Магия на крови

      Гриффит медленно открыл глаза, и каждый мускул в его теле отозвался острой, тянущей болью. Он попытался глубоко вдохнуть, но тут же грудь сдавил резкий удушающий кашель. Свежий воздух, наполненный запахами травы и земли, резал легкие, привыкшие к смраду темницы: затхлости, гнили, крови и пота. Даже сжать кулаки не получалось, и даже такое простое движение отозвалось пронзительной болью в искалеченных руках.       Юноша осторожно повернул голову, и острая боль, которая казалась бесконечной, стрельнула в шее, напомнив о месяцах, проведенных в кандалах, когда он не мог даже нормально пошевелиться. Взгляд скользнул по собственным рукам, таким тонким, бледным, с перерезанными сухожилиями. Когда-то эти руки держали меч, подписывали приказы, сжимали рукоять штандарта… Теперь они едва могли удержать ложку.       В этот момент в повозку заглянула Каска, держа в руках глиняную миску с горячим отваром и кусок хлеба.       – Я принесла поесть, – сказала девушка, пытаясь говорить как можно мягче. Она старательно избегала любого взгляда на него, устремив взгляд карих глаз куда-то себе под ноги.       Далия, сидевшая рядом с ним, молча кивнула и с предельной осторожностью приподняла Гриффита, чтобы ему было удобнее принимать пищу. Движения ее были плавными, почти ритуальными, словно каждое касание могло причинить ему боль. Лекарка бережно забрала у Каски миску и принялась методично помешивать содержимое деревянной ложкой, следя за тем, чтобы отвар не остыл.       Зачерпнув немного жидкости, рыжеволосая поднесла ложку к губам Гриффита. Но из‑за вырезанного языка процесс теперь любой прием пищи превратился в мучительное испытание: половина отвара тут же пролилась, капли скатились по шее и упали на перебинтованную грудь, оставив темные пятна на белоснежной ткани свежих бинтов.       Юноша почувствовал, как жар стыда обжигает его лицо. Он не мог нормально есть, не мог контролировать собственное тело — и это унижение жгло сильнее любой раны, какую он когда-либо получал. В этот миг он ощутил себя беспомощным младенцем, полностью зависимым от чужой заботы. Гордость, некогда бывшая его опорой, теперь казалась далеким воспоминанием, а на ее месте зияла горькая пустота.       Но Далия лишь мягко промокнула капли с его груди влажной тряпицей, без тени раздражения или усталости, с тихой заботой, и Гриффит невольно потянулся к ней. Его искалеченная рука дрожала, пальцы неуверенно нащупывали девичью ладонь, словно слепой искал опору в кромешной тьме. В этом жесте явно было отчаяние — беспросветное желание ощутить чужое тепло, почувствовать, что он не один в этой бездонной пустоте, поглотившей его прежнюю жизнь.       Лекарка заметила это движение и, ни секунды не колеблясь, вложила свою руку в его.       Гриффит сжал девичьи пальцы — слабо, почти невесомо, но с такой жаждой, что это удивило даже его самого. Он замер, впитывая каждое ощущение: тепло кожи, легкое давление знакомых тонких пальцев, едва заметное поглаживание большим пальцем по тыльной стороне ладони. В этом простом жесте было все, что ему сейчас нужно: не просто прикосновение, а подтверждение, что он еще жив, что кто‑то рядом, что он не совсем потерян.       «Она явно меня жалеет, — пронеслось в голове юноши, и эта мысль вонзилась в сердце, как острый клинок. — Жалеет, как жалкого калеку, как беспомощного ребенка. И хоть она пытается скрыть это за заботой, я чувствую эту жалость. Лия смотрит на меня не как на лидера, не как на того, кем я был, а как на разбитую старую вещь, которую жалко выбросить».       Он закрыл глаза, пытаясь заглушить внутренний голос, и попытался еще чуть крепче сжать ее руку — словно это прикосновение могло вернуть ему хотя бы крупицу былой силы.       