас Сукуна чувствует, как по лицу у него расползается улыбка; кажется, первая его настоящая улыбка за эти проклятые дни. Несколько секунд они смотрят друг на друга с намеком на веселье. Затем Мегуми вновь серьезнеет и хмурится, твердо произнося: – Ты все еще не обязан мне ничего рассказывать. А я все еще не собираюсь ничего узнавать сам. Но я, конечно, хотел бы понять, в чем тут дело, Сукуна, – мягче и осторожнее добавляет он. – Тем более, если ты думаешь, что я буду на тебя злиться. Любой намек на улыбку тут же испаряется. О, ну в этом Сукуна точно конкретно так спалился. Заранее подготовил почву для возможной злости, какой услужливый. Да чтоб его! Но даже сейчас Мегуми все еще оставляет ему шанс промолчать и, зная его характер, действительно примет это без обиды или попыток все равно расспросить. Именно из-за этого понимания с его стороны Сукуна уже попросту не может отмахнуться, ничего не объяснив. Бля. Ладно, все не должно быть совсем уж плохо. Наверное. Теоретически. Да боггарт побери! В любом случае, бегать уже некуда, так что он медленно выдыхает, шумно вдыхает – и, что ж… – Я просто услышал, как эти мудаки говорили о тебе какую-то срань – и не выдержал. Не смог бы никак, Мегуми, даже если бы захотел. А я не хотел. Прости, – произносит Сукуна сипло, сдавленно, твердо решив ни в чем не лгать, и добавляет, вновь поморщившись, зная, что Мегуми всегда ценит правду: – Хотя я не жалею о том, что сделал, и поступил бы так снова, но прекрасно знал, что тебе это не понравится, и поэтому… Ну, поэтому не стал сразу рассказывать. Прости. – Черт, Сукуна, – тихо, чуть шипяще и с намеком на раздражение отвечает на это Мегуми. После чего прикрывает глаза. Можно отчетливо увидеть, как поднимаются и опадают его плечи, когда теперь уже он размеренно вдыхает и выдыхает, явно пытаясь такие новости переварить. Правда, на этот раз сам Сукуна не дышит вовсе, в ожидании ответа. Или, может, скорее приговора. – Мне плевать, кто и что обо мне говорит, – наконец, произносит Мегуми стальным голосом, со сталью в глазах, которые открывает. – А если это нужно, я могу сам за себя постоять… Да. Все это Сукуна знает. Отлично, черт возьми, знает, понимал, что именно такой ответ и услышит, и сам себе неоднократно это повторял. Вот только это ничего не меняет; не меняет того, что он все равно поступил бы так, как поступил; все равно тем мудакам врезал бы – они это заслужили, уроды. Одновременно знает и то, что все-таки виноват перед Мегуми, которому все это не нужно. Но все-таки. Все-таки… – А если бы мы поменялись местами, ты сам смог бы просто пройти мимо, пока какую-то чушь говорили бы обо мне? Тебя бы остановило то, что мне плевать на чужое мнение и что я могу за себя постоять? – не выдержав, тихо спрашивает Сукуна, глядя ему в глазах. Наверное, это немного несправедливо – швырять в ответ такими вопросами. Но, если уж на то пошло, и со стороны Мегуми не совсем справедливо требовать от него, чтобы он оставался в таких ситуациях в стороне и просто бездействовал, притворяясь, будто на него наложили оглушающие чары. Потому что Сукуна отлично знает, уверен, что сам он в стороне не остался бы, не смог. Все еще отлично помнит, каким именно образом Мегуми лишился своего капитанского значка в прошлом году. Да, конечно, виноват тогда был только сам Сукуна, который спровоцировал драку. Нечестно, что расплачивался по итогу не он. А Мегуми, в отличие от него, среагировал не на слова и оскорбления в его адрес, а на то, как ему от мудака прилетело по лицу. Но все же, черт возьми! Мог ведь тогда сдержаться, остаться в стороне! Так-то Сукуна и сам в состоянии ударом на удар ответить, ему не нужно, чтобы за него заступались. Хотя между ними есть и еще одно важное различие – его-то никак не задело то, что Мегуми сорвался и врезал за него, наоборот, от этого было тепло и приятно ровно до тех пор, пока не узнал, какова расплата. Вот тогда стало тошно и виновато. Но сейчас суть не в том. В ответ Мегуми моргает раз, моргает второй. Затем закатывает глаза и хмыкает недовольно. – Очень по-слизерински швыряет в меня этим. Но оспорить я не могу, да, – ворчливо и беззлобно признает он, а Сукуна ощущает, как давление