Взошедшие на путь

Усталый взгляд очерчивал двор, сквозь темноту тонированных окон белого седана. Защитный склеп, ограждающий от внешнего мира для людей разной массовки ожесточенного бытия, окруженный такими же образцами городской жизни–каменное здание с трещинами, которые пытались скрыть новой, более желтой краской. Шесть этажей, с облезлыми балконами и решетками на первом этаже скопления людского нрава. Пшеничные стены ожесточились пылью и погодными напастями происходящими каждый год, неуместные граффити добавляли поганость в атмосферу. Мужчина с голым торсом, обвисшей, загорелой кожей, загадочно втягивал дым сигарет, отдавшись порывам холодного ветра. Похоже, будущий сосед любовался закатом, схожим с чёрным чаем в прозрачной кружке, да с долькой лимона, заменяющей солнце. Дети устроившие громкий скандал на детской площадке, в попытке поделить территорию в песочнице, судорожно заявляли о своих правах, перекрикивая друг-друга. Матушки наглецов смиренно глядели во тьму горизонта, видимого только им, пытаясь отыскать в нём ответы или же спасение. В одном из переулков, виднелись не только курящие мужчины потрепанного жизнью вида, но и тропа в парк, продолжающая свой тернистый путь в запутанный, заросшими тропинками, хвойный лес–окраина города, как и планировал Олег. В двух минутах магазин, а дальше спальный район, который чуть позже придется обойти в интригующим изучении. Молодой медиум нервно потирает уставшие глаза, быстро покидая металлический гроб, в котором трясся от неровности дорог часов пять, добираясь из центра города, в спальную и Богом забытую окраину города. Забирая из пыльного багажника все сумки– отдалённо выдающие чужака, среди своей уже какой-то родной атмосферы, сбежавшего из-под семейного крыла, в попытке обрести счастье или его подобие. Обменивается прощальным словами с водителем, перебирая все матерные слова в сознании–тяжесть сумок давала о себе знать, словно Сизиф приговорённый богами катить на гору тяжёлый камень, который, едва достигнув вершины, раз за разом скатывался вниз–как и желание всего этого долгожданного переезда. Олег томился: его взгляд ожесточало нетерпение и желание забраться в хоть какие-нибудь четыре стены и поджечь сигарету, с жадностью поглощая едкий дым. Минуя подъезд с голубыми стенами, с обвалившейся штукатуркой и засохшими цветами в глиняных горшках на подоконниках. С бывалым цветением растения, в покровах сухой земли, поднималось надгробие–в роли белой сигареты, с желтым наконечником. Высокий парень поднимался на четвёртый этаж: на площадке обнаружились потрепанные коврики, сшитые из разных оттенков нитей; дворовый, немного подранный кот с белой шерстью и серой решеткой на спинке–фотографировал в своё подсознание нового соседа янтарными газами, казалось, спрятаться от них невозможно. Со скрипом Шепс открывает дверь в самостоятельное и всё такое же одинокое будущее. Всё пространство перед ним: серый коридор, закачивается молочно-белым шкафом купе. Белый свет лампочки, в пережившей многие года люстры–ведёт в кухню с правой стороны, там и ванная поодаль, судя по открытой настежь двери; с левой стороны спальня, вход в которую запечатлён в прямоугольную раму, без двери–однокомнатная квартира, с выходом на балкон, в стенах золотистой кухни. Сумки падают на пол коридора, издавая приглушенный звук недовольства вещей. Шепс во всю крутит рюкзак, выкручивая из самого себя больше негативных эмоций, по неведомым причинам–ярость окутывала руки, заставив сжать крепкие, сухие ладони, оставляя явный след ногтей на ткани хранилища важных вещей. Обнаружив сигареты, фаланги, словно крючком поддели подаренный Димой оберег, в форме зуба, обвязанный темной шерстяной ниткой. Горизонт запутанных и непонятных мыслей одурманивает голову, пока небесный взгляд поглощает увиденное. Нервные шаги идут превышая скорость на холодный, опустошённый балкон, с грохотом открывая белые, деревянные дверцы нараспашку. Губы поджимают сигарету, пока огонек зажигалки перескакивает на ее конец. С жаром сжимается оберег, доводя пальцы до хруста, пока Шепс усмехается своей же реакции, произвольно выпуская тягучий дым из легких себе на одежду–ему смешно, да так нервы колышет пространство, что всё тело трясёт: –Как же я мудак, трясусь как тварь ебанная, а от этой фальшивки, даже энергия не идёт. Сука, ты, Димон, из-за тебя всё это, душой чую! Что ж, ты сделал, что за даже мертвые говорить об этом бояться, какие Силы ты подключил, гадёныш?!: Олега разрывает смех, пока тело подаёт нервные тики серьёзных глаз, дрожащих рук, да и всего в целом. –Нет же, ты поиграешь по моим правилам, ублюдок, четыре года, как прокаженный хожу, а виной всему ты, сука, ты! Все молчат, говорить бояться, один ты–как в воду канул и обозлился: Потушив