Музыка за стеной

Катнер просунул голову в дверной проем. - Я проверил кровь на токсины, все чисто, - доложил он, протягивая Форману файловую папку. - Ясно. Тауб еще в лаборатории? - Нет. Они с Тринадцатой внизу, отделение «скорой» зашивается, Кэмерон попросила их помочь. - А Хауса ты не видел случайно? Катнер отрицательно покачал головой. - Черт подери Хауса! Он всегда исчезает в самый неподходящий момент! Как пациентка? - Пока стабильна, припадки не повторялись. Я пойду? Помогу в «скорой», там, кажется, еще раненых привезли. Форман не ответил, он внимательно изучал результаты лабораторных исследований. Его коллега вышел, рассудив, что молчание – это знак согласия. Пейджер Формана пронзительно запищал – срочный вызов. Час спустя, уставший, злой Форман столкнулся в коридоре с Чейзом, выходившим из операционной. - Привет! Тяжелый день? – сочувственно поинтересовался хирург, останавливаясь. Форман махнул рукой – мол, не спрашивай. Он жутко устал – полночи дежурил в клинике, утро выдалось на редкость суматошное. А тут еще, как назло, Хаус куда-то запропастился. Форман в сердцах поделился своими переживаниями с коллегой. - Знаешь, я видел, как Хаус выходил из госпиталя. Кажется, он очень торопился, - сказал Чейз. Это было последней каплей – Форман дал выход накопившемуся гневу. - Ну все, с меня хватит! Я иду к Кадди, пусть сама разбирается со своим гением, черт его возьми! Чейз проводил взглядом не на шутку рассерженного Эрика Формана, который отправился прямиком к администратору госпиталя. - Доктор Кадди, вы не знаете, где Хаус? – спросил Форман, стараясь не показывать своего раздражения. Кадди оторвалась от монитора и взглянула на молодого врача поверх очков. - Его нет в госпитале. Надеюсь, что он вернется до вечера. - Господи, доктор Кадди, и вы так спокойно об этом говорите? Да ведь у Хауса куча часов работы в клинике. У нас тяжелый случай пациента с неврологическими проблемами, в «скорую» поступило не меньше тридцати пострадавших во время аварии на трассе, а Хаус, разумеется, улизнул! Кадди дала Форману выговориться, а когда он умолк, спокойно ответила: - Я сама попросила пойти Хауса к Уилсону домой. Им нужно поговорить. Ты не хуже меня знаешь, как это важно для них обоих. Неловкость, которую испытывал Форман, читалась у него на лице. - Да, доктор Кадди, я понимаю. Простите, что побеспокоил вас. Когда за Форманом закрылась дверь, Кадди встала, подошла к окну. - Они сумеют понять друг друга. И все вернется на круги своя… – сказала она своему призрачному отражению в стекле. Лизе Кадди очень хотелось верить, что так все и будет… - Уилсон, - сказал Хаус, поражаясь тому, как непривычно мягко звучит его голос, - Уилсон, почему бы тебе не положить на стол эту штуку, которую ты держишь в руке? Поначалу Уилсон никак не отреагировал. Он продолжал стоять, глядя широко раскрытыми, пустыми глазами на что-то, недоступное пониманию и восприятию Хауса. Затем на его лице (бледном, как у хронически больного) появилось подобие улыбки, слегка искривившей его губы. Хаус подумал, что мог бы прекрасно обойтись без этого зрелища. - Уйди, Хаус. Вот так. Два слова, произнесенные бесцветным голосом, лишь отдаленно напоминающим голос Джеймса Уилсона. Хаус сделал шаг вперед, отметив про себя, что расставаться с оружием Уилсон отнюдь не собирается. - Значит, хочешь, чтобы я ушел и оставил тебя наедине с твоей новой игрушкой. Худшая из твоих идей, знаешь ли. Может, лучше выпьем пива перед телевизором, как в старые доб... - Заткнись! Хаус чуть не поперхнулся от неожиданности. Одно хорошо – черные провалы в глазах Уилсона заполнились яростью, все