Магия на крови

      Отряд Сокола, оставив позади мидландскую столицу, остановился на привал в унылой низине недалеко от границы. Голые холмы вокруг, словно скорбные стражи, тянулись до самого горизонта, подчеркивая тяжесть момента. Их серые склоны, лишенные малейших признаков жизни, будто отражали внутреннее состояние измученных воинов. Воздух был пропитан горечью неопределенности – густой, почти осязаемой. Все понимали: дальнейший путь отряда висит на тончайшей нити, готовой оборваться в любой миг.       Оставшиеся члены отряда собрались в тесный круг. Лица были хмурыми, тени усталости легли под глазами, взгляды избегали друг друга, словно каждый боялся прочесть в глазах товарища собственный страх. Ветер шевелил полы плащей, но ни один не замечал холода – все замерли в ожидании неизбежного.       Первой молчание нарушила Каска. Ее голос прозвучал непривычно глухо в образовавшейся тишине, словно доносился издалека:       – Гриффит больше не может вести нас.       Никто не возражал, потому что было нечем. Их командир, некогда пламя, зажигавшее сердца, теперь лежал в повозке – немой, искалеченный, лишенный всего, что делало его лидером.       Далия стояла чуть в стороне, сжимая и разжимая кулаки. Пальцы дрожали, но она не замечала этого. Лекарка не могла заставить себя смотреть на Каску, которая пыталась донести дурную весть уцелевшим солдатам. Девушка чувствовала, как внутри все сопротивляется словам воительницы. Далия отчетливо понимала: Каска явно пыталась представить себя во главе Отряда, хоть и временно, – но сама мысль об этом вызывала в душе глухой протест. Без харизмы Гриффита, без его безумной мечты, способной увлечь за собой, Соколы теряли саму свою суть, превращаясь в простую группу измученных людей.       – Мы… должны распуститься, – наконец произнесла Каска, и слова эти повисли в воздухе, как приговор.       Молчание длилось долго, растягиваясь в вечность. Затем заговорили все разом – каждый озвучивал свой выбор, спорил, убеждал, сомневался. Далия слушала, и с каждым словом что‑то обрывалось в ее душе, словно рвались невидимые нити, связывавшие ее с прошлым.       Она была в Отряде Сокола почти с самых ранних моментов его основания. Перед глазами проносились воспоминания: первые стычки, когда они еще не умели действовать слаженно, но уже верили в свою удачу; первые победы, пьянящие, как молодое вино; первые потери, оставившие шрамы не только на теле, но и в душе. Она помнила, как они становились семьей – делили хлеб и опасность, смеялись у костров и клялись идти до конца. Помнила, как верили в мечту Гриффита и следовали за ним, не задавая вопросов. А теперь… все рушилось, рассыпалось в прах, как замок из песка под натиском волн.       «Неужели это конец? – подумала рыжеволосая, чувствуя, как к горлу подступает ком. – Столько лет вместе, столько пережито – и вот так просто разойтись, будто ничего и не было?».       Она обвела взглядом бывших товарищей, и сердце сжималось от боли. Что станет с Джудо? Он всегда был прагматиком, но в нем жила верность отряду. Ступит ли он на тропу закона или примкнет к какой-нибудь разбойничьей шайке? Пиппин… добрый, надежный Пиппин. Он так часто прикрывал их спины в бою. Неужели он действительно захочет уйти и жить обычной жизнью? Будет ли ему там место – человеку, привыкшему к битвам и походам, к запаху пороха и звону мечей? Коркус – дерзкий, вспыльчивый, но в глубине души верный вояка. Куда занесет его судьба, когда не станет Отряда, который держал его в узде? А Гатс… Он всегда был одиночкой в душе.       Каска подошла к ней, коснулась плеча – легкое, почти невесомое прикосновение, но оно заставило Далию вздрогнуть, выдергивая лекарку из пучины тяготящих ее мыслей.       – Далия, присмотри, пожалуйста, за Гриффитом.       Рыжеволосая лишь кивнула, но мысли ее метались, сталкивались, кружились, как осенние листья в вихре. Она непроизвольно оглянулась на оставшихся солдат – на их решительные или потерянные лица, на сжатые кулаки и опущенные плечи. И поняла: это не просто роспуск отряда. Это конец целой эпохи. Эпохи, в которой они были не просто солдатами – они были членами легендарного Отряда Сокола, который уже никогда не будет прежним. И который вообще вскоре перестанет существовать.       Направляясь к повозке, Далия пыталась унять дрожь в руках. Она сжала пальцы так сильно, что ногти впились в ладони, но даже эта боль не могла заглушить ту, что терзала душу.       «Что теперь будет со всеми нами? – думала она. – Смогут ли остальные найти себя за пределами этого братства? Или часть из них навсегда останется здесь – с Гриффитом, с памятью о том, какими они были?».       Ржание лошадей, шорох сухой травы под ногами и завывающий ветер – звуки казались оглушительно громкими в этой тишине, будто природа сама подчеркивала значимость момента. Далия осторожно заглянула внутрь, откинув полотно, скрывавшее фигуру юноши от всех.       Гриффит лежал на боку под тонким хлопковым пледом. Именно так, как она его оставила после побега из башни и долгой перевозки к границе. Его плечи едва заметно вздрагивали от холода, дыхание было прерывистым и неровным. Далия почувствовала, как что‑то сжалось в груди. Острая, почти физическая боль, от которой перехватило дыхание.       Не раздумывая, она забралась в повозку, стянула с себя кашемировый плащ‑платок – тот самый, что спасал ее и в зной в Кушане, и в холод здесь, в Мидленде. Аккуратно, стараясь не потревожить, накрыла юношу поверх пледа, поправила края, укрывая как можно тщательнее. В тот же миг он открыл глаза. Взгляд голубых был полон шока – такого же, какой Далия видела, когда юноша впервые увидел Гатса в своей темнице, в которой провел целый год.       – Здравствуй, Гриффит, – тихо произнесла Далия, глядя ему прямо в глаза.       Юноша попытался привстать, но тело не слушалось: перерезанные сухожилия, атрофированные мышцы – все это превратило некогда великолепного воина, стратега и командира в абсолютно беспомощного человека. Хриплый звук вырвался из груди, сухие потрескавшиеся губы зашевелились, пытаясь сформировать слова, которых не могло быть. Одна из рук, тонкая и бледная, медленно потянулась к ней.       Далия села рядом, взяла его ладонь, прохладную, хрупкую, почти невесомую, в свои, теплые и сухие. Сжала осторожно, но даже так она услышала едва уловимый хруст хрящей в суставах.       Она заметила, что юноша немного успокоился, но по‑прежнему не отрывал взгляда от сидящей рядом девушки. Его дыхание все еще оставалось прерывистым – он хватал ртом воздух, словно рыба, выброшенная на берег после шторма. Грудная клетка судорожно вздымалась, ребра отчетливо проступали сквозь тонкую ткань бинтов. В глазах, полных отчаяния, читалась мольба, которую он был не в силах выразить словами, – лишь тихий хрип вырывался из груди, так похожий на стон раненого умирающего зверя.       Далия, мягко поглаживая его ладонь, приняла решение. В груди у нее почти всю ночь зрела твердая решимость – она хотела попробовать применить свою магию, чтобы попробовать исцелить Гриффита, пусть даже бы дало самый мизерный результат. Девушка придвинулась ближе, осторожно сняла с юноши металлический шлем, обнажая обезображенное лицо. Пальцы дрожали, но она старалась не показывать волнения – лишь легкая дрожь в кончиках пальцев выдавала ее состояние.       