Магия на крови

      Далия, одевшись с пугающей поспешностью, почти что бежала из покоев Гриффита, словно преследуемая кошмарами. Оставшиеся до рассвета часы стали для нее адом – она, словно одержимая, яростно терла себя в огромной бадье, которую Хьюго с присущей ему любезностью предоставил по ее просьбе. Она просидела в ней до тех пор, пока вода не остыла, а кожа, пылающая алым от трения жесткой губкой, не покрылась гусиной кожей.       К полудню бессонная ночь заявила о себе оглушительной головной болью – внимание ускользало, слова собеседников тонули в вихре ее мыслей. Ее разум осаждали лишь две неотступные темы: минувшая ночь с Гриффитом и зловещее «что будет дальше».       Лекарка сердцем предчувствовала, что теперь так просто ей не уйти. Не после того откровенного разговора, в котором, под хмельным влиянием вина, она позволила себе слишком много, бросив юноше в лицо, что ей не нужно ничего, кроме свободы. Свободы от Отряда, от чьего-либо контроля.       Свободы от него, уже графа Гриффита, командира Отряда Сокола, будущего Генерала Белых Фениксов.       Вероятно, он воспринял ее слова как пощечину. Или глубокое предательство.       Что же делать? Бежать в ночи, исчезнув без следа? Но куда? В Кушан? У нее нет ни гроша за душой, чтобы купить карту или подкупить торговца, направляющегося к границе с Империей. Сможет ли она одна? Хоть она уже не девочка, но никогда не путешествовала в одиночку так далеко. Ведь после того короткого самостоятельного путешествия в столицу, шесть лет назад, она сразу же попала под крыло Отряда Сокола.       Ей необходимо было поговорить с Гатсом с глазу на глаз. И чем скорее, тем лучше. Потому, едва отзвучали последние, до оскомины надоевшие нотации магических чародеев, Далия буквально сорвалась на поиски воина. Ей отчаянно требовался совет. Или хотя бы спасительный толчок.       В казарме, словно вымершей в тот момент, она застала Гатса в одиночестве, молчаливо и торопливо собиравшего свой немногий скарб.       – Где все остальные?       – В таверне. Опять заливают победу дешевым элем и растлевают души в объятиях похотливых девок.       – Понятно, – пробормотала Далия, чувствуя, как слова застревают в горле, словно комья глины. Как же начать этот столь жизненно важный разговор?       – Я ухожу, – отрезал Гатс, не поднимая глаз.       – Я понимаю. Но ты же знаешь, твой выбор никто не поймет. Ни Каска, ни Гриффит, ни командиры, ни твои собственные штурмовики.       Она впилась в него взглядом, пытаясь разгадать, что творится в его душе. Он молчал, лишь сильнее сжав губы в упрямую линию.       – Но я вижу твою решимость идти своей дорогой. Доказать сколько не Гриффиту, а самому себе, что ты не просто слепой инструмент в чужих руках, что ты способен отринуть эту роль и следовать за мечтой. А это значит, что ты достоин стоять с ним на равных.       – Пошли со мной, – неожиданно выпалил он.       – А? – вырвалось у нее.       – Я зову тебя с собой. Разве ты сама не горишь этим желанием?       – Он не переживет этого. Не сейчас.       – Он справится. Он всегда справлялся. Или ты сомневаешься в нем?       Далия молчала, разрываемая внутренним смятением. Она знала, что для Гриффита она – лишь часть тщательно выстроенной партии. Не любовь, а лишь необходимый элемент мозаики его амбиций. Брак с Шарлоттой, сила Каски и Гатса, магия Далии – инструменты, необходимые для достижения его заветной мечты. И ничего больше.       – Пусть это прозвучит эгоистично, но давай сначала ты. Я… Он явно будет раздавлен твоим уходом. Я постараюсь смягчить удар, а затем…       – А затем вонзишь ему в спину еще один нож предательства? Не проще ли разрубить этот узел одним махом?       – Для тебя, возможно, и проще. Для меня – нет. Я знаю его слишком долго. И… хоть наши отношения и запутаны, я не могу так поступить.       Гатс притянул Далию к себе и невесомо коснулся ее лба губами. Девушка, не в силах больше сдерживать рыдания, прижалась к нему, ища утешения в его сильных руках.       – Хорошо. Встретимся через две недели в таверне «Огненный пес» на королевском тракте, недалеко от столицы.       Гатс молча кивнул, принимая ее решение.       Они разошлись на улице, которую уже вовсю укутывал мягкий кружащийся снег, словно погребальный саван. Далия возвращалась в свою затхлую коморку, а Гатс, наконец, устремился навстречу своим грезам, мыслям, мечтам. Свободный от чужой воли. В глубине души Далия ему завидовала.       Лекарка ложилась спать с тягостным, смутным предчувствием беды. Вскоре коридор разорвали громкие, цокающие шаги, приближающиеся к ее двери, которая тут же распахнулась с оглушительным хлопком.       На пороге стоял Гриффит. Растрепанный, промокший насквозь от мокрого снега, взвинченный и явно чем-то глубоко встревоженный.       Значит, все уже случилось.       – Гриффит, что ты здесь делаешь? – ей было неловко лгать, Далия демонстративно потерла глаза, пытаясь создать иллюзию сонливости.       Юноша с силой захлопнул дверь и в несколько шагов преодолел расстояние между ними. Грубо схватил девичье лицо дрожащими, влажными и ледяными пальцами.       – Ты ведь знала, да? Знала и молчала!       – О чем ты? Я не понимаю, отпусти меня!       – Ты знала, что он собирается уйти! И не остановила!       – С чего ты взял, что я знала? И о ком ты вообще говоришь?       Гриффит навис над ней, прижимая к постели, и в его глазах вспыхнула ярость, вперемешку с праведным гневом.       – Гатс ушел! Я вызвал его на поединок… и он победил! Ты явно знала, ты все знала, ведь он делился с тобой сокровенным, доверял больше, чем кому-либо, – его пальцы судорожно сжали ткань ее ночной рубашки. – Или между вами было нечто большее, чем я мог предположить? Ты хотела уйти вместе с ним? Отвечай, Лия! – Ради всего святого, Гриффит, успокойся! Я ни о чем не подозревала! – она берет его лицо в ладони, заглядывая в глаза. – Поверь мне, прошу.       Впервые она солгала ему, глядя прямо в душу.       А он буравил ее безумным взглядом.       – Хорошо, я верю…       Крепкое объятие вспыхнуло вихрем лихорадочных поцелуев и шепота, горячего, как лава, стремясь воспламенить лекарку до любовного исступления. Он целовал ее уста, пока распухшие губы не взмолились о пощаде, и без стыда, как художник, касался каждого изгиба ее тела, раздувая пламя страсти. Развязав тесемки ночной рубашки, он высвободил бедра и обнажил мягкие девичьи груди. Светловолосую голову склонил в учтивом поклоне, словно рыцарь перед королевой, чтобы губами коснуться самых сокровенных тайн, и Далия, к своему отчаянию и восхищению, вскрикнула от наслаждения.       Гриффит перевернул ее, приподнимая бедра, и накрыл всей тяжестью своего сильного, длинного тела. Лента, державшая в узде волны рыжих волос, пала под легким тянущим движением, и юноша, откинув копну волос вперед, играючи покусывал шею, прижимаясь так, что лекарка чувствовала, как вновь он возбужден. Юркие пальцы плели кружева у ее естества, собирая влагу, предательски проступившую от юрких ласкающих движений.       И вновь он вошел в нее, наполняя до краев, замер, и вновь вжимается, на этот раз чуть нежнее, но не менее властно. Чем быстрее он двигался, тем яростнее вздымалась в ней волна наслаждения. Наконец, он замер, выдохнул облегченно и рухнул рядом, как поверженный герой. Когда дыхание выровнялось, он тут же притянул ее к себе, словно к спасительному берегу, целовал и держал в объятиях, пока их совместная дрожь не утихла.       