Гриффит ненавидел это чувство, столь жгучее, разъедающее изнутри. Ненавидел свою беспомощность, которая сковала его сильнее любых цепей. Больше всего его тяготило осознание собственной слабости перед Далией — перед той, кого он когда‑то защищал от невзгод, кому дал когда-то шанс на новую жизнь, вырвав из лап отчаяния. Перед той, к кому в сердце теплилось нечто большее, чем простая привязанность.       Теперь роли поменялись с безжалостной иронией судьбы: она ухаживала за ним, кормила с ложки, бережно вытирала капли вывалившейся еды с груди, а он не мог даже выразить словами, насколько это унижение жжет его изнутри, оставляя невидимые ожоги на прежней гордости. Но вопреки всему… вопреки гордости, стыду и боли он продолжал искать девичьи прикосновения, тянулся к ней, как измученное засухой растение к последнему лучу солнца — инстинктивно, отчаянно и безрассудно.       Гриффит перевел взгляд на лекарку, и в груди вновь что‑то болезненно сжалось. Он наконец увидел Лию спустя год — год, который казался вечностью, проведенной в каменном аду темницы. Целый год пыток, унижений и нестерпимой боли, превратившей некогда сильное тело в израненную, почти бесполезную оболочку.       В памяти ожили воспоминания о прежней Лии — кроткой, послушной и добросердечной лекарке, готовой ради него на все. Тогда она смотрела на него с безграничной благодарностью. Глаза светились преданностью, а улыбка была такой мягкой, что в груди невольно теплело. В те дни он был командиром Отряда Сокола, харизматичным лидером, чьи слова вдохновляли, чьи планы казались безупречными. Он почти стоял на пороге своего величия: графский титул ждал его, будущее манило славой и властью, а люди шли за ним, веря в светлое будущее без раздумий.       Но теперь перед ним была другая Лия. Повзрослевшая, преобразившаяся, уже статная юная женщина с прямой спиной и твердым взглядом. В ее облике появилась неведомая прежде сила, которую он буквально ощущал в воздухе — как электрическое напряжение перед грозой. В глазах больше не было слепого обожания, того трепетного восхищения, что раньше согревало его самолюбие. Теперь в них читались решимость, внутренняя стойкость и… боль. Глубокая, затаенная боль, которую он сам ей причинил — и от осознания этого в душе шевельнулось что‑то похожее на раскаяние.       Он задержал дыхание, пытаясь прочесть в ее взгляде хоть отголосок прежних чувств, но встретил лишь спокойную сосредоточенность — заботу, лишенную иллюзий. И это ранило сильнее, чем любое унижение.       Когда Далия на мгновение отпустила его руку, чтобы поправить сбившийся плед, Гриффит ощутил острую нехватку ее тепла — словно из всего мира разом выкачали весь воздух. Холод одиночества коснулся души, и он снова потянулся к ней: на этот раз лишь кончиками пальцев коснулся ее запястья, едва ощутимо, почти робко.       Девушка замерла на мгновение, словно прислушиваясь к чему‑то внутри себя, а затем вновь мягко накрыла его руку своей и слегка сжала. В груди Гриффита всколыхнулась странная смесь чувств: стыд за свою зависимость, жгучий и унизительный; глубокая, почти болезненная благодарность за поддержку; и отчаянная, почти детская надежда, что, хотя бы она не отвернется от него, не бросит в этой бездонной пустоте.       Юноша перевел взгляд на их руки. Его, когда‑то ловкие, сильные, способные уверенно держать меч и отдавать четкие приказы армии. Руки, которые вели Отряд Сокола к победам, вдохновляли людей, обещали им светлое будущее. Теперь они были искалечены, бессильны: перерезанные сухожилия, атрофированные мышцы, дрожащие пальцы. Он больше не мог даже нормально ходить без посторонней помощи. Калека. Жалкое подобие того, кем он был когда‑то — тень прежнего себя, призрак былого величия.       Когда Далия рассказала о беременности, внутри него что‑то вспыхнуло — яркая искра, разгоняющая царившую тьму. Радость, чистая и неподдельная, почти забытая за год боли и лишений. Мысль о том, что внутри Далии, его прекрасной и любимой Лии, росла частичка его самого, что она носила его ребенка, наполнила душу теплом, которого он не испытывал уже очень давно.       