лучше, чем эта жуткая пустота. Воцарилось молчание. Уилсон закрыл глаза, словно самый вид Хауса был для него невыносим. - Хаус, я прошу тебя – уйди. Не ради меня, ради себя. Пожалуйста. – Уилсон произнес эти слова так тихо, что Хаус едва услышал его. У него было такое ощущение, что в груди появилась непомерно тяжелая свинцовая глыба. Уилсон был настроен более чем серьезно. Он ДЕЙСТВИТЕЛЬНО собирался совершить непоправимую глупость. Подавляющее большинство случаев депрессии заканчивалось летальным исходом. Отличались лишь способы казни собственного тела. Уилсон выбрал пистолет. - Допустим, ты спустишь курок, направив дуло в висок или подбородок. Пуля прошьет насквозь мозг, но убьет ли она тебя – это еще вопрос. Хочешь провести остаток жизни в инвалидном кресле, пуская слюни? Или присоединится к веселой компании «овощей» в отдельном боксе? - Я хорошо стреляю, - последовал ответ. Хаус тяжело вздохнул, наблюдая, как проклятый пистолет снова поднялся на уровень головы Уилсона. Краем уха Хаус уловил мелодию знакомой песни «Passing afternoon ». Соседи за стенкой продолжали развлекаться. Ну да ладно, с них станется, это же не их лучший друг собирается прострелить себе голову, пав жертвой трагической любви к ныне покойной Эмбер... И Хаус принял решение. Пришло время сказать Уилсону о главном. Выложить ему все, как есть, всю правду о том, что снедало его на протяжении этого месяца. В депрессию он, правда, не впал, зато узнал, что душевная боль может быть не менее мучительной, чем боль физическая. А уж последней в его жизни хватало. По самое «не хочу», так сказать. - Прежде чем сказать «прощай» несправедливому и жестокому миру, может, уделишь мне две минуты? Я ведь не о многом прошу... И опусти пока своего железного дружка, он меня отвлекает. Уилсон ничего не ответил, но пистолет все-таки опустил. И на том спасибо. Хаус глубоко вздохнул. Он бы многое отдал, чтобы повернуть время вспять... чтобы НЕ БЫТЬ Грегори Хаусом, черт возьми. Однако деваться было некуда. Откровенно говоря, Хаус был готов на все, лишь бы увидеть прежнего Уилсона. Того Уилсона, у которого теплый, осмысленный взгляд, а не выжженная пустыня, и который не балансирует на грани жизни и смерти. - Я виноват, Уилсон. – просто сказал Хаус, - Не я был за рулем автобуса, и те таблетки выписывал не я. Но вина лежит на мне. И мне предстоит жить с этим. Думаю, что я смогу. – Удары сердца, казалось, уже резонировали от стен. От прилива крови к голове шумело в ушах, а под кожей полыхало пламя. – Уилсон, с болью можно жить. - Ты веришь в то, что говоришь? – Хаус почти не услышал вопроса – скорее, прочел по губам. - Если бы не верил, то и рта бы не раскрыл. Я пришел сюда и говорю все это потому, что... – Хаус закрыл глаза и снова перевел дыхание, - потому что наша дружба очень важна для меня. Мне плевать на то, что думают обо мне другие... другие, но не ты. И если ты считаешь, что теперь я не заслуживаю ничего, кроме ненависти... тогда подними этот чертов пистолет и пристрели меня. Время замедлило свой ход... а потом и вовсе остановилось. Пронзительно-синие глаза смотрели в темно-карие, которые внезапно утонули в слезах. Ослабевшие пальцы разжались, «магнум» с глухим стуком упал на ковер. Где-то далеко, в другом измерении, звонил телефон, все так же приглушенно звучала музыка. Уилсон пошатнулся и упал на колени, словно ноги отказались служить ему. Он прижал руки к лицу, его тело сотрясали беззвучные рыдания. Концом трости Хаус отшвырнул пистолет на безопасное расстояние, приблизился к Уилсону, сел на пол рядом с ним, не обращая внимания на взорвавшееся болью