Музыка за стеной

- Так ты пойдешь к нему или нет? Долго ты собираешься играть со мной в прятки? Хаус, я знаю что ты здесь! – Кадди безуспешно пыталась открыть дверь пятой смотровой, запертой на ключ, да, кажется, еще и припертой изнутри чем-то тяжелым. - Продолжай говорить, дорогая, страсть в твоем голосе заставляет мое тело трепетать, - глумливо отозвался Хаус, устроившийся на свободной кровати. Но, откровенно говоря, он и сам чувствовал себя как-то… странно. Неуютно. Затянувшееся молчание Уилсона беспокоило его ничуть не меньше, чем Кадди, Кэмерон и всех остальных. Возможно, даже больше. Разумеется, признаться в этом он не мог, но суть-то заключалась в другом. Джеймс Уилсон, его друг, ЕДИНСТВЕННЫЙ друг, просто-напросто исчез с его горизонта. А уж мысль о том, что Уилсон исчез не просто так, а испытывая ненависть к нему, просто изводила Хауса. Ненависть, горе, одиночество - убийственный коктейль, ему ли не знать. Хаус полежал еще несколько минут, уставившись в потолок, слушая гневные речи Лизы Кадди по ту стороны двери… Дверь распахнулась совершенно неожиданно, Кадди едва успела отскочить. Хаус смерил ее взглядом, неопределенно хмыкнул, и двинулся в неизвестном направлении. - Предупреждаю – выкинь из головы мыслишки о преследовании, - бросил он через плечо своей оторопевшей начальнице, - И сделай лицо попроще – я пойду к нему. Мне все рано пора одолжить у Уилсона немного наличности. Кадди смотрела вслед удаляющемуся Хаусу, растерянная, сбитая с толку, но губы уже были готовы сложиться в улыбку. Уилсон извлек из ящика стола тяжелый сверток, несколько мгновений просто смотрел на него, словно стараясь понять, что это. Пересохшее горло сжалось, лоб покрылся испариной. Негнущимися пальцами он развернул кусок плотной ткани. Тускло блеснули металлические грани, со стуком выпала коробка с патронами. Он купил этот «магнум» несколько лет назад, после того как в его квартиру забрались грабители. Он с присущей ему добросовестностью посещал тир, научился стрелять довольно прилично. Само наличие оружия в доме создавало некое ощущение безопасности, хотя Уилсон прекрасно понимал, что не сможет убить человека. Одно дело палить по картонным мишеням, и совсем другое – выстрелом отнять у кого-то жизнь. Но, в конце концов, и этот пистолет на что-нибудь сгодится, разве нет? Уилсон издал хриплый смешок, странно прозвучавший в пустой, тихой квартире (не считая, конечно, непрекращающегося музыкального потока за стеной). Что ж, из любой ситуации всегда можно найти выход. Для него лучший выход – близкое знакомство с новеньким «магнумом». Он ведь вправе распоряжаться собственной жизнью?! Им вдруг овладело чувство отрешенного спокойствия. Скоро все кончится и он, наконец, сможет отдохнуть. Уилсон выложил на стол пистолет, патроны и принялся за дело. Хаус громко выругался, отнюдь не заботясь о том, что его услышат. Двигатель заглох совершенно неожиданно и в самом неподходящем месте. До дома Уилсона, к счастью, было уже не так далеко. Но это с точки зрения человека, уверенно стоящего на обеих совершенно здоровых ногах. Хаус под эту категорию, увы, не подходил. Оставив свой байк на углу возле супермаркета, Хаус пошел в сторону сквера, больше обычного припадая на больную ногу. Он злился на себя, на сломавшийся мотоцикл, на Кадди, он злился на Уилсона. Однако злость и раздражение лишь маскировали снедавшую его тревогу, которая становилась все невыносимее по мере приближения к дому номер 376, на Энджелс-стрит (Черт, улица Ангелов! Разумеется, где же еще жить Джеймсу Уилсону!) Хаус обнаружил, что даже сарказм не в состоянии избавить его от страха. Да, он и в самом деле боялся. Величайший скептик, подвергающий сомнению даже очевидное, он был склонен в то утро поверить в предчувствие. А предчувствие подсказывало, что ему надо поторопиться. Что он и делал, несмотря на боль, вгрызавшуюся в ногу (и это после четырех таблеток!). Хаус пересек скверик, трость оставила глубокие следы в мягком дерне газона. Вот появился знакомый дом, старинный особняк, украшенный лепниной. Взгляд привычно остановился на втором справа окне третьего этажа, пятно солнечного света задрожало на стекле... С трудом поднявшись по каменным ступеням крыльца, Хаус толкнул тростью массивную деревянную дверь, прошел мимо консьержа, даже не взглянув в его сторону. Впрочем, последний знал эксцентричного врача с тех пор, как сюда переехал Джеймс Уилсон, так что нисколько не удивился. Лифт не работал (!!!!) и Хаусу пришлось карабкаться по гладким, довольно крутым ступенькам. Еще один пролет... и еще... Капельки пота, выступившие на лбу и висках, нога, выражающая отчаянный протест, не менее отчаянный сумбур в голове... Достигнув, наконец, цели, он прислонился к