на ребра становится еще чуть меньше. По крайней мере, Мегуми на него не злится. По крайней мере он, ну… Не испортил все еще сильнее или типа того, ага. Его талант проебывать проебанное, похоже, в этом раз решил держаться в стороне. – Но я все еще против того, чтобы ты ввязывался в драки всего лишь из-за чужих слов в мой адрес, Сукуна, – добавляет Мегуми тверже, и Сукуна ворчит виновато в ответ: – Не могу ничего обещать. Потому что, хоть он и осознает, что может такими словами все усугубить – правда не может, а лгать Мегуми точно не хочет. Еще секунду-другую тот сверлит его внимательным, острым взглядом, а затем наконец хмыкает и только качает головой со словами: – Вот же придурок. Но когда Мегуми называет его придурком, да еще и делает это вот так, как сейчас, совсем чуть-чуть раздраженно и абсолютно беззлобно, почти мягко – это ощущается величайшим гребаным комплиментом в мире. По губам против воли вновь расплывается улыбка. На мгновение кажется, что все хорошо. На мгновение создается впечатление, что у них все так же, как раньше. На мгновение Сукуна забывает о последних нескольких днях, залипая на почти неуловимо смягчившихся радужках Мегуми… …но затем он все-таки вспоминает. Вспоминает, черт возьми. Вспоминает о том, что, может, с идиотской дракой они и разобрались без серьезных неприятных последствий, но, раз Мегуми о причинах не знал, то она не была источником того серого безликого ада, который пришлось до нынешнего момента проживать. С радостью Сукуна вовсе об этом забыл бы. Но что, если завтра все вернется опять к тому же и Мегуми вновь примется его избегать? Может быть, даже вновь этого не замечая. Нет уж. Нет. К такому Сукуна не готов точно! Он попросту не в состоянии продолжать существовать в своем личном аду, в мире, где Мегуми его избегает. А значит, раз уж они начали разбирать полеты – фигуральные – и проебы – одного из них, потому что это всегда только один из них, кое-кто очень конкретный, – то нужно продолжить и разобраться уже со всем. Поэтому, хотя ему меньше всего хочется прерывать этот момент, когда иллюзорно кажется, будто у них все хорошо, Сукуна все же спрашивает сипло: – Но если дело было не в драке, тогда в чем? Почему ты меня избегал? После его слов момент тут же рушится, когда Мегуми, только-только по-настоящему начавший расслабляться, опять весь закрывается, напрягается, вытягивается ожидающей удара струной. Почему? Откуда это ожидание удара? Да будто Сукуна способен его ударить! Ну, точно не способен физически и не способен осознанно. А вот неосознанного… Вот здесь, к сожалению, не может ничего также уверенно утверждать. Это реакция почти, почти заставляет его пожалеть о том, что опять об такую тему заговорил, но это все-таки нужно сделать, будто он и ненавидит становиться источником напряжения Мегуми. Поэтому, мысленно чертыхнувшись, ему остается спешно продолжить, в сущности, повторяя то, что уже произносил раньше: – Просто скажи мне, Мегуми, где я проебался. Что сделал не так? Я все исправлю. Только… – Откуда эта уверенность, что обязательно ты проебался? Может быть, проебался на самом деле я? – перебив его, спрашивает Мегуми редким для него грубоватым, жестким голосом, пока в глазах у него контрастно, бок о бок следуют сталь и намек на непонятную уязвимость. А Сукуна из-за этого раз-другой оторопело, удивленно моргает, а затем фыркает наполовину весело, наполовину с горечью. Ему это кажется настолько очевидным, что такого вопроса и не ждал. – Потому что это всегда я, Мегуми, – отвечает он просто, криво ухмыльнувшись. – Это всегда я проебываюсь, всегда я лажаю. Случайности, которые стали совпадением и переросли в закономерность. Я уверен, ты не можешь сделать ничего, что для меня могло бы стать твоим проебом. Потому что оно так и есть. Потому что это всегда. Всегда. Всегда, черт возьми – Сукуна. Каждый раз, когда между ними что-то идет не так и это приводит к ссорам, даже тот факт, что поначалу у них не ладилось и они были едва не врагами – вина неизменно лежала на нем самом. Так что тут уже очевидно, чего следует ждать, кто должен быть виноват, если опять что-то идет не так. Помимо этого, он еще и уверен – Мегуми не просто