колено. Ему хотелось лишь одного – быть рядом с другом, просто БЫТЬ РЯДОМ. Он положил руку ему на плечо, крепко сжал. Он чувствовал, как через его тело, словно через проводник, проходят невероятные по своей силе волны горя, боли, еще невыплаканных слез, исходящие от друга. Они проходили сквозь него, чтобы исчезнуть, уйти, как уходят в землю молнии во время грозы... Ни Уилсон, ни Хаус не могли потом сказать, как долго они сидели на полу в полутемной комнате. Они твердо знали только одно: эти минуты или часы, проведенные в полном молчании, принесли облегчение им обоим. Когда Уилсон, наконец, немного успокоился, он поднял голову и взглянул на Хауса, чья рука все также лежала у него на плече. Взгляды друзей снова встретились. А потом на бледном, заплаканном лице Уилсона появилась слабая, но такая знакомая улыбка. «Он вернулся, прежний Уилсон. Мой друг». - Стратегический момент для выпивки уже настал. Что скажешь? – как ни в чем ни бывало поинтересовался Хаус. - Звучит неплохо, - отозвался Уилсон. Хаус ухитрился принести их кухни две полные чашки кофе, поставив их одна на другую, не пролив при этом ни капли. Поставив их на низкий столик возле дивана, он щедрой рукою добавил в кофе коньяк. Хаус с удовлетворением отметил, что после нескольких глотков горячего, ароматного напитка на лицо Уилсона вернулось подобие румянца. Он был похож на человека, которого постепенно извлекали из бездны. Хаус смотрел на друга и, среди разнообразных мыслей, в его сознании доминировала одна: он успел вовремя. Возможно, это хотя бы частично искупит вину. Утрата останется утратой и от боли никуда не спрячешься, но он будет с этим жить. ОНИ будут жить. Мобильник Уилсона лежал на подлокотнике дивана. Хаус с минуту повертел в его в руках, потом включил. Телефон немедленно разразился оглушительной трелью. - Эй, Уилсон, это тебя! – Хаус бросил аппарат Уилсону, тот легко поймал его. Звонила, разумеется, Кадди. Фоном разговора с милой, несравненной начальницей послужили голоса многочисленной компании, собравшейся, по всей видимости, в кабинете Лизы Кадди. Уилсон включил громкую связь и Хаус тоже получил возможность услышать голоса своих ребят из обеих команд – старой и новой. - Кадди! Передай развеселому сборищу, что я буду в госпитале через час. А возвращения своего героя ждите завтра. – крикнул Хаус и удовлетворенно улыбнулся – у Кадди на телефоне тоже была включена громкая связь. А растроганный «герой» тем временем пытался отыскать в карманах носовой платок – впервые за эти несколько недель ему хотелось плакать от радости. Хаус принес им еще по чашке свежесваренного кофе (не преминув заметить, что теперь Уилсон должен ему как минимум три обеда). Уилсон не возражал. Он с наслаждением пил свой кофе, который представлялся ему неким живительным нектаром. Отчаяние и тоска уступили место светлой печали. Он скучал по Эмбер и все так же оплакивал ее смерть, но ощущение пустоты и собственной ненужности постепенно исчезало. Его окружали люди, которые любили его, которым была небезразлична его судьба, а это не так уж и мало. Ради этого стоит жить. - Хаус! – тихо сказал Уилсон, - Спасибо, что пришел сегодня. За стеной кто-то невидимый поставил диск группы « Queen ». - Знаешь, а твои соседи небезнадежны, - заметил Хаус. Песня знаменитой рок-группы заполняла комнату, как солнечный свет весеннего дня, свободно лившийся в открытые окна. Friends will be friends, When you're in need of love they give you care and attention. Friends will be friends, When you're through with life and all hope is lost Hold out your hand,'cos friends will be friends - right till the end!