стене, переводя дыхание и закрыв глаза. Заветная дверь была прямо перед ним, добротная, мореного дуба, спокойного коричневого цвета. Сколько раз он стучал в эту дверь? Сколько тысяч раз она гостеприимно распахивалась перед ним, а на пороге его ждал Уилсон, добродушный, улыбчивый, «плюшевый» Уилсон, готовый всегда, в любое время дня и ночи, принять, успокоить, выслушать его… Только сейчас Хаус понял (черт, да его прямо озарило!), что эта дружба дорогого стоит. Кто еще, кроме Джеймса Уилсона, способен терпеливо выносить день за днем все его сюрреалистические выверты? И вот теперь между ними встала преграда попрочнее дубовой входной двери. Призрак Эмбер, Беспощадной Стервы (кто сказал, что об умерших – либо хорошо, либо ничего? Чушь!), которую, тем не менее, Уилсон любил ( и, если уж резать по живому – Хаусу она тоже была небезразлична). Чувство Уилсона оказалось настолько глубоким, что теперь, после смерти Эмбер, он мог бесповоротно исчезнуть из жизни Хауса… Вслед за этой мыслью пришла другая… нелепая, но тем не менее вероятная… более чем вероятная… Уилсон, не отвечающий на звонки, запершийся в четырех стенах… этот новый Уилсон вполне мог исчезнуть из жизни ВООБЩЕ. Игнорируя ледяное покалывание в руках и спине (его прошиб холодный пот), Хаус вплотную приблизился к двери. Музыка, которую он теперь ясно слышал, доносилась из соседней квартиры. Какой-то молодчик что-то пискляво напевал под довольно жалкий аккомпанемент. Хаус поморщился, словно от зубной боли. Он не стал стучать (нет, сэр, ни в коем разе!). Какой смысл проситься в дом к человеку, решительно прервавшим связь с внешним миром вообще (и с доктором Грегори Хаусом в частности)? Ясный, аналитический ум Хауса работал, как идеально подогнанный механизм, несмотря на волнение. Дело в том, что он ЗНАЛ, как проникнуть в квартиру без стука, звона и ненужной суеты. Хаус запустил руку в керамическую вазу, стоявшую справа от двери, несколько секунд сосредоточенно рылся в мелком гравии, пока не нащупал холодный гладкий кусочек металла. В высшей степени странная привычка Уилсона хранить запасной ключ в цветочном горшке всегда раздражала Хауса. Но только не сегодня. Уилсон и не подозревал, что в квартире он уже не один. Откровенно говоря, с того момента, как он взял в руки пистолет, он словно очутился в неком звуконепроницаемом коконе. Внешний мир отодвинулся куда-то далеко… очень далеко. Осталась лишь тишина, глухая боль и ощущение смертоносной тяжести оружия в руке. Мыслей не было… лишь смутные образы, мелькающие в его измученном мозгу. Скоро, совсем скоро все кончится. Ему больше никогда не придется просыпаться в пустой квартире и вспоминать… вспоминать… Пальцы импульсивно сжались на рифленой рукоятке «магнума». Вот оно, спасение от одиночества и страха, чудесное лекарство от печали. Нужно только поднять руку и прижать холодный ствол к виску. Все так просто. Уилсон медленно закрыл глаза, слезы оставили блестящие дорожки на щеках. Он не сознавал, что плачет. Он уходил все дальше и дальше из этого мира, где ничто больше не имело смысла. В полутемной прихожей пахло корицей. Хаус осторожно прикрыл за собой дверь, стараясь не шуметь. Его насторожила почти абсолютная тишина. «Почти абсолютная», потому что неугомонные идиоты за стеной продолжали эксплуатировать свою стереосистему, скармливая ей все новые и новые диски дерьмовой музыки. Немудрено, если у Уилсона малость съехала крыша - в такой-то обстановке. В гостиной не было ни души, в спальне Хаус обнаружил лишь неубранную постель и столь нехарактерный для Уилсона беспорядок. К тому же комнату наводняли разнообразные вещи, явно принадлежавшие покойной Эмбер. Шарф, сумка, заколки, полупустой флакон духов, ее фотография на ночном столике... Да, картина вырисовывалась, мягко говоря, невеселая. К тому же самого Уилсона пока нигде не было видно. Хаус подошел к двери кабинета, стараясь ступать бесшумно (а попробуйте-ка ходить на цыпочках, хромая и опираясь на трость!!), заглянул в полутемную комнату. Полутемную, потому что единственное окно было задернуто двойными шторами. А возле окна, спиной к Хаусу, стоял Джеймс Уилсон. Сердце Грегори Хауса, закаленное, не раз и не два испытанное на прочность, вдруг беспомощно сжалось и задрожало, как комочек желе, с той лишь разницей, что чертово желе не способно испытывать боль, не способно тосковать и скучать по другу... - Уилсон! – негромко позвал Хаус, разрывая плотную, почти осязаемую ткань тишины. Плечи Уилсона чуть заметно дрогнули и он медленно обернулся. Глаза Хауса с фотографической четкостью зафиксировали бледное, осунувшееся лицо друга, совершенно отсутствующий взгляд… Уилсон смотрел на него… СКВОЗЬ него. Уилсон молчал. А в руках у Уилсона был пистолет.