не способен проебаться, он еще и может сделать что угодно, буквально что угодно. Но это никогда не станет проебом для самого Сукуны. – Может быть, ты меня недооцениваешь, – тихо произносит Мегуми, и опять в его глазах появляется это странное ожидание удара, еще и подкрепленное виной. Как Сукуна уверен – абсолютно необоснованной. – Мегуми, я… – пытается он, шумно выдыхает, пытается снова с кривой улыбкой, не в состоянии эту чертову вину выдержать. – Когда я говорю, что ты не можешь сделать ничего, что стало бы для меня проебом, то именно это имею в виду. Если вдруг выясниться, что ты кого-то убил, у меня будет только три вопроса: нужно ли помочь тебе спрятать труп, нужно ли тебе алиби и нужно ли мне взять твою вину на себя. При положительном ответе на любой из них – я в деле. Только в случае третьего варианта смею надеяться, что ты будешь иногда приходить и навещать меня в Азкабане. Но если нет… Так тому и быть. Я все равно ни о чем не пожалею. Несколько секунд Мегуми просто недоверчиво смотрит на него, будто пытаясь понять, насколько это было сейчас серьезно сейчас. А Сукуна, несмотря на шутливый тон – серьезен полностью, от первого до последнего слов. Видимо, это все-таки улавливается, потому что Мегуми безнадежно качает головой и вздыхает: – Я уже упоминал, что ты придурок? – Было дело. Несколько реплик назад. Но я только рад повторению, – веселеет Сукуна, и у Мегуми дергаются уголки губ, но он все же смотрит с преувеличенной строгостью, когда спрашивает: – А как насчет вопроса о том, почему я кого-то убил? – Во-первых, зная тебя, я уверен, что у тебя будут серьезные, обоснованные причины, – серьезно отвечает Сукуна, действительно так считая, но, улыбнувшись, он продолжает более легкомысленно и дразняще, хотя все еще полностью серьезен в своих заявлениях: – А во-вторых, знаешь, что? Мне плевать, будут у тебя причины или нет. Это ты. Я поддержу тебя и помогу в любом случае. Чтобы ты ни сделал. Взгляд Мегуми становится каким-то совсем беспомощным, грустным и очень теплым. А Сукуна осторожнее, тише продолжает, не дожидаясь ответа: – Ты же знаешь, что можешь рассказать мне что угодно, ладно? Ты не обязан – но ты можешь. И я все еще уверен, что это я в чем-то облажался. Ты просто не сумел бы проебаться. Только не со мной. Хотя я считаю, что ни с кем в принципе, но тем более со мной. Произносит он это абсолютно искренне, подразумевая каждое слово. Глаза Мегуми в ответ на эти слова одновременно смягчаются – и будто разбиваются, и вины в них почему-то становится лишь больше и больше, и Сукуна, черт возьми, не понимает. – Если я действительно ни в чем не виноват… Может, у тебя случилось что-то плохое? – тихо спрашивает он, потому что, если дело действительно не в его собственном проебе, то это единственное объяснение, которое у него осталось. – Я… Я могу что-то сделать? Как-то помочь? Скажи, что да. Хоть чем-то. Потому что я не думаю, что выдержу даже еще один день без тебя. Это выходит слишком уж расколото-искренне, слишком уязвимо. Это правда настолько, что страшно от того, как последними словами попадает рикошетом по нему самому. Но если перед кем-то Сукуна и готов себя уязвимым перед кем-то показать. То только перед Мегуми. Который смотрит тепло и все еще почему-то виновато, когда хрипло спрашивает в ответ: – Откуда в тебе такая вера в меня? – а Сукуна отчетливо видит, как и в нем мелькает ответная уязвимость, в его ярких радужках, в его тихом, немного севшем голосе. – Почему ты скорее подумаешь, что сам облажался или что у меня случилось что-то плохое, но даже не допускаешь, что я сам сделал что-то плохое и облажался? – Потому что я знаю тебя, – просто произносит Сукуна. – И я не говорю, что ты не можешь облажаться, – справедливости ради добавляет он. – Потому что ты все-таки реальный человек, а не робот. И каким бы честным, правильным и прекрасным ты ни был – у тебя элементарно есть чертово право облажаться. Просто еще я уверен, что твое «облажался» будет понятным и логичным, наверняка у этого будут вполне обоснованные причины, и точно ничего по-настоящему плохого ты никогда ни за что не сделал бы. А уж тем более твое «облажался» никогда не сравниться с моими