В тот же миг воображение нарисовало ему картины возможного будущего: он защитит их, обеспечит безопасность, даст ребенку будущее, достойное его происхождения. Он видел, как малыш делает первые шаги, как учится держать меч, как гордо несет имя своего отца…       Но радость оказалась недолгой, как утренний туман под лучами солнца. Далия сказала, что ребенка нет, что она его потеряла, пересекая границу с Кушаном, и вся родившаяся надежда рухнула, канула в небытие, оставив после себя лишь зияющую пустоту.       А затем все пазлы сложились в единую картину, словно мозаика, обретшая смысл. Далия исчезла — внезапно, без объяснений, оставив после себя лишь пустоту и терзающие вопросы. Она увидела в своей беременности угрозу. Боялась, что ее положение поставит под удар его амбиции, подорвет репутацию, помешает союзу с принцессой. В ее глазах она стала ненужным балластом для него. Помехой на пути к величию, которого он заслуживал. И потому она решила исчезнуть, унести с собой тайну, чтобы не мешать его пути.       В груди вновь разливалась боль, не только от факта потери их не родившегося дитя, но и от пронзительного осознания того, как сильно она его любила. Достаточно, чтобы пожертвовать всем: своим счастьем, их общим будущим, шансом быть рядом с ним. Достаточно, чтобы сбежать, скрывая беременность, и страдать в одиночестве, думая, что так будет лучше для него.       И в этом тоже был виноват Гатс. Его верный воин, друг… Тот, кто сначала покинул его, а затем увел с собой Далию. Гриффит стиснул зубы, и в сознании с пугающей ясностью выстроилась цепочка событий — теперь он видел все иначе, словно пелена спала с глаз.       «Гатс знал, — мысленно произнес он, перебирая в памяти детали. — Он должен был знать о ее беременности. Далия не стала бы скрывать такое от того, кому доверяла. А она ему доверяла — слишком часто смотрела на него с той тихой надеждой, с которой раньше смотрела на меня».       Гриффит вспомнил их последние разговоры с воином. Гатс никогда в открытую не высказывал недовольства его амбициями, не критиковал сближение с королем и принцессой. Но, возможно, все это обсуждал с Джудо, может даже Рикертом и самой Далией. И, возможно, напуганная своей беременностью, уязвимая, сомневающаяся в своем месте рядом с ним, лекарка могла воспринять эти слова как истину, как подсказку, куда идти.       «Он подтолкнул ее, — с горечью подумал Гриффит. — Не прямо, не указом, но своими речами и действиями. Он показал ей другой путь: уйти, скрыться, стать свободной от обязательств, от двора, от меня. И она поверила. Поверила, что так будет лучше для всех — особенно для нашего дитя».       Мысли крутились в голове, терзая душу, а пальцы все еще сжимали край пледа — единственное, что теперь оставалось в его власти. Он сжал кулаки так сильно, что кончики пальцев впились в ладони, оставляя глубокие борозды, но физической боль была ничтожной, она не шла ни в какое сравнение с той, что терзала его изнутри, разъедала душу, как яд. Перед глазами вставала мучительная картина: Далия, одинокая и напуганная, пытается выжить в большом, жестоком мире, несет в себе их ребенка — а он, Гриффит, ничего не знает, ничего не может сделать. Он не рядом с ней — не он, командир Отряда Сокола, который любил ее практически с самой первой встречи много лет назад, не тот, кто обещал ей защиту и будущее. Рядом с ней был Гатс. Человек, которого он считал своим другом, вторым близким человеком после Лии…       Теперь же юноша видел в нем не просто предателя, покинувшего отряд в трудный час, а человека, разрушившего самое дорогое, что у него осталось. Гатс не просто ушел, он увел за собой Далию, лишив ее и ребенка шанса на спокойное будущее. И эта мысль жгла его изнутри, смешиваясь с болью, виной и горечью утраты, заполняя каждую частичку израненного тела и души.       «Если бы не он, — пронеслось в голове Гриффита, — все могло быть иначе. Мы могли бы быть вместе. Я мог бы защитить их обоих…».       