Лекарка осторожно положила ладони на щеки Гриффита, стараясь лишний раз не задеть содранную кожу вокруг глаз – там, где раны особенно глубокие, где кожа покраснела и воспалилась, а края ран неровно разошлись, обнажая более светлые слои. В воздухе витал слабый запах крови и чего‑то еще – горечи поражения и безысходности.       – Сейчас я попробую кое‑что сделать, хорошо? – прошептала она, и ее голос звучал непривычно нежно, почти по‑матерински. – Не бойся. Я здесь. Все будет хорошо.       Она посмотрела в глаза Гриффита и вновь увидела в них бездну отчаяния – такую глубокую, что на мгновение ей стало трудно дышать. В этих голубых глазах, некогда сверкавших, как горные озера, теперь плескалась лишь непроглядная тьма. Но Далия смогла взять себя в руки, концентрируясь на магии. Ладони ее начали светиться ярким желтым светом – словно два маленьких солнца, пульсирующих в такт ее дыханию. Свет теплый, живой, он отбрасывал дрожащие блики на стены телеги, на бинты, на обезображенное лицо командира под ее ладонями.       Лекарка чувствовала, как быстро уходит энергия, восполняясь уже через ее собственную кровь – будто кто‑то вытягивал силы через невидимую трубу. В висках стучало, перед глазами мелькали темные пятна, в горле запершило от напряжения. Но она не сдалась, стиснув зубы и продолжив излечение. Спустя минуту из носа начала идти кровь – несколько алых капель упали на перебинтованную грудь юноши, расплываясь темными пятнами на белой ткани. Сияние померкло, и Далия, слегка покачиваясь от слабости, решилась осмотреть лицо Гриффита.       Кожа, прежде содранная и воспаленная, теперь выглядела целой – не идеально, но гораздо лучше. Мелкие ссадины затянулись, краснота спала, хотя шрамы все еще были заметны – бледные, неровные линии, напоминающие о пережитом. На губах девушки появилась слабая, дрожащая улыбка, полная легкого облегчения и горькой маленькой победы.       – Извини, – произнесла она. – Это все, что я могу сделать сейчас. На большее у меня нет сил.       Гриффит перевел взгляд на свои руки – скрюченные, бессильные, без ногтевых пластин, с перерезанными сухожилиями, затем снова посмотрел на Далию. В этом жесте читался немой вопрос, полный боли и надежды одновременно. Рыжеволосая, даже без единого слова, тут же поняла, что он имел в виду.       – Здесь я не в силах помочь, – тихо ответила Далия, опуская глаза. Словно провинившаяся девочка, она начала колупать заусеницу между ногтями, разглядывая потрескавшуюся кожу. – По крайней мере, с моим навыками… К тому же было упущено слишком много времени. Я могу лишь восстановить кожу, но не работоспособность сухожилий. Надеть тебе обратно шлем?       Гриффит отрицательно покачал головой, по‑прежнему не отрывая взгляда от ее лица, словно он не мог на нее наглядеться. Ведь они не виделись почти год. Интересно, какой она сейчас выглядит в его глазах?       – Давай сменим повязки, – предложила Далия, стараясь говорить ровно. – Эти уже негодны. Пока мы ехали сюда, они пропитались потом и кровью, местами присохли к ранам. Думаю, они причиняют тебе больше дискомфорта, чем облегчения.       Осторожно, сантиметр за сантиметром, она разбинтовывала его покалеченное тело. Движения бережные, почти невесомые – так мать обращается с раненым ребенком. Влажной чистой тряпкой, смоченным в травяном настое, мягко обтирала разбитую кожу, стирая следы грязи и запекшейся крови. Аромат ромашки и зверобоя слегка перебивал запах железа. Затем лекарка аккуратно наложила новые бинты, попутно залечивая мелкие порезы и язвы – над каждой раной на мгновение вспыхивал золотистый огонек, и кожа затягивалась, оставляя лишь тонкие белые линии.       