Самый тупой сосед по парте

С того утра прошло не меньше пары недель. Самых обыкновенных, серых, ничем не выделяющихся осенних недель. Ничем не выделяющихся — если не считать поведения Якова. Нет, он оставался всё тем же: язвительным, ехидным, раздражающим, отстранённым. Но… в том-то и было странное открытие — он оставался прежним, а вот я… я изменился. Пусть совсем немного, но это чувствовалось. Трудно было понять, в чём именно, но одно становилось всё очевиднее: Якова я могу терпеть. Если раньше это самое «терпение» пряталось глубоко под слоем злости и раздражения, то теперь, словно истончённая плёнка, оно стало прозрачнее. Я вдруг начал замечать в нём не только язвы и колкости, а прежде всего человека. Со своими страхами, переживаниями, внутренними ранами. Раньше он казался далёким, почти недосягаемым, странным… и даже — я не смог подобрать точное слово, потому что в этот момент мои мысли разорвал звонкий голос Дорис. Она с таким увлечением рассказывала о том, как мило они с Сэмом прогулялись, что у меня не осталось выбора, кроме как вынырнуть из собственных размышлений. Ах да… Дорис и Сэм. В понедельник подруга буквально прожужжала мне все уши о том, как они чудесно провели время с моим коллегой. Я искренне радовался за неё, искренне пытался слушать и кивать в нужных местах, но назойливые мысли мешали сосредоточиться, и половина её рассказа пролетела мимо ушей. Всё, что я понял: у них всё прошло отлично. И вот сейчас, в столовой, история имела продолжение. «Марафон любовных похождений Дорис» набирал обороты, а я вместо того, чтобы спокойно наслаждаться любимыми макаронами, превратившимися в одно слипшееся тестяное облако, сидел с закрытым ртом и вилкой, застрявшей в котлете. И всё же… я был благодарен. Такие её рассказы отвлекали от собственных мыслей, позволяли хотя бы ненадолго прожить чужую жизнь — и в этом был какой-то странный профилактический эффект. Когда же подруга вновь упорхнула по своим делам, я отставил тарелку с едой — кусок в горло не лез — и, прежде чем звонок успел прозвенеть, направился к буфетчицам с чёткой целью купить Якову булку. Да. Да. Да. Якову. Булку. Я. Ненавижу. Его. Всем. Сердцем! Ненавижу! Ненавижу! И пока разум кричал: «Вальтер, остановись! Ты ведёшь себя так, будто вы лучшие друзья уже 17 лет от роду», – Руки уже протянули деньги и приняли в ответ тёплый крендель в сахаре. Не то чтобы я переживал за него — просто вдруг понял, что почти никогда не видел, чтобы Яков ел в школе. Это вылилось в странное, навязчивое желание — пичкать его едой. И трудно было решить, что это значит: либо я ментально старушка, либо он — искусный халявщик, умело вертящий мной. Я склонялся бы ко второму, если бы однажды не нашёл в рюкзаке аккуратно сложенные деньги и записку: «За еду, воду, проживание». В конечном счёте только и оставалось, что вернуться в класс, где за моей партой уже сидел одноклассник, повернув пепельную макушку в сторону окна. Я опустился рядом, лихорадочно размышляя, как вручить ему эту злосчастную булку. «Эй, Яков, я купил тебе булку, держи». — Нет, звучит так, будто я окончательно чокнулся. «Яков, я купил булку себе, но перехотел. Хочешь?» — Глупо. Либо откажется, либо решит, что я сумасшедший. «Эй, Яков, ты такой худощавый, что я чувствую себя обязанным тебя кормить, ведь ощущаю себя так, словно приютил зверушку у себя». — Чёрт! Я хлопнул себя со всей дури по лицу и только потом заметил, как сосед по парте смотрит на меня, скептически подняв одну бровь, а рукой печатает в телефоне «номер психиатрической клиники». Захотелось рассмеяться во весь голос, но вместо этого я просто поставил крендель на его половину и лёг на парту, уткнувшись лицом в дерево. Сначала стояла тишина, но через несколько минут я услышал еле заметное жевание. Невольно обрадовался и отвернулся лицом к двери, ещё не подозревая, что нет худа без добра. — Шпион, — голос прозвучал у самого уха, отчего я вздрогнул, — почему сам не ешь, а мне даёшь? — Я поел в столовой. — Искусно соврать мне не дала Дорис, сидящая за две парты от нас, которая любезно крикнула: «Омен, но ты же почти ничего не съел!» Я вновь мысленно ударил себя по лицу и уже собирался ответить, что просто не хочу, как меня за подбородок неожиданно потянули вперёд и наверх. Чёрные глаза уставились в мои с такой интенсивностью, что казалось — просверлят дыру. Я почти нутром чувствовал, как Яков хочет спросить что-то вроде «зачем ты это делаешь?». Но вместо этого лишь грубо надавил на мои щеки, заставив губы разъехаться, и всунул мне кусок булки в рот. Ошарашенный, я мог лишь вяло прожевать её, недоверчиво смотря на беспристрастное лицо напротив. — Спасибо за заботу, конечно, но я правда не голодный. Хоть и сказал это довольно громко, мои слова всё равно были не услышаны, иначе почему этот тупой козел просто отвернулся обратно к окну, как будто на этом странном диалоге была поставлена пауза? Я хотел протянуть руку, дотронуться до плеча, но вовремя остановился. Вспомнил, как он вздрагивал каждый раз, когда я его касался, и едва заметно отстранялся. Я что, ему так противен? Хотя как меня трогать — он первый, а как его — так сразу жеманная дева, не иначе.

