Самый тупой сосед по парте

Проснулся я сегодня раньше, чем собирался. Даже раньше, чем смог бы назвать это утром. За окном всё ещё висела серая, густая тьма, разбавленная только редким светом фонарей, отражающимся в мокром асфальте. Дождь шёл всю ночь — я слышал его то в полудрёме, то в коротких провалах сна. Впрочем, я и правда не спал толком. Засыпал урывками, между которыми ворочался, закидывал руки за голову, снова сворачивался клубком, зарывался лицом в подушку. Стоило закрыть глаза, как в памяти всплывала вчерашняя картина: ночь, дождь, Яков, сидящий у моего подъезда, мокрый, с растрёпанными от ветра волосами, и его безразличное «Можно переночевать?». Я тогда просто кивнул, не успев даже подумать. И теперь расплачиваюсь за эту спонтанность бессонной ночью. Я осторожно перевернулся на бок и украдкой посмотрел в ту сторону, где должен был быть он. Там и был. Лежал, повернувшись ко мне спиной, и так отодвинулся к краю, что, казалось, ещё чуть-чуть — и сольётся со стеной. Дышал прерывисто, беспокойно, будто ему слишком дискомфортно спать рядом с кем-то. Он не сон, не воображение, а живой, вполне реальный человек, занявший половину моей личной территории. Тихо, почти бесшумно, я откинул одеяло и выбрался на пол. Холод ударил в кожу сразу, как только ступни коснулись паркета. Постарался обойти скрипучую доску возле стола, схватил со спинки стула школьную форму и, прижимая её к груди, выскользнул в коридор. В ванной свет показался слишком ярким, режущим глаза. Воздух здесь был влажный и прохладный, от стен будто веяло утренней сыростью. Я на автомате намочил зубную щётку, выдавил пасту и начал чистить зубы, глядя на своё отражение. Лицо уставшее, с тёмными кругами под глазами. Щёки чуть впалые, волосы растрёпаны — и всё это на фоне бледной, когда то почти персиковой кожи. Я не стал задерживать взгляд, просто сплюнул пену и ополоснул рот ледяной водой. Оделся прямо там. Сначала тёплый оранжевый свитер — мягкий, чуть растянутый на манжетах, но всё ещё мой любимый. Ткань почти сразу согрела плечи, будто кто-то заботливо укутал их. Затем коричневые брюки, ещё холодные от того, что ночь они провели на стуле. Наклоняясь, почувствовал, как тянет в спину, и выругался про себя. На секунду задумался: а в чём пойдёт Яков? У него ведь здесь ничего нет. Может, дать ему старую толстовку, ту, что давно валяется в шкафу без дела. Или новый свитер. Но точно не свою повседневную одежду. Ещё не хватало, чтобы он ходил в них при одноклассниках, будто мы друзья. Кухня встретила меня пронизывающим холодом. Я первым делом поставил чайник, включив газ — слабое пламя с лёгким шипением облизывало дно металла. Подался ближе, подставляя ладони к медленно поднимающемуся пару. Пальцы чуть покалывало от резкой смены температуры. Чай себе — крепкий, с бергамотом. Для Якова — чёрный кофе, без сахара, тот самый, от которого у меня сводит челюсти. Он, по какой-то странной причине, его обожает. Я приготовил обе кружки, поставив их рядом на стол, и только потом начал думать о завтраке. В конце концов решил делать омлет. Просто и быстро. Достал из холодильника яйца, помидоры, пучок укропа. Разбил яйца в миску, щелчок скорлупы прозвучал особенно отчётливо в утренней тишине. Посолил, взбил вилкой, пока на поверхности не появились мелкие пузырьки. Помидоры нарезал полукольцами, а укроп мелко покрошил. Сковорода быстро нагрелась, масло зашипело, заполняя кухню тёплым, уютным запахом. Я вылил яичную смесь, она мгновенно схватилась по краям, а в центре осталась мягкой. После чего разложил помидоры и зелень. Затем, просто накрыл крышкой, ожидая приготовления. Но не смотря на занятость, мысли о Якове всё равно вернулись. Как он оказался у меня? Почему именно вчера? Что с ним случилось? Но я с усилием отогнал их. Не хочу знать. Не хочу понимать. Не хочу лезть в его жизнь, в его проблемы, когда своих хватает. За окном дождь всё так же барабанил по подоконнику, стекло покрывалось маленькими каплями, а в