Чуть позже она тихо вздохнула, приглаживая влажные, разметавшиеся волосы Гриффита, который уже проваливался в сон. Он прижимался к ней, словно боялся, что она исчезнет, стоит ему лишь сомкнуть глаза, словно она – его последний якорь в бушующем море.       До следующего полнолуния Гриффит держал Далию в ежовых рукавицах, словно одержимый кукловод, дергающий за ниточки ее существования. Его внимание обернулось маниакальным преследованием, контроль душил, как змея, обвивающая шею.       Он даже представил ее ко двору, словно диковинную птицу в золотой клетке, лично представляя королю и принцессе на очередном приеме как умелую волшебницу, чья сила, подобно вулкану, дремлет, ожидая пробуждения.       – Ради нее, – с восторгом вещал он, – я и запрашивал разрешения у Вашего Королевского Величества обучение в магическом капитуле!       Далию же пробирала дрожь от легкого флера отвращения. Гриффит, словно обернувшийся лицемерным змеем, плел сети вокруг принцессы, стремясь к трону, а в постели лекарки находил плотское утешение. А одним вечером еще один его приказ прозвучал, как приговор: вещи Далии были перенесены в соседние от него покои, превратив ее жизнь в прозрачный лабиринт, где каждый ее шаг был виден, как на ладони. И каждую ночь он вторгался в ее личное пространство и тело, оставляя физически и духовно клеймо похоти.       Она понимала: время уходит, как течет песок сквозь пальцы. Нужно срочно сварить отвар, этот горький эликсир, дарующий свободу от нежеланного потенциального плода. Но чародеи, словно каменные изваяния, отказывали ей в доступе к алхимическим материалам.       – Мисс, – их голоса звучали, как погребальный звон, – договоренность касалась лишь магических дисциплин. Алхимия осталась за бортом. Приносим искренние извинения, но доступ к складу ингредиентов для Вас закрыт.       И это было их последним словом. Далия же, сквозь пелену разочарования, видела тень Гриффита, тянущую за ниточки этого спектакля.       "Чтоб его!" – пронеслось в ее голове, словно проклятье, готовое сорваться с губ.       В последнюю ночь перед решающим неминуемым расставанием Далия, словно загнанный зверь, выплюнула слова, ставшие нестерпимым бременем:       – Если ты думаешь, что привязал меня к себе похотью, то глубоко ошибаешься.       – Неужели? – промурлыкал юноша, продолжая скользить прикосновениями по девичьему стану.       – Я не люблю тебя, – произнесла она, и в этом была вся правда, колючая и беспощадная.       Только жалость – липкая, удушающая жалость – пропитала каждую клетку ее существа. Что, если ее уход породит в нем отчаяние, которое толкнет его на край пропасти? Сорвется, потеряет остатки самообладания? Сломается, как надломленная ветвь под тяжестью снега? Он способен на это, Далия знала это наверняка.       – Любишь. Иначе давно бы уже упорхнула вслед за Гатсом. Или, может, с ним вместе? Не так ли, Лия?       Наваждение Гриффита, словно липкий туман, стало рассеиваться лишь к пятой неделе после ухода Гатса. И тогда Далия ощутила, как в ней появились перемены.       Ежемесячная кровь не явилась в срок. Привычная пища обращалась пеплом во рту, а вкусовые пристрастия терзались жаждой доселе нелюбимых вещей. Далия замерла в зловещем предчувствии, ведь все понимала, как лекарь: все это предвестники беременности. Тяжкий камень подозрения лег ей на сердце, но как подтвердить это без помощи придворных лекарей, чьи языки остры и ядовиты, как змеиные жала? Стоит им прознать, как весть о ее состоянии мигом достигнет Гриффита, и тогда она станет узницей, навеки прикованной к нему невидимыми цепями.       