***

Примерно так и прошло ещё несколько дней. Яков, как обычно, заходил ко мне, чтобы работать над совместным проектом по литературе. На моё собственное удивление, он втянулся и даже бывало просил меня пересказать то, что я уже прочитал, а иногда и сам брал книгу в руки, комментируя каждую страницу чем-то вроде: «Я бы на его месте тоже старуху зарубил, больно подозрительная», «О, ты на Разумихина похож — так же прицепился ко мне, как он к Раскольникову». Я, разумеется, после каждой такой фразы отбирал у него книгу и отсылал куда подальше, а он, разумеется, никуда не уходил. Иногда он оставался на ночь, будто так и должно быть. Иногда не появлялся вовсе, и тогда казалось, будто его не существовало никогда. А однажды ушёл посреди вечера, пока я на кухне ставил чайник, и не сказал ни слова. Просто исчез. Яков всегда был таким: поступал так, как хотел сам, не задумываясь о других. И, наверное, это раздражало бы любого, но я со временем смирился. Не до конца — потому что в его внезапных появлениях и исчезновениях было что-то странное. Они вызывали во мне не только досаду, но и другое чувство, которое я не мог назвать. – Слушай, Яков, а почему у тебя такие большие синяки под глазами? Все никак не могу понять: настоящие они, или ты их тенями красишь каждое утро? – как-то спросил я в один из вечеров, когда он вновь оставался в моем доме. Мы такие ночёвки никогда не обговаривали, но они почему-то всё равно происходили. Да до того естественно, что становилось не по себе. – Что за вопросы такие, Немо? – Он посмотрел на меня странно, слегка приподняв бровь, будто выбирал: недоумевать или съязвить. Видимо, выбрав второе, приподнял уголки губ и медленно изменил положение на диване. Если секундой ранее он лежал, то теперь сидел, подтянув одну ногу под себя. – Так ты храпишь как свинья, шпион. С тобой попробуй усни. – Тут же в него прилетела моя подушка, которую он мастерски поймал раньше, чем она коснулась его красивого лица. – Немо, задумайся, а ведь чаще всего храпят именно алкаши. – И вот уже в него летит вторая подушка, и снова — поймана. Лёгкая усмешка на его лице раздражала больше, чем слова. – Дурак ты, Яков, – выдохнул я и отвернулся к книге. Внутри же всё кипело. Опять ушёл от темы. Опять язвит. И вообще — не настолько часто он ночует у меня, чтобы я мог довести его до синяков. Да и… не храплю я! Не храплю! От собственных мыслей стало ещё обиднее, поэтому я сильнее съёжился в кресле под ехидный взгляд "сожителя" и уставился на страницы текста с такой интенсивностью, что мог бы проделать в них дыру похлеще чем в пончике. Достал меня этот петух — только и знает, что колкости кидать. А я, может, искренне интересуюсь! – Ты что, обиделся? – лениво протянул он, нависнув надо мной. Стоя коленями на диване, он опирался руками о столик, и теперь я чувствовал его присутствие слишком близко. – Ты что, серьёзно? – иронично добавил он, видя моё молчание. – Немо, я с тобой тут не шутки шучу. – Я промолчал. Лишь сильнее сжал книгу. Его реплики сыпались, как дождь по крыше: «Ты тряпка», «Ты что, серьёзно молчать будешь?», «Ну, шпион, ты невозможный» Но я всё пропускал мимо ушей. В конце концов, когда этот трёп стал окончательно надоедать, я просто поднялся с кресла и гордо пошёл в сторону двери. Во всяком случае, я понял, что был дураком, раз ожидал, что на этом всё и закончится, — когда меня крепко схватили за край свитера и потянули назад, да с такой силой, что я упал на диван спиной и ударился затылком об ручку, болезненно зашипев и скривившись. – Ты куда собрался, Ва-ль-тер? – голос Якова звучал нарочито надменно, даже злорадно. Он висел надо мной, заглядывал сверху вниз и, казалось, наслаждался каждым мгновением. Парень не наклонялся ниже, но, как назло, принял такую позу, в которой я не смог бы сбежать, заперев меня под собой. Я отвернулся, уставившись в книжный шкаф, решив молчать до конца. Внутри всё кипело от унижения, но я надеялся, что, если не отвечу, он потеряет интерес. Однако бездействие не продлилась и нескольких секунд. Пальцы — холодные, скользкие, настойчивые — пробрались под свитер. Сначала осторожно, будто проверяя мою реакцию, а затем