Музыка за стеной

... Нет, не хочу и не могу Остаток дней тоске служить, Без глаз твоих, без рук, без губ, Зачем теперь на свете жить?! Прощай, любовь, враги, друзья, Прощай навек весь мир, а я Забуду все и закричу: «Жить не хочу, жить не хочу!»

Он не хотел просыпаться. С некоторых пор пробуждение превратилось для него в пытку. Медленное всплытие из темных глубин сновидений приравнивалось теперь к восхождению на Голгофу. Он НЕ ХОТЕЛ возвращаться к реальности. Для чего нужна реальность, в которой пустует половина кровати, ставшей слишком большой для него одного? Реальность, в которой любимые умирают по вине близких друзей... Он застонал и уткнулся лицом в подушку. Едва уловимый запах духов (ЕЁ духов) вызвал настоящую агонию, заставив сердце мучительно сжаться. Боль, поселившаяся в самом центре его существа, не оставляла его даже во сне, ведь сны тоже были наполнены ею. Но он был готов мириться с этим, лишь бы видеть ее, видеть хотя бы в своих печальных грезах... Он открыл глаза и первой вещью, на которую упал его страдающий взгляд, была ее сумка, небрежно брошенная на стул, словно хозяйка отлучилась на минуту и вот-вот вернется... Да только это было неправдой – она не вернется никогда. НИКОГДА. Какое холодное, пустое слово... совсем как его дом, где больше не слышны ее шаги, не звенит ее смех. За стеной у соседей громко играла музыка. Каждое слово знакомой песни щемящей болью отзывалось в груди: … And I love you, I swear it’s true, I cannot live without you! Goodbye, my lover, goodbye, my friend, You have been a one for me… Он повернул голову и посмотрел на электронные часы у изголовья кровати. Этот будильник тоже купила она, ей нравилось, что, помимо точного времени, новомодное приспособление также показывает дату. «На тот случай, если после трудной ночи ты забудешь, какой сегодня день,» сказала она, заливаясь своим грудным смехом, который он так любил слушать, а потом заглушать поцелуями... На квадратном табло часов мягко светились цифры. Ровно месяц со дня смерти Эмбер. Уилсон снова закрыл глаза, которые уже горели от подступающих слез. Этот месяц, полный боли и черного отчаяния, показался ему бесконечным. И Уилсону стало страшно при мысли о том, что таких месяцев у него будет еще много, очень много. Возможно, вся его жизнь превратится в череду мучительных дней и ночей... Уилсон сжал кулаки с такой силой, что на коже остались глубокие следы от ногтей. Боли он не почувствовал. Кажется, его восприятие перешло на какой-то иной, ранее неведомый ему уровень. В мире не осталось ничего, кроме пустоты, наполненной глухим отчаянием. Отчаяние это напоминало низкие свинцовые тучи, что предвещают приближение разрушительного цунами… Трость со стуком упала на пол. Стараясь не потревожить больную ногу, Хаус наклонился было, однако Катнер его опередил. Врач бросил на своего услужливого коллегу насмешливый взгляд, но сказать ничего не успел, поскольку в дверях кабинета появилась Кадди. - Хаус, я ведь просила тебя зайти ко мне. Ты еще не забыл, что я администратор этого госпиталя? - А ты не забыла, что я несчастный инвалид, которому каждое движение доставляет невыносимые страдания? – с уморительным подвыванием в голосе спросил Хаус. - После всех проглоченных тобой таблеток, страдания, я полагаю, немного поутихли. – Лиза уселась напротив Хауса, изящно скрестив свои длинные ноги. Потом повернулась к притихшей команде. -Я могу поговорить с вашим шефом наедине? Прошу меня простить. Тауб, Катнер и Тринадцатая послушно удалились. Кадди вновь посмотрела на Хауса, невозмутимо жующего попкорн. - Ты звонил Уилсону? – спросила она без обиняков. Хаус продолжал смотреть на нее с тем же невозмутимым видом, однако Кадди успела подметить, как изменилось выражение его глаз. Что она прочла в их синей глубине – тоску? Печаль? Сказать наверняка было невозможно. Повисла пауза. - Нет, - ответил, наконец, Хаус. Затем встал и направился к двери, давая понять, что разговор окончен. - Хаус! Вернись, я еще не все сказала! - Зато я все сказал. А теперь я вынужден откланяться, видишь ли, мне надо срочно спасти парочку жизней. И Хаус удалился, оставив Лизу Кадди одну в пустом офисе. Она со вздохом покачала головой. В принципе, чего еще она могла ожидать? Что Хаус со слезами на глазах поведает ей о том, как