Она нутром чуяла, что командир Отряда Сокола способен на это: если не смог привязать ее к себе узами любви, жаркими объятиями и прелестными речами, то попытается удержать ребенком, маленьким заложником их страсти. Но Гриффит, ослепленный своей гордыней, совершил роковую ошибку.       Если прежде осознание незримой власти Гриффита над ее судьбой удерживало Далию от побега, то теперь, когда под сердцем потенциально бьется крошечное сердце его наследника, у нее появился стимул, подобный извержению вулкана, чтобы вырваться из золотой клетки и улететь навстречу свободе, как птица, выпущенная из заточения.       "Я ухожу, – шептала она самой себе,– и заберу с собой твое будущее. Ты более не будешь властен надо мной".       Была ли это месть за его одержимость ею? Трудно сказать.       В тот роковой и решающий вечер, когда Гриффит вновь утопал в ослепительной рутине королевского двора, Далия решилась – нужно бежать. Не обронив ни слова, не оставив даже тени прощания, она собрала жалкий узелок с насущным, тем немногочисленным, что у нее было. В конюшне, где почти все кони уже спали, она оседлала одну из лошадей Отряда Сокола, и, подобно вихрю, сорвавшемуся с цепи, умчалась в ночь, навстречу неизведанности.       Ветер, словно дикий зверь, рвал на части тишину царящей ночи, вгрызаясь в гриву скачущего коня. Каждое движение – вызов, каждый вздох – глоток свободы, пьянящей и опасной. Страх, липкий и холодный, цеплялся за пятки, но азарт погони разгонял его, словно утренний туман. Она неслась вперед, верхом на вихре, ее волосы – рыжая грива, развевающаяся по ветру, как знамя непокорности.       Укрывшись в тени небольшого холма, она сняла синюю робу, словно сбрасывая оковы прошлого. Каждое движение был для нее словно ритуалом освобождения. Старая любимая и затертая временем зеленая безрукавка, выцветшая от солнца, облегала тело, словно вторая кожа. Штаны, пропитанные запахом костра и трав, напоминали о долгих походах, словно они были когда-то давно, еще в прошлой жизни. Меховая, поеденная молью накидка, словно объятия старого друга, согревала душу. Волосы, собранные в две тугие косы, стали символом собранности и решимости.       Здесь, сделав остановку посреди королевского тракта, среди объятий непроглядной ночи, она наконец-то почувствовала себя свободной.       В скором времени она прибыла в ту самую таверну, где их встреча с Гатсом была назначена больше месяца назад – место, ставшее призраком надежды в ее душе. Лекарка почти похоронила веру в предстоящую встречу; ей казалось, что время – неумолимый палач – давно рассекло узы их дружбы. Серьезно, разве он бы ждал ее здесь, как верный пес? Учитывая что она запоздала аж на несколько недель оговоренного срока.       Далия вошла в таверну, ведомая тихим шепотом надежды и объятая леденящим душу страхом. И словно по волшебству, в самом дальнем углу, укрытый полумраком, она увидела его – Гатса.       Он медленно осушал кружку с вином, неторопливо поглощая остатки незатейливой похлебки. Деревянная миска казалась маленьким ковчегом, хранящим осколки его одиночества. Оторвавшись от скудной трапезы, он наконец заметил Далию, и словно солнце прорвалось сквозь тучи, озарив его суровое лицо улыбкой, теплой и искренней, как первые лучи весны.       – Далия!       Голос его прозвучал подобно раскату грома, сотрясая тишину таверны. Скрип дощатого стула, словно стон старого дерева, возвестил о его стремительном подъеме. Могучие руки, словно стальные обручи, сомкнулись вокруг нее, заключая в крепкие объятия. От Гатса пахло костром, пылью дорог и необузданной, животной силой – запахом свободы и приключений, запахом настоящего мужчины.       