кухне постепенно становилось теплее — от пара чайника, от сковороды, от запаха завтрака. Я взял кружку чая, обхватил её обеими руками и поднёс к лицу, чувствуя, как тепло медленно вытесняет холод из пальцев. В такие моменты утро казалось почти терпимым. Почти. Я сидел на стуле, все ещё держа в руках кружку чая. Дождь стучал по крыше и стеклам, холодный и монотонный, как будто пытался разбудить каждый уголок квартиры. Сырость пробиралась сквозь свитер, заставляя кожу покалывать, а легкая дрожь бродила по рукам. Чашка была едва тёплой, но этого хватало, чтобы сосредоточиться и медленно прийти в себя после бессонной ночи. Тишину нарушил тихий шорох из комнаты. Яков проснулся. Я наблюдал за ним из кухни. Сначала раздался едва слышный вздох, потом мягкое ворочение. Он сел на край кровати, колени слегка дрожали. Волосы растрёпанные, лицо бледное, с тёмными кругами под глазами, но глаза — настороженные, внимательные, не доверяющие никому. Каждое его движение было осторожным, будто он проверял комнату взглядом, оценивая каждый звук и каждый угол. Он потянулся, медленно прогибаясь в спине, затем ладонями прикрыл лицо, словно свет и утро сами по себе могли причинить боль. Потом осторожно опустил руки, и на мгновение его взгляд встретился с моим. Полузакрытые глаза, тёмные, внимательные, будто проверяющие. Через секунду он отвёл взгляд, и я увидел, как его плечи напряжены — ни капли расслабления. Он поднялся, не произнеся ни слова. Тихо подошёл к шкафу, открыл дверцу и неторопливо вытащил изнутри рубашку и брюки. Я едва сжал губы в тонкую линию: клялся себе, что не дам ему носить свои повседневные вещи, но, глядя на него, так и не смог вымолвить этого вслух. Да и толку? Всё равно взял бы. И только мельком я отметил, что в одной рубашке ему точно будет холодно. Он прошёл мимо меня и, не поздоровавшись, не кивнув даже, исчез в ванной. Дверь закрылась тихо, щёлкнул замок, и сразу стало заметнее, как в квартире пусто и прохладно. Сквозняк пробирался из окон, холодно било по ступням, и я, кутаясь в тёплую ткань, ощутил, насколько сырой и колючий выдался этот осенний день. Где-то снаружи до сих пор стучал дождь — мелкий, но настойчивый, а из ванной доносился глухой шум воды, создавая ощущение, будто в доме появился ещё один пульс, чужой и неровный. Я сидел на кухне, пальцы жгло от кружки Якова, которую я взял, потому что моя остыла, но тепла всё равно не хватало. С каждой минутой становилось яснее: не только в доме холодно, но и в голове — мысли такие же сырые, как воздух на улице. Когда дверь ванной открылась, Яков вышел. На нём была та самая одежда, которую он взял. Тонкая ткань едва держалась на плечах. Волосы у него были влажными, пряди липли к вискам, делая его лицо чуть более закрытым и уставшим. Он по-прежнему молчал, будто разговоры — лишнее. Но я не мог отвести глаз: как будто в этом молчании было больше смысла, чем в любых возможных словах. Парень остановился у стола, скользнул взглядом по стеклу, потом по мне, и только после этого сел на край стула, словно не хотел занять слишком много малознакомого пространства. Я же медленно встал, чувствуя, как зыбкий воздух пронизывает с ног до головы. Вытянулся, потянул плечи, и только потом направился к шкафу за тарелками. Выбрал две — одну для себя, одну для Якова — стараясь не стукнуть их друг о друга. Взял, подошёл к плите, и, глядя на омлет, сразу подумал про себя: «Чёрт, этот худой как спичка… и почему я опять за него переживаю?» Усмехнулся, снисходительно ворча, но всё равно аккуратно раскладываю порции. На его тарелку кладу чуть больше, чем себе — не из жалости, а потому что раздражает собственное чувство тревоги, словно я — какая-то старуха, трясущаяся над горе-внуком. — Мамка, блин… — пробурчал про себя, но добавил ещё кусочек, чуть больше, чем вначале. Затем снова взяв кружку с горячим кофе, медленно подошёл к столу и слегка подтолкнул её к Якову вместе с тарелкой завтрака. Он осторожно взял чашку, словно боясь