Движение слева прервало поток гнусных и тяжелых мыслей. Далия, его прекрасная Далия, вновь оказалась в поле его зрения. Она поправила на нем плед, заботливо укрыв плечи, и улыбнулась — слабо, едва заметно, но с искренней заботой, от которой в груди болезненно сжалось сердце. Девушка уже собралась что‑то сказать, как вдруг ее окликнул знакомый голос.       – Далия! – голос Гатса прозвучал резко, властно, без тени сомнений. – Подойди сюда. Нужно обсудить маршрут.       Она обернулась, на мгновение заколебалась, взгляд метнулся к Гриффиту, словно ища поддержки или разрешения. Затем помолвила:       – Я скоро вернусь. Отдыхай.       Далия вышла из повозки, оставив его одного. Гриффит проводил ее взглядом, чувствуя, как внутри разрастается пустота: холодная, бездонная, словно пропасть, готовая поглотить его целиком. Он протянул руку туда, где только что была ее ладонь, но пальцы схватили лишь холодный воздух, бесплотную тень былого тепла. Ему так хотелось снова ощутить ее прикосновение, что он едва не застонал от отчаяния, сжал край пледа, будто пытаясь удержать ускользающую надежду.       Он слышал голоса снаружи — Далия, Гатс, Каска и, кажется, Джудо о чем‑то бурно спорили. Их силуэты мелькали у входа в повозку, жесты были резкими, выражения лиц — напряженными, почти ожесточенными. Гриффит смотрел на них и с леденящей ясностью понимал: он больше не часть этого мира. Не лидер, не стратег, не тот, кто принимает решения и ведет за собой. Он обуза. Калека, зависящий от милости других. Нужен ли он такой хоть кому‑то?       Мысли метались, как загнанные звери в клетке: страх, гнев, отчаяние, тоска. Он боялся. Боялся быть слабым, беспомощным, ненужным. Но еще больше он боялся того, что его мечта, ради которой он пожертвовал столь многим — дружбой, честью, собственной душой, чувствами любимой, — может оказаться недостижимой. Его взгляд упал на поводья, небрежно брошенные рядом. Лошади, запряженные в повозку, мирно переступали с ноги на ногу, не подозревая о буре, бушующей в душе одинокого калеки. Их спокойное дыхание, шорох травы под копытами, далекий крик птицы — все это казалось насмешкой над его страданиями.       Решимость, холодная и беспощадная, начала расти в душе Гриффита, вытесняя слабость и сомнения. Если он не может быть тем, кем был, если не может вести за собой — значит, он не должен быть вообще. Лучше смерть, чем существование в роли калеки, зависящего от милости других. Особенно от Далии. Лучше уйти сейчас, пока в памяти о нем останется хоть крупица былого величия, чем влачить жалкое существование, наблюдая, как его место занимает кто‑то другой.       Собрав остатки сил, Гриффит подполз к краю повозки. Его движения были неуклюжими, судорожными, но в них чувствовалась отчаянная целеустремленность, последняя вспышка воли. Он схватил зубами поводья — грубо, почти яростно, — и дернул их изо всех оставшихся сил. Лошади, почувствовав странное, непривычное управление, нервно переступили с ноги на ногу, а затем медленно двинулись вперед.       Повозка покатилась вниз по склону, резко набирая скорость. Гриффит не отпускал поводья, чувствуя, как ветер свистит в ушах, как земля уходит из‑под колес, как мир вокруг теряет четкость. Впереди виднелся край оврага, за которым блестела темная гладь реки, холодная, равнодушная, манящая. Он знал, что это конец. Но в этот раз, по его собственному выбору и по его воле.       Его губы дрогнули в горькой усмешке. «Прости меня», — мысленно произнес он, обращаясь ней, кого любил, и которой причинил боль.       Колеса повозки заскользили по осыпающейся земле у самого края обрыва. Еще мгновение, и она падает вниз, увлекая за собой своего бывшего лидера, а ныне — беспомощного калеку, решившего, что единственный достойный выход — это смерть. В последний миг он закрыл глаза, вдыхая запах травы и ветра, и отпустил поводья.