Далия, словно испуганная лань, жаждала лишь одного – скрыться, раствориться в тени прежде, чем гнев Гриффита обрушится на них. Продав коня и выручив небольшие деньги на первое время, они бежали, как воры, укравшие драгоценность – свободу. Время текло вязко, словно патока, но Далия чувствовала, что каждая секунда промедления может стать роковой. Возможно, Гриффит еще не заметил ее исчезновения, но предчувствие, подобно ледяному клинку, сжимало ее сердце.       Гатс, видел ее смятение и понимал – промедление подобно смерти. Словно путники, застигнутые бурей, они торопливо запаслись вяленым мясом, хлебом да водой – скудным провиантом для долгого пути, которого хватит лишь на первое время. И словно гонимые ветром листья, пустились в бегство, в неизвестность, где, возможно, их ждала лишь призрачная надежда на спасение.       В последующие недели пути ее неотступно преследовала тошнота, которая была ей знакома, правда, лишь по учебникам медицины. Лекарка уже не могла обманывать себя: в ее чреве все-таки зародилась новая жизнь. Каждый час пути превращался в пытку, вынуждая ее молить Гатса о короткой передышке, чувствуя себя при этом жалкой обузой и камнем на шее. Ноги, отвыкшие от долгой дороги, наливались свинцом, мышцы, расслабленные долгим покоем, изнывали от малейшего усилия. Ей хотелось одного – забыться в неге покоя, утолить жажду и голод, бежать от этой бесконечной пыльной ленты дороги, дороги в никуда.       – С тобой все в порядке? – с искренней тревогой в голосе спрашивал Гатс при каждой остановке. Лекарка до последнего цеплялась за молчание, не желая открывать причину своего недуга. Но когда неделя за неделей ее терзало это изматывающее состояние, Далия поняла, что таить правду – все равно что пытаться удержать воду в решете.       – Я… Скорее всего я беременна.       Гатс, казалось, был готов к этому откровению, но в его глазах плескалась печаль.       – От Гриффита?       Едва находя силы, она лишь кивнула в ответ.       – Почему тогда не осталась с ним? – вопрос прозвучал как удар хлыста. Резко, хлестко и прямолинейно.       – Потому что это было бы равносильно признанию себя марионеткой в его руках, – прошептала она, словно выдавливая из себя последние капли правды.       – Он принудил тебя к близости силой? – в голосе Гатса послышались нотки стали.       – Не совсем. Но наши чувства были… кривым зеркалом. Точнее… Нет. Все сложнее, чем кажется, – она запнулась.       – Что ты будешь делать с ребенком? Как ты вынесешь это путешествие?       – Не знаю, – выдохнула она, сдаваясь на милость судьбе. – Время покажет, что будет, то будет.       Миновали еще несколько тягучих недель. Далия, словно загнанный зверь, настороженно прислушивалась к тишине, удивляясь, что Гриффит до сих пор не настиг их, не обрушил свой гнев. Никто не преследовал их по пятам. В этом медленном танце с востоком, в этом странствии бок о бок с Гатсом, Далия с удивлением обнаружила, что чувствует нечто, похожее на умиротворение. Гатс был надежен, как вечный дуб, ответственен, как сама земля, а за его спиной Далия ощущала себя крепостью, возведенной из гранита.       По смутным подсчетам, внутри нее зрела жизнь уже около десяти-двенадцати недель. Живот, словно предатель, намекал на перемены, сжимая тисками талию в старых штанах, как и грудь. Мучительная тошнота отступила, даровав лекарке краткий миг передышки. Но в тишине этих дней, когда природа затаила дыхание, Далия все чаще ловила себя на мысли: почему она не может избавиться от этого зародыша жизни, от этого крохотного плода, что поселился внутри нее?       Они с Гатсом свободны, словно птицы, вырвавшиеся из клетки. Она могла бы войти в любую фармацию, и приобрести настойку можжевельника, спорыньи и пиона. Если бы ей отказали, она бы сама, как лекарь с опытом, отыскала нужные травы и сотворила бы свой смертельный для новой жизни внутри нее эликсир. Но почему-то ее руки оставались неподвижны, а воля – скованна невидимыми цепями.       