сигарету, и оставив её на стеклянной пепельнице, медиум потащился за рюкзаком, по инерции закинув его на плечи, отправился в темную, слово ночь спальню. Комнату окружали обои цвета слоновой кости, покрытые рисунком из старинных газет. Вышитое подобие картины «Утро в сосновом лесу» Ивана Шишкина, красовалось над креслом, которое, казалось телепортировалась из советских времен. Кровать в углу комнаты, напротив дверного проема –или же диван, сформированный под спальное место, был горчичного цвета. Олегу показалось, он потерялся в покоях своего старого родственника:–В здравом уме, я бы тут жить не стал, но, тут меньше всего людей, квартира досталась по дешёвке из-за недавней кончины хозяйки квартиры–одни плюсы, однако придется завтра переоборудованием жилища заняться, дабы этот "Александровский" интерьер убрать–Задумчиво протянул Шепс, пытаясь себя приободрить, бросая сумку на кровать, открывая молнией хранилище сокровищ:–Что ж, начнём. Подготовив нужное для ритуала: три черных, восковых свечи, осколки стекла в мешочке и черную ткань–дабы не запачкать пол воском. Медиум расставил всё в нужном порядке, садясь перед тремя зажженными свечами: от которых так и порхал черный дым. Открыл мешочек со стеклом, проговаривая в разуме уже ныне знакомые, выученные слова. Призыв покойной обвенчался успехом, как и обычно, только вот, глаза в глаза, но молчание в ответ. Как бы Олег не пытался вести беседу, считывать слова с энергетики покойной–она боялась говорить в его присутствии. Олега вновь постигала ненависть, которую он мог спокойно объяснить: неудовлетворенность работой, всё напрасно, все его усилия и потраченная энергия. Год за годом, ничего не изменилось–брат ничего не видит, но всё говорит о сделанной работе, с негативным посылом на младшего из братьев. Отозвав обратно покойника, Шепс решил действовать иначе, озвучив план действий монотонно, словно предупреждая что-то иное, невидимое: –Любую ситуацию можно разрешить, если не получилось изъять информацию, может быть, получится отследить нахождение этого придурка Матвеева, подключившего такую ебанутую защиту, что сознание теряется в знакомых местах подсознания, но не открывая истины и ответов на вопросы, однако что же я теряю?–Проскользнули размышления, словно их и не было, лишь улыбка не сходила с лица, Олег понимал, что о его "незаконном" проникновении в чужое сознание, владелец узнает–Дима всё почувствует и поймет. Двадцать тяжелых и долгих минут, Олег пробирался в тернии подсознания, яростно увязая в иной энергии, впредь не знакомой ему. Жар окутывает постепенно, касаясь каждого участка. Первые видения дают о себе знать–глаза Димы: томные, заявляющие о холодности, отточенные скулы и добродушная ухмылка, отходящая на левую сторону щеки–всё это так давно не видел медиум. Густые брови наваливались на слезящие голубые глаза–нечто кололо в груди, разжигая пожар, такой больной и безумный. Видеть знакомые черты, казалось мучением и безжалостным наказанием: горечь тонула в океане души Шепса, всё больше пробивая на соленые слезы, ядом выстраивая дорогу в разум воспоминаний чужой души или же иллюзорность разума Олега, потерявшего когда-то давно контроль, над ситуацией собственных чувств. Всё искажается, рябит, вырисовывая неизвестные картины, как только слышится дыхание, до жути знакомый голос, бархатный, тихий; губами багровыми сползает имя беспокоящего, покой чужого сознания тревожащего. Чернокнижник тут же раскинул улыбку, заставляя проникнуться ею, повторить на своём же лице, словно заражённой смертью, с горькой ноткой фальшивости, но такой же желанной и притягательной. Пелена в глазах, пока тело медиума поддается под белоснежными кистями с эскизами, чернильных мечтаний и созиданий–поцеловать которые, было бы не щадящим искушением. Золотое кольцо красовалось на указательным пальце, своим холодом сладостно огибает контур загорелого тела, стремясь почувствовать все изгибы, обвивая пальцами. По холодному кафелю скользили ступни медиума, в белых носках, меняя своё местоположение от ладоней скатывающихся к тёмным джинсам и кожаному ремню, заставляя тянуться к касанию, следовать направлению чужих рук. Больше, чем родные ладони жаром скользят по обнаженному телу, Шепс сладостно воздает в легкие порывы воздуха, нервно следуя за интригующими руками. Нервы поколачивают всё тело, подавая в мозг долю адреналина–пока энергия Матвеева надвигается к паху, к пылающему органу, требующего внимания, расстегивая ремень, неподдающуюся ширинку джинсов, чуть стягивая разделяющую ткань, оголяя промежность и бедра, заставляя ерзать, в ожидании больших касаний энергии Дмитрия. Чудные кадры заполняют голову–когда-то непокорный искуситель, у ног молодого Шепса: тяжелая рука сжимает темные пряди волос, оголяя