проебами. Даже не пытайся конкурировать, Фушигуро, – с притворной строгостью припечатывает Сукуна. – По части проебов ты точно до меня никогда до меня не дотянешься. Это единственное, в чем я всегда буду у тебя побеждать, – напоследок фыркает он наполовину весело, наполовину всерьез. Последние фразы, вроде как, шутка, призванная немного смягчить атмосферу. Но в то же время – чертова правда. Увы. В ответ Мегуми фыркает – сухо, невесело, но все же фыркает, что Сукуна уже считает гребаной победой. Небольшие успехи все еще остаются успехами. Правда, он тут же серьезнеет. Проводит рукой по волосам редким для него нервным, неуверенным движением, шумно выдыхает – а затем наконец произносит: – Ничего не случилось, на самом деле. Я просто… Кое-что осознал. Это не то, что я мог контролировать или остановить. Может, если бы понял раньше, что происходит… Но и тогда вряд ли. А теперь уже слишком поздно и мне нужно было время. – Это что-то плохое? – осторожно спрашивает Сукуна. Секунду-другую Мегуми смотрит на него внимательным, каким-то совершенно нечитаемым, незнакомым взглядом, который все равно так приятно ощущать, направленным на себя. Наконец он вновь шумно выдыхает и отвечает со смесью тоски и тепла: – Нет, не плохое. Просто я совсем это не ожидал и меня… Выбило из колеи. Но сейчас, если подумать об этом… – а затем, вдруг, совершенно неожиданно, но его взгляд смягчается, проясняется. В нем мелькает та грусть, которую Сукуна видел в его полете – и все же это светлая, не ощущающаяся плохой грусть, а уголки его губ вздрагивают в такой же немного грустной, но светлой, искренней улыбке, от которой дурное сердце запинается, когда Мегуми продолжает: – Это хорошее. Прекрасное, даже если болезненное. Я бы ни на что это не променял. О. Сукуна удивленно моргает. Он… Не понимает. Не понимает даже близко. Не может представить себе, о чем идет речь, что за осознание могло так повлиять. Еще ему не нравится вот эта часть про болезненно – Сукуна все отдал бы, чтобы Мегуми не было больно, никогда и ни за что. С радостью его боль себе забрал бы. Но все же он и впрямь не выглядит так, будто это что-то плохое, и из-за этого давление на ребра становится еще немного меньше. – Если ты так говоришь, – тихо произносит Сукуна. Он не собирается допытываться, не собирается любопытствовать. Если Мегуми захочет сказать, то сам скажет, а Сукуна уж точно не собирается на него давить. Ему явно не просто это даже просто упоминать вот в таких, ничего не конкретизирующих фразах, а причинить ему только еще больше боли своими расспросами точно целью не стоит. Пусть и хочется вновь повторить, что Мегуми может рассказать ему все. Буквально все… – Думаю, я расскажу тебе. Однажды, – будто прочитав мысли Сукуны, тихо произносит он. – Но мне кажется, ни я, ни ты, пока что к этому разговору не готовы. Это… Сбивает с толку только еще сильнее, вообще, оставляя еще более растерянным, но Сукуна доверяет ему больше, чем самому себе. Если Мегуми так говорит – значит, так оно и есть. Поэтому он просто кивает. Но затем внутренности ему опять сжимает беспокойством, почти паническим страхом, потому что кое-что важное они так напрямую и не прояснили. Остается только спросить максимально небрежно, пусть и зная, что абсолютно в этом проваливается: – Значит, больше не собираешься избегать меня, Мегуми? – Не дождешься, Сукуна, – отвечает Мегуми одновременно мягко и уверенно. Лишь после этого давление на ребра Сукуны исчезает полностью, позволяя ему, впервые за последние дни, наконец полноценно вдохнуть. А затем губы Мегуми вдруг растягивают в очень знакомой, короткой ухмылке, в глазах его вспыхивает что-то ласково-бесовское, когда он вздергивает бровь и интересуется: – Полетаем? А Сукуне, у которого сердечный ритм сбивается и дыхание стопорится от этой ухмылки, от этого взгляда, от всего Мегуми Мегуми Мегуми – требуется секунда-другая, чтобы отыскать связь с реальностью, осознать услышанное и ухмыльнуться в ответ, ощущая, как внутри начинает клубиться счастье. – Определенно. После этого Сукуна призывает свою метлу, а затем они с Мегуми взмывают в небо, бок о бок, наконец позволяя ощутить… …как все вновь становится правильно.