Предоставила ли она все на волю случая, отдавшись течению судьбы, словно щепка в бурной реке? Возможно.       Хочет ли она сохранить этого ребенка, дать ему жизнь, вдохнуть в него свою душу? Вопрос этот, словно заноза, терзал ее сердце, и ответ ускользал, как мираж в знойной пустыне. «Быть или не быть» - вот в чем вопрос, и эхо этого вопроса гулко отдавалось в ее душе.       Нежданная беременность опьянила Далию приливом магических сил и ощущением некого всемогущества, словно кровь самой земли пульсировала в ее венах. Однажды, когда изголодавшиеся тени разбойников выползли на дорогу, в попытках ограбить путников, девушка обрушила на них свой гнев, сплетая магию крови с поразительной легкостью, и даже неким восполнением магических потоков.       Собственная кровь, словно повинуясь какому-то древнему зову, отзывалась на ее волю охотнее, чем прежде. Это было подобно танцу с самой смертью, и Далии нравилась эта опасная мелодия. Гатс, свидетель ее возросшей силы, смотрел с нескрываемым восхищением, но в его глазах читалось и беспокойство, прикрытое маской рациональности: он списывал все на ее "интересное положение". Вновь тень сомнения омрачила разум Далии, словно ядовитый плющ, обвивающий ее сердце: стоит ли даровать жизнь этому крошечному созданию, или же прервать ее, словно оборвать нить фальшивой судьбы?       Достигнув истерзанной войной границы Мидленда и Кушана, Гатс принес к ее ногам плату за корабль, что должен был унести их в объятия новой доселе неизвестной им страны. Далия изумилась, почему он, волк-одиночка, свернул со своего пути и решил отправиться в неизвестную им страну вместе с ней. В его молчаливом взгляде она прочитала признание: он пойдет с ней и никак иначе.       – Гатс, не нужно быть мне нянькой. Я не сломанная кукла, которую нужно беречь от пыли! Я могу справиться сама. Ты не должен следовать за мной.       Его ответ был подобен гранитной стене, несокрушимой и непоколебимой:       – Говори что хочешь, я отправляюсь с тобой.       Морская гладь встретила сначала их приветливой ласковостью, затем резко сменившись яростными волнами, превратившись в ревущую пасть шторма. Корабль бросало из стороны в сторону, словно щепку. Далию, изначально чувствовавшую себя вполне неплохо, внезапно слегла с лихорадкой, сковавшей все тело, пронзая острой болью и скручивая живот невыносимой судорогой. Гатс, беспомощный перед этой болью, лишь крепче прижимал ее к себе, пытаясь согреть своим теплом дрожащее тело, пока рыжеволосая металась в агонии в дальнем углу корабельного трюма.       В бреду забытья она на миг пришла в себя и ощутила предательскую влагу между ног. Оттолкнув Гатса, она отползла в темный угол трюма, туда, где страх мог спрятаться в тени. Коснувшись промежности, она поднесла руку к лицу. Вспышка молнии, словно нож, разорвала тьму сквозь решетчатый свод над головой, и Далия увидела алую кровь на ладони – клеймо потери и печать скорби.       Страх отступил, оставив лишь выжженную пустыню в душе.       Она словно застыла в безмолвном крике, как птица, пораженная в самое сердце. Ребенка больше нет… Просто так. В одно мгновение. Может быть, так и лучше? Ведь теперь ничто не связывает ее с Гриффитом – с призраком прошлого, которого она так отчаянно пыталась изгнать из своего сердца.       – Все кончено, – прошептала она в пустоту.       Гатс, едва ступая по скрипящим доскам трюма, приблизился к Далии, робко спрашивая о ее самочувствии. Девушка подняла взгляд, и юношу словно ледяной волной окатило – лицо ее было бледным, как лунный свет, отраженный в мертвой воде.       