лицо любимого всё более показывая дерзкий, демонический взгляд. Олег изгибается на полу, поддаваясь бедрами навстречу. Парень охватывает член губами, проталкивая глубже, чуть проводя влажным языком по стволу, орган дёргается, оказавшись в полости, которая так игриво обжигает дыханием. Всё катится к чёрту–желание Олега получить больше, нужно получить всё удовольствие, пока возбуждающие звуки соприкосновения, добавляют к себе хриплые стоны младшего. Томный и горький взгляд чернокнижника смотрит в недра души Олега, выплескивая в покровах самые отчаянные желания, но моментально исчезающий, теряющий в сознании. Олег один: совершенно один, с рукой твердо сжимающей член, с головки которого пронизывается семенная жидкость. Всё наваждение исчезло, его покинул Дима, как и в тот день, как и все эти годы. Слёзы вырисовывают эскизы на щеках; руки тыльной стороной вжимаются в глаза, пока горячая сперма растекается на ладонях. Олег повернувшись телом на бок, казалось, отвергая больную грань настоящего, сгибается в позвоночнике, поджимая колени, боясь осмотреться вокруг, пришло понимание–победителя в «Битве сильнейших», того самого великого экстрасенса сломал какой-то помешанный на эзотерике чернокнижник; самовлюбленного, сильного, независимого Олега сломали тем, что отвернулись, не помогли, да и он сам себе не поможет. Он погиб в той комнате, на том испытании, где Матвеев решил оборвать их минимальное общение ссорой: закончилась она слезами Дмитрия и беспокойным Олегом, в попытке успокоить дорогого ему человека. Дима же всё чувствовал, и это познание чувств, желаний соперника оскорбляло сильнее любого проигрыша. Олег же понимал: его влюбленность создает общую, непереносимую тайну между ними, но то испытание было последним, решающим, оно не должно было случиться. «Боже, лучше бы я вообще всегда молчал...»: проносится пулей в голове рыдающего ребенка. 2:40. Чужая, маленькая комната, всё красный светом озаряет, а на Шепса смотрит двухместная кровать, чьё покрывало невозмутимо прогибается под бледным, худощавым и татуированным телом. Белоснежные бедра манят, пока руки подвязанные у изголовья деревянной кровати, медленно пытаются выкрутиться. Голое тело, которое Олег видел только на фотографиях–сейчас перед ним. Отчего-то страшно, чувство беспокойства забирается в разум, подсвечивая мысль: «Это не Дима, это не Дима» истошно повторяя всё громче. Голодный взгляд медиума скользит по телу, огибая каждую тень выделенную красным цветом. Глаза, объекта влюбленности и всех его страданий, завязаны. Олег тянется к черной повязке, но заметив скользкую линию слез, отдаляется в беспорядочной панике, чуть ли не падая: сердце расщепляется на атомы. «Только не слезы, пожалуйста, нет, пожалуйста, не плачь, Дим, слышишь меня? Я сейчас всё сделаю, развяжу тебя, хорошо? Не плачь только, пожалуйста»–Руки безутешно дрожат, повторяя однотипные слоги в голове, жар поглощает всю плоть. Олег не может говорить, не может двигаться, не может помочь Диме. Сладкий голосок Матвеева, шепчет прям на ухо, пока напуганные, морские глазки изучают ситуацию: –Давай же, Олеж, давай, ты же хочешь меня, возьми, возьми меня... Олег, ты слышишь? Слышишь меня? Олег! Ты нужен мне! Подойди ближе, давай, сделай всё, что ты так желал!–уже не такой и сладкий голосок, заметно грубеет, переходя на крик, обычно, всегда спокойного Матвеева. –यदि इच्छसि तर्हि म गृहाण। आगच्छ, मृषावादी, म दण्डं ददातु। बालकः, दुर्बलः दुर्बलः च, जीवित असमर्थ:прорывается рёв, несвойственный человеку, леденеет кровь по венам, от услышанных звуков. Однако тело с кровати встает, не торопиться подходить слишком близко, смотрит через ткань на глазах: чувствуя всего Олега, прощупывая его душу. Шепс неподвижен, пока душа кричит от ужаса и потерпевшей боли. Темнота окружает взор. –Олег, зачем ты так со мной поступил?–молвит чернокнижник, чуть всхлипывая, дрожащим голоском; или же что-то иное, что-то стоящее за ним и силой его. Медиум в недоумении, пока тяжкая, как бремя кладется мысль о сне: это всё нереально, всё иллюзия, защита Матвеева, что угодно, но не явь. Нужно выбираться, нужно бежать из его разума. Яркий свет прожигает глазницы. –Олег?! Ты меня слышишь?? Просыпайся? Олеж?? Да, что с тобой???–Встревоженный голос Матвеева. Щеки медиума принимают легкие прикосновения рук, нехотя открывая взор, предстоит картина: Дима, в одной лишь футболке, обеспокоенно пальцами забирается в волосы Шепса, чуть поглаживая и оттягивая, пытаясь пробудить от страшного кошмара. –Олеж, ты кричал во сне, всё нормально? –карие кристаллы глядят в устрашающую зимнюю бурю. «Это сон. Это не ты. Хватит» Сознание перестаёт вещать объемные картины, однако слух улавливает волны энергий, говорящие, повторяющие словно мантру: –ग्रहणं कर्त प्रयतस्व.