соскользнуть с нее пальцами, сделал маленький глоток, и я снова посмотрел на него. Но спохватившись, сразу же отвел взгляд. Мы начали завтракать. Омлет на тарелках слегка дрожал, и аромат горячей еды смешивался с едва уловимым запахом сырости из открытой форточки. Сквозняк от проветривания пробирался под кожу, заставляя даже напитки шевелится в руках, качаться из стороны в сторону. На столе тихо звенели приборы, а уши, если напрячь, могли слегка уловить щебетание птиц. Яков взял вилку, медленно отрезал кусок омлета, но даже в его неохотных движениях чувствовалась какая-то странная скрупулёзность. Он опустил взгляд на тарелку, не спеша есть. — Сегодня контрольная по химии, — сказал я, разрезая завтрак пополам.. Парень лишь едва кивнул, не поднимая глаз, и снова сделал небольшой глоток своего отвратительного кофе. Тишина между нами была плотной, но не совсем тяжёлой. Слышно было, как тихо шуршит салфетка под локтем, скрипит пол, когда он слегка переступает ногой. Всё вокруг казалось замедленным — холодные серые стены, дымка от горячего омлета, свет, пробивающийся сквозь шторы. Трапеза же продолжалась неторопливо, но привычная школьная атмосфера уже начинала давать о себе знать — на улице начинали звучать первые голоса, машины, редкие шаги по мокрому асфальту. Мы сидели, смакуя это неприветливое утро, и время вокруг словно растягивалось, позволяя холодному дню медленно проникать сюда, смешиваясь с запахом стен. Тарелки на столе уже стояли пустые, приборы с остатками еды слегка блестели под солнечным светом, лучи которого изредка выглядывали сквозь серые тучи. Яков сидел прямо, рубашка свободно обвисала на теле, подчёркивая его худобу. Он лениво ерзал на стуле, подёргивая плечом, словно пытаясь найти удобное положение, и иногда легко постукивал пальцем по столу. Его взгляд скользил по комнате, не задерживаясь ни на чем конкретном. Я посмотрел на него и окончательно понял, что он точно замёрзнет, если выйдет так на улицу. Поэтому встал, отставляя ненужные мысли в сторону и пошел к себе в комнату. Шаги по полу отдавались тихим эхом, а в голове уже перебирались варианты свитера: первый — тяжеловатый, второй — лёгкий, третий — плотный, тёплый, с мягкой шероховатостью, идеально подходящий, чтобы "моей неприятности" было комфортно. Я задержался на каждом, скользя пальцами по ткани, чувствуя её текстуру и предполагая, как она сядет на плечах блондина. Наконец, я все таки остановился на третьем свитере, слегка улыбнувшись сам себе. Вернувшись на кухню, заметил, как Яков не сводит с меня взгляд, параллельно делая маленькие глотки оставшегося кофе. Затем он протянул руки и взяв свитер, накинул на плечи, поправляя рукава, что бы не оставить неприятных складок. Я не мог не заметить, как ткань ложится на его тело, как он слегка подтягивает воротник — это движение было совершено обычное, но почему то против воли привлекло внимание. — На улице прохладно, — как бы невзначай прокомментировал я, слегка хмыкнув, внутренне раздражаясь на свою заботу, которая вот уж точно казалась излишней. — Этот свитер, вероятно, будет теплее, чем одна рубашка. — Спасибо, мамка, — ответил он с неожиданной для меня лёгкостью, слегка покачивая головой, будто напоминая: «Да, знаю, что ты трясёшься надо мной, но это нормально. Все таки, ты меня обожаешь». Из гордости, я не стал комментировать. Чуть погодя мы закончили завтрак, собирая пустые тарелки и чашки. Я уже приготовился хватать рюкзак, но тут взгляд упал на Якова — а у него и нет никакого портфеля. На секунду меня пронзило раздражение: «Ну вот, опять всё мне таскать». Я вздохнул и подхватил сумку с учебниками. Он наблюдал за мной, слегка ухмыляясь. Мы вышли из подъезда, и сырой осенний воздух ударил в лицо. Запах мокрого асфальта смешивался с едва уловимым ароматом прелых листьев, которые местами скопились в лужах у края тротуара. Они хрустели под ногами, скользкие и мокрые, заставляя меня чуть сильнее держать рюкзак, чтобы не потерять равновесие. Яков