Лия, едва слышно, прошептала просьбу, словно увядающий цветок:       – Ты можешь найти у кого-нибудь из команды запасные штаны? Пожалуйста.       Гатс, словно громом пораженный, еще не осознавая трагедии, безмолвно удалился. Когда же вернулся с искомым, его взору предстала сцена, словно вырванная из кошмарного сна: Далия, освобождающаяся от промокших одежд, обнаженная до самой сути своей женственности. Лишь короткая безрукавка, как жалкий щит, прикрывала ее бедра. По белым, словно мраморным, ногам, извиваясь, как багряные змеи, струились остатки крови, оставляя за собой алый след на дощатом полу. Гатс, обуянный ужасом и состраданием, ринулся к ней, схватив за плечи, словно пытаясь удержать от падения в бездну.       – Лия, ты…       Снова этот взгляд – скорбный, как великая печаль, твердый, как закаленная сталь, и закусанная губа, сдерживающая крик.       – Ничего, Гатс. Такое бывает. Не обращай внимания. Я в порядке. Буду в порядке. Просто… Просто дай мне вещи и выйди на пару минут, пожалуйста.       Юноша, словно отброшенный невидимой силой, растерянно отступил, видя, как Далия, словно раненая птица, пытается укрыть свои раны, используя штанину как импровизированную повязку. Гатс покинул трюм, и в момент, когда дверь захлопнулась, сквозь яростный рев грозы, словно эхо разбитой души, до него донесся девичий плач, полный отчаяния и бессилия.       Спустя час после вечерней трапезы, Гатс вернулся, неся Лии утешение в виде горячей жидкой похлебки. Открыв дверь, он застыл, пораженный картиной: свернувшись калачиком, словно подбитая птица, Лия дремала на сене. В углу, где она переодевалась, темнело пятно – окровавленные штаны. Гатс, словно зачарованный, бесшумно поставил похлебку на ближайшую бочку и приблизился к этому зловещему клубку ткани.       Сердце его болезненно сжалось: среди вороха материи покоился бездыханный крошечный, размером с ладошку, плод – неродившийся ребенок. Дитя, так и не увидевшее свет. Случайность ли это? Или злая воля судьбы, чья магия, словно темный вихрь, вырвала его из чрева матери прежде срока?       – Не смотри… туда… – хриплый шепот Лии, словно лезвие, разорвал густую тишину.       Она проснулась, в глазах плескалась бездонная печаль. Гатс опустился рядом, протягивая ей похлебку, в призыве немного поесть. Девушка ела неохотно, каждый глоток корабельной жижи давался с трудом. Закончив трапезу, словно после долгой болезни, Лия обратилась к Гатсу с мольбой в голосе:       – Избавься от этого… Прошу…       – Но как? – прошептал он, словно боясь нарушить хрупкую тишину.       – Оставь за бортом… Пусть он найдет свой покой в объятиях морской бездны, пусть станет погребенным под саваном соленых волн, как и все мои чувства… к нему… – слова ее звучали как похоронный звон по несбывшимся надеждам.       Гатс нутром почуял, как слова Далии, словно ледяные иглы, вонзились в его сердце, обнажая кровоточащую рану – последние ее слова о чувствах были адресованы явно Гриффиту. В безмолвии, словно каменная глыба, он собрал в лежавшую рядом изорванную парусину багровое месиво, что еще недавно было дитем в женском чреве, а теперь – лишь отголоском боли.       Под аккомпанемент разверзшихся небес, под яростный рев грома, словно оплакивающего утрату девушки, Гатс отпустил свою ношу в объятия бушующего моря. Волна, словно хищный зверь, набросилась на парусину, поглотив ее без остатка, унося с собой мертвую маленькую плоть. Морская пучина сомкнулась, укрывая кровавый дар, и лишь царствующий ливень, как слезы отчаяния, продолжал хлестать по лицу Гатса.       – Море, прими ее боль и принеси ей облегченье, – прошептал он, чувствуя, как душа его, словно одинокий корабль в шторм, мечется в поисках пристани.