Юноша вновь попытался что‑то сказать, но из груди вырвался лишь хрип и стон – бессильный, отчаянный звук, от которого у Далии вновь сжалось сердце. В этом звуке была вся боль, вся беспомощность, все отчаяние человека, потерявшего все.       – Хочешь спросить, зачем я ушла? – догадалась она, встречаясь с ним взглядом. Гриффит кивнул, поджимая губы.       – Я солгала тебе, – глубоко вздохнув, начала Далия, и голос ее дожал, срываясь на полуслове. – Когда сказала, будто бы не знала, что Гатс планировал уйти. Я все знала с самого начала.       Она сделала глубокий вдох, понимая, что это ранит его, но решает сказать всю правду.       – Он предлагал мне уйти вместе с ним. Я отказалась… зная, как ты отреагируешь на его уход. Ведь он был одним из лучших в Соколе, а я… так, лекарка на побегушках, которую никто не замечает, пока не понадобится зашить рану или остановить кровь.       Она замолкает на мгновение, глядя на него. Видит, как он закусывает губу от негодования, как в глазах вспыхивает гнев – но не на нее, а на обстоятельства, на судьбу, на весь мир, который так жесток к ним обоим.       – Я думала, что нужна тебе только как средство достижения твоей цели, – продолжила Далия, и слова лились сами собой, обнажая душу. – Как инструмент – чтобы лечить твоих людей, поддерживать отряд, быть полезной. Но, видя, что от военной стратегии ты перешел к политической… к интригам, к сделкам с королями и принцессами… Я посчитала, что мне больше не было смысла быть рядом. Что я больше не вписываюсь в твою новую мечту. Мне нужен был собственный путь.       – У тебя тогда уже была принцесса, – голос девушки дрожал, слова вырывались сами собой, обжигая губы. – Зачем я тебе? Путающаяся под ногами, почти бесполезная девчонка, которую ты пытался привязать ради какой‑то никчемной, неконтролируемой магии… через постель и ребенка?       Лекарка сама не поняла, как последние слова в некой обиде сорвались с ее губ. И тут же заметила, как в голубых, все таких же красивых плутовских глазах Гриффита родилось искреннее изумление – почти детское, словно он вдруг увидел ее по‑новому, словно снял пелену с глаз.       – Я понесла от тебя, Гриффит, – тихо произнесла рыжеволосая, будто призналась в чем‑то страшном и прекрасном одновременно.       Сухие губы юноши вновь раскрылись, словно у выброшенной на берег рыбы. Он попытался привстать, подползти к ней, тянул руку – но Далия легким толчком в тонкие осунувшиеся плечи вернуло тело юноши обратно на мягкую подушку, набитую сухими травами. Но Гриффит не остановился, вновь протянул к ней руки, как младенец, ищущий материнского тепла, как утопающий, хватающийся за соломинку.       Только Далия давно этого тепла лишена сама. И, возможно, никому не сможет его дать вновь.       – Ребенка нет, – сказала она, и голос прозвучал так глухо и безжизненно, словно доносился издалека. – Я его потеряла в трюме корабля, когда пересекала море на пути в Кушан. Думаю, ты заслуживаешь это знать.       Мимолетная радость, промелькнувшая в глазах Гриффита, мгновенно сменилась горечью и глубокой печалью. Юноша откинулся на подушку, запрокинул голову. В этот момент он показался Далии таким уязвимым, таким… обычным человеком, а не легендарным лидером Отряда Сокола. Просто измученным болью юноша, потерявшим все.       Возможно, она поступила жестоко, раскрыв все так прямо. Но она действительно думала, что он заслужил знать всю правду – какой бы тяжелой она ни была. Что лучше горькая истина, чем сладкая ложь.       – Отдыхай, – мягко прошептала она, осторожно поправляя бинты у него на плече. – Скоро мы отправимся в путь. Тебе нужно набраться сил.       