шёл рядом, руки в карманах, свитер слегка поднимался при каждом его шаге, а взгляд был привычно спокойным, почти безразличным к мелочам вокруг. Я же ловил каждый звук: капли дождя, тихие шаги по мокрой плитке, шелест ветра, который поднимал с земли листья и крутил их в небольших вихрях. Деревья вдоль тротуара уже сбросили почти всю зелень, и их голые ветви создавали паутину теней на влажной поверхности земли. Время от времени блондин подтягивал воротник рубашки, словно холод слегка колол, даже не смотря на слои одежды. Я сжал лямки портфеля, чувствуя тяжесть учебников, и невольно сравнил себя с ним: он идёт легко, почти беззаботно, а я таскаю всё это, хоть и привык с детства. — Ты снова молчишь, — сказал Яков, почти шёпотом, будто проверяя, слушаю ли я его, или же просто озвучивая свои мысли. Я хмыкнул, не отводя взгляда от мокрого бетона под ногами. «Это ты молчишь, — подумал я, — сам на себя не похож. Обычно ты такой.. невыносимый! А сейчас словно кто-то другой..». — Это ты молчишь, — пробормотал наконец вслух, слегка раздражённо, — сам на себя не похож. На мои слова Яков моргнул, и почти сразу развёл плечами, пытаясь показать, что всё нормально. Но я сразу понял, что это притворство: подбородок слишком напряжён, взгляд бегает, а лёгкая дрожь в руках выдаёт его с потрахами. Он шёл рядом, переставляя ноги, как будто совсем не торопился, но при этом шаг ускорил. Пытается сбежать от диалога, потому что не хочет открываться? Потому что я "чужой"? Ну да. Я бы, наверное, поступил точно так же. — Ну и как тебе идти с этим рюкзаком? — бросил он с лёгкой насмешкой, стараясь перевести тему, словно вопрос должен был отвлечь меня и снять напряжение. Я фыркнул, не отводя взгляд от липких осенних листьев, прилипших к обуви: — О, тебе то легко говорить, когда твоя спина ни разу не почувствовала груз знаний. А у меня тут целый склад на плечах, спасибо тебе за помощь, — сказал я с колкой улыбкой. Яков лениво посмотрел на меня, чуть прищурив глаза: — «склад», говоришь? Интересно, ты на своем «складе» хотя бы страницы не промочил? — Ещё как промочил, — ответил я, чувствуя, как рюкзак давит на плечо сильнее с каждым шагом, — и всё благодаря твоей вялой походке, при которой ты идёшь так неторопливо, а я тащу за собой всю тяжесть твоей вечной, излюбленной апатии. Он фыркнул, но его глаза были холодны, а уголки рта дрогнули только в искусственной усмешке. — Моя походка — это секрет крепких нервов, Немо, — сказал тихо, почти шепотом. — А твой «ну очень тяжёлый рюкзак» просто создаёт впечатление, что ты ботан. — Впечатление? — я чуть ускорил шаг, стараясь не смотреть на него, — скорее возможность пожаловаться на спину, которая вот вот уже подарит мне сколиоз. — буркнул, и пнул гору листьев, которая скопилась у бордюра. Яков скользнул взглядом по мокрой улице, листья прилипали к "его" одежде, а асфальт блестел под серым небом. — Ну что ж, — он развёл плечами, — мне хоть приятно наблюдать, как ты мучаешься. Это очень.. стимулирующе. Я остановился на мгновение, ловя его взгляд, и почувствовал холод, который не давал сосредоточиться на чем-то кроме раздражения. — Значит, я для тебя развлечение, говоришь? Тогда наслаждайся, — выдохнул я, — потому что эта «сцена» ещё к сожалению не окончена. Мы шли дальше молча, но каждый шаг отдавался эхом в безлюдном пространстве. Ветер цеплялся за нас, срывал пряди волос с лиц, а дождь стучал по макушкам и спинам, смешиваясь с запахом земли. Кажется, даже город вокруг нас сдерживал дыхание, оставляя лишь шум ветра. Молчание было тяжёлым, почти осязаемым, и каждый из нас ощущал его иначе: Яков — с легкой издёвкой, я — с давящей раздражённой усталостью. Этот диалог, пусть и короткий, стал реальной, но совершенно не тёплой частью утра, где каждый шаг отдалял нас друг от друга. Погода вокруг только усиливала гнетущую атмосферу — сырость, зябкость — словно сама природа подчеркивала, что мы идём не друзьями, а случайными попутчиками в ненужной истории.