тяжело у него на душе и как сильно ему не хватает друга? Ее беспокоил Хаус, но гораздо сильнее она тревожилась за Уилсона. Вот уже несколько дней он не отвечал на звонки. Неизменный автоответчик на домашнем, мобильный, разумеется, отключен. Кадди потянулась к телефону на столе Хауса, чтобы еще раз попробовать дозвониться до Уилсона. Она задумалась на мгновение, а затем нажала на кнопку последнего вызова. На экране высветился знакомый номер. Кадди улыбнулась - Хаус звонил своему другу сегодня в девять. И, вероятно, не один раз. Она знала, что разговор не состоялся, но все-таки на душе у нее немного полегчало. Немного. Уилсон заставил себя встать. Он собирался даже приготовить себе завтрак, но ограничился тем, что выпил чашку вчерашнего кофе. От нестерпимой горечи на глаза навернулись слезы. Он вытер их кончиками пальцев, приказывая себе успокоиться, ведь он только и делает, что плачет. На первой (и, как оказалось, последней) встрече с психоаналитиком, тот посоветовал Уилсону убрать из квартиры все, что напоминает об утрате, активно общаться с людьми и максимально занять свое свободное время. Уилсон не выполнил ни одного предписания. Более того, он отменил все свои последующие визиты к врачу. И остался наедине со своим горем. Но он все-таки попытался бороться, понимая, что состояние глубокой депрессии, накрывшее его с головой, ни к чему хорошему не приведет. Он принуждал себя заниматься повседневными делами, хотя чаще всего ничего не доводил до конца. Он без аппетита съедал то, что готовила ему сердобольная домработница, выходил за покупками (обычно возвращаясь с пустыми руками), читал (держал в руках раскрытую книгу, не видя строк), смотрел телевизор (бесконечно и бессмысленно перескакивая с канала на канал)… Он не мог заставить себя делать лишь одно – отвечать на телефонные звонки. Ему было невыносимо тяжело слышать полные сочувствия голоса коллег, отвечать на вопросы о самочувствии… И еще он боялся. Боялся, что ему позвонит Хаус. Теперь Хаус, Эмбер и ее смерть были неразрывно связаны между собой, стали одним целым. Уилсон ничего не мог с собой поделать, мысли об этом не оставляли его ни на секунду, сухим комом стояли в горле, не давали дышать… Его телефон уже несколько дней мигал красной лампочкой, напоминая, что на автоответчике накопилось порядочно сообщений. Он стоял перед телефонным столиком, глядя на красный сигнальный маячок, борясь с самим собой. Затем неуверенно поднял руку, ставшую вдруг очень тяжелой, и нажал на кнопку прослушивания… - Уилсон! – (Кадди, это ее голос, чуть звенящий от скрытого волнения), - Если ты дома, ответь, пожалуйста! Я знаю, что ты отменил визиты к мистеру Хиггинсу, психотерапевту. Мне очень больно за тебя, и я просто хочу помочь, понимаешь? Я снова запишу тебя на прием, приходи, очень прошу! Я с тобой, держись, хорошо? – Щелчок. Все. - Доктор Уилсон! – (это Кэмерон, на грани слез), - Если вам нужно поговорить с кем-то, кто сам прошел через весь этот ад, звоните мне в любое время. Я... я понимаю, что с вами сейчас происходит. Крепитесь, мы думаем о вас, – Конец сообщению. Милая Кэмерон, чем ты можешь мне помочь? - Доктор Уилсон, это Чейз, - (разве можно не узнать этот характерный акцент?) – Я хочу просто сказать вам, что вы можете на меня рассчитывать. Поверьте мне, у меня слишком большой опыт потери близких людей... (пауза, прерывистый вздох). Не сдавайтесь, доктор Уилсон. Четвертое сообщение – от Формана. - Я искренне сочувствую вам. Если вам понадобится помощь, вы знаете, где меня найти. До свидания, доктор Уилсон, мы все ждем вашего возвращения. Снова щелчок. - Уилсон, я... Уилсон поспешно выключил запись. Сердце билось так, словно собиралось выскочить из груди. Этот холодный, язвительный голос мог принадлежать только одному человеку. Но Уилсон был не в состоянии выслушивать своего друга (друга ли?). Нет, только не это… не сейчас… Ему и без того тяжело (ха-ха, тяжело! С таким же успехом можно сказать, что в Антарктиде «чуть-чуть холодно») Музыка в соседней квартире не умолкала, медленный блюз тянулся до бесконечности... Нажатие кнопки – и все сообщения, включая так и не прослушанный message Хауса, канули в небытие. А Уилсон, бледный, с потухшим, странно задерживающимся взглядом, возобновил погружение в собственное небытие…