И, не дожидаясь ответа, лекарка встала и вышла из телеги. Едва она вышла, как ветер растрепал ее рыжие волосы, принес запах сырой земли и далеких лесов. Где‑то вдали послышался крик одинокой птицы – словно эхо ее собственных невыплаканных слез, словно голос той части ее души, что когда‑то верила в чудеса.       Далия остановилась у колеса повозки, в бессилии опираясь на него, и глубоко вздохнула холодный воздух. Руки все еще дрожали после применения магии, а в носу чувствовался металлический привкус крови. Далия вытерла тыльной стороной ладони губы и нос, посмотрела на алые разводы – и на мгновение прикрыла глаза, в попытке унять внутреннюю дрожь.       «Зачем я все это сказала? – пронеслось в ее голове. – Теперь он будет мучиться еще сильнее. Знать о потерянном ребенке… Это как лишний нож в спину».       Но тут же она понимает: иначе было нельзя. Гриффит заслуживал правды – всей правды, без прикрас и утешительных вымыслов. Он всегда требовал честности от других, и было бы лицемерием скрывать от него самое важное. То, к чему он был тоже причастен.       Далия подняла взгляд к небу. Серое, низкое, оно нависло над унылой низиной, словно тяжелое одеяло, придавливающее к земле. Ни проблеска солнца, ни намека на надежду. Из повозки донесся слабый звук – едва уловимый стон. Далия вздрогнула, невольно обернувшись. В тот самый миг ей так хотелось вернуться, снова сесть рядом, взять его за руку, сказать, что‑нибудь утешительное, обнять и облегчить его боль. Но лекарка знала: сейчас ему нужно побыть одному. Переварить услышанное, осмыслить, принять.       Она отошла от повозки, опустившись на ближайший холодный камень, обхватив колени руками. Вспомнила, как все начиналось: первые дни в Отряде, когда Гриффит смотрел на нее с улыбкой, когда его глаза еще не были полны той холодной расчетливости, когда он еще верил, что можно победить, оставаясь человеком.       «Мы все изменились, – думает она. – И я, и он, и остальные. Но разве это значит, что все потеряно?». Ее взгляд невольно вновь вернулся к повозке. Гриффит, некогда могучий и величественный, теперь лежал там, беспомощный и искалеченный. Сердце Далии сжалось от боли, ведь она помнила, как он спас ее – вытащил цепких лап ужасной будущей жизни в одном из борделей столицы, дал шанс на новую жизнь, сделал частью Отряда. Тогда он был для нее не просто командиром – он был спасителем, опорой, тем, кто подарил ей надежду.       «Как же так вышло, что теперь я ухаживаю за ним, как за ребенком? – с горечью размышляла она. – Он бы возненавидел меня за эту жалость. Тот Гриффит, которого я знала, никогда бы не позволил себе выглядеть слабым. Он бы скорее умер, чем принял сочувствие».       Где‑то неподалеку были слышны голоса оставшихся членов Отряда. Джудо что‑то объяснял Пиппину, жестикулируя руками. Коркус хмуро точил клинок, время от времени бросая взгляды в сторону повозки. Гатс… его нигде не было видно – наверное, уже ушел вперед, как всегда предпочитая одиночество.       Далия и не заметила, как к ней подошла Каска присаживаясь рядом на холодный камень, слегка отряхивая подол плаща от налипших травинок. Она не сказала ни слова какое‑то время – просто сидела рядом, опустив взгляд на свои загрубевшие от оружия руки, словно изучая каждую царапину и мозоль. Ветер шевелил ее короткие темные волосы, играя с выбившимися прядями, а закатное солнце бросало рыжие отблески на лицо, подчеркивая глубокие тени под глазами. Наконец она тихо, почти шепотом, спросила:       – Как он?       Далия пожала плечами, и в этом движении читалась вся ее усталость – не только физическая, но и душевная, накопившаяся за последние часы. Она посмотрела вдаль, туда, где холмы сливаются с серым небом, и ответила, не поворачиваясь к собеседнице:       – Жив. Я сделала, что могла. Но этого мало.       – Ты не всесильна, – заметила Каска, и в ее голосе звучал не упрек, а тихая, выстраданная мудрость. – Никто не всесилен.       – Но я могла бы сделать больше, – возразила лекарка, и ее пальцы непроизвольно сжались, сминая ткань своей робы. – Ему требуется постоянный уход, он более не сможет себя обслуживать. Я… Я не знаю, что делать дальше, как быть с ним…       Каска повернулась к ней, и в ее взгляде – не просто сочувствие, а понимание, рожденное собственным опытом потерь и ошибок.       – Ты сделала что смогла. До этого ты спасла столько жизней: не одну, не две – десятки. Этого достаточно. Ты дала им шанс, как и Гриффиту сейчас. Как и он когда‑то дал тебе.       Они сидели молча, слушая, как ветер шевелит сухую траву – шуршащий, монотонный звук, будто сама земля вздыхает. Где‑то неподалеку шумели лошади, кто‑то бросал дрова в костер – обычные звуки лагеря, которые сейчас кажутся чужими и неуместными, словно принадлежат другому миру, далекому от их боли и сомнений. Дым поднимался в небо тонкими струйками, смешиваясь с последними лучами заката, окрашивая облака в багряные и лиловые тона.       Наконец Далия поднялась, опираясь на камень, чтобы унять легкую дрожь в коленях. Она глубоко вдохнула, наполняя легкие прохладным вечерним воздухом, и произнесла:       – Мне нужно вернуться к нему. Он не должен оставаться один.       Каска кивнула, поднимаясь следом и на мгновение положила руку на плечо Далии в коротком, но столь значимом жесте поддержки.       – Я принесу еды и горячего отвара. Пусть хоть немного поест. Может, это вернет ему силы. Или хотя бы напомнит, что он все еще среди своих.       Рыжеволосая благодарно кивнула и вновь направилась к повозке. Она осторожно заглянула внутрь, задерживая дыхание на миг, прежде чем переступить порог. Юноша лежал так же, как она его оставила, но глаза его были открыты. Он смотрел в потолок, и в его взгляде – не отчаяние, а что‑то другое. Размышление. Возможно, принятие, или анализ произошедшего. Внутри у девушки все сжалось. Видеть его таким – разбитым, сломленным, лишенным той внутренней силы, что когда‑то вела за собой целые армии, – невыносимо. Перед глазами вспыхнули воспоминания: Гриффит, восседающий на коне перед строем, его уверенная улыбка, блеск в глазах, когда он говорил о будущем. А теперь…       Но она заставляет себя улыбнуться, скрыть боль за маской спокойствия. Гриффит не примет жалости. Никогда. Особенно от нее – той, кого он когда‑то спас от ужасной участи стать дешевой проституткой, вырвал из лап судьбы, дал шанс на жизнь, сделал частью Отряда.       – Я вернулась, – тихо сказала Далия, забираясь внутрь и аккуратно устраиваясь рядом. – Каска сейчас принесет ужин. Ты должен поесть. Это поможет набраться сил.       Гриффит медленно повернул голову, смотря на нее. В его взгляде больше не было отчаяния – только непривычная, почти неестественная ясность. Далия не могла понять, что в нем изменилось: он выглядел спокойным, даже умиротворенным, но это спокойствие казалось чужим, будто он принял какое‑то решение, закрывшее для него все остальные пути. Он сделал едва заметный кивок – и впервые за долгое время на его губах появляется тень улыбки. Она была слабой, едва уловимой, но в ней не было ни тени надежды – лишь какое‑то странное облегчение.       Далия села рядом, вновь взяла его за руку – на этот раз не как целительница, проверяющая пульс или ищущая признаки улучшения, а просто как друг и соратник. Ее пальцы мягко обхватили его ладонь, и она почувствовала, как его пальцы чуть заметно сжали ее пальцы в ответ.       – Мы справимся, – прошептала она, и в этих словах прозвучала не просто надежда, а твердая уверенность. – Как‑нибудь, но справимся.