увереннее, не оставляя ни малейшей возможности вырваться. Его ладонь медленно скользнула по коже, и казалось, что каждая секунда растягивается в вечность, обжигая меня чужим прикосновением. Сердце забилось так сильно, что я слышал его удары в ушах, будто глухой барабанный бой. Горло пересохло так, что я едва мог сглотнуть. Мир вокруг растворился: диван, комната, книги — всё исчезло, стёрлось, оставив лишь его холодные пальцы и мою беспомощность. «Что ты творишь?.. Чёрт, что вообще происходит?!» — мысли вспыхивали и гасли, будто искры, вместе с последними работающими извилинами в мозгу! Я хотел оттолкнуть его — поднять руки, отшвырнуть, хоть что-то сказать, но тело будто предало меня. Плечи налились свинцовой тяжестью, ноги вросли в матрас, и даже дыхание стало неровным, прерывистым. Казалось, что любое движение, даже самое незначительное, только спровоцирует его на большее. В комнате вдруг стало душно, воздух давил, словно стенами, и единственным реальным было его прикосновение — холодное, назойливое и неприятное. – Реагируешь как педик, – фыркнул он и вдруг резко сменил тон. Пальцы, вместо скольжения, стали щекотать меня безжалостно, с такой силой, что я едва не свалился с дивана, потянув его за собой. Смех вырвался из меня вопреки воли — громкий, неуправляемый, раскатывающийся эхом по комнате и долетающий до соседей. – Стой!.. Перестань!.. Всё, всё, сдаюсь! Только прекрати! – слова прорывались сквозь смех и усталость. Я чувствовал, как силы окончательно оставляют меня, а сопротивляться больше невозможно. – Что это было?.. – едва слышно произнёс я, пытаясь отдышаться, когда он наконец прекратил свои нападки и дал мне собраться с мыслями. – Без понятия, – ответил Яков так, будто речь шла о чём-то незначительном. Он развалился на диване рядом, уставился в потолок и добавил: – Но когда ты обижаешься, выглядишь… мило. – я не знал, в какой раз кидаю на него взгляд как на чокнутого, но точно знал, что этот раз не был последним. – Спасибо… наверное, – пробормотал, совершенно не понимая, что это было. Шутка? Сарказм? Откровение? – Всегда пожалуйста, Вальтер, всегда пожалуйста. Мы замолчали. В тишине вдруг проступили звуки, которых раньше будто не существовало: часы на тумбочке мерно отсчитывали секунды, где-то за окном тявкала собака, а капли от кондиционера этажом выше с гулким эхом разбивались о подоконник. Всё это сливалось в странный фон, навязчиво напоминая о том, что мир за пределами комнаты продолжал жить своей жизнью. Когда стрелки часов добрались до десяти, Яков, словно ничего и не произошло, вспомнил, что голоден. Он с шумом поднялся и пошел на кухню. Распахнул дверцу моего холодильника и принялся рыться там без зазрения совести, попутно на весь коридор выкрикивая вопрос о том, что мы будем есть на ужин. – Я тебе что, мамка или верная супруга, что бы по одному твоему желанию бежать готовить? – Возмущения не было, но было неохотное принятие, от осознание которого сводило бок. – Выбирай, – раздалось в ответ. – Какая роль нравится больше — та и будет. Я не привередлив. Звук звенящей посуды и сопровождающий его отборный мат заставили меня закрыть глаза и в который раз подумать: этот парень – полный дебил. Я ещё какое-то время сидел, упрямо делая вид, что не слышу его возню и громыхание тарелками. Но в конце концов сдался: раздражение уступило место тяжёлому, почти обречённому вздоху. Поднявшись с дивана, я нехотя поплёлся на кухню, шаркая тапками по полу так, словно меня гнали на каторгу. – Вот ведь… – пробормотал я себе под нос, открывая дверцу холодильника. Полки встретили меня унылым ассортиментом: полпачки масла, яйца, пара помидоров, чуть зелени, да остатки макарон с обеда. Ничего достойного ужина. Но раз уж этот паразит раскопал во мне какие-то материнские инстинкты, то пусть хотя бы получит яичницу. "Паразит" в это время уселся на стул, небрежно откинувшись на спинку и закинув руки за голову. Нога его раскачивалась в такт какой-то воображаемой музыке. Он молчал, но его взгляд я ощущал кожей — пристальный, насмешливый, словно ему и не нужен был экран телевизора или книга: я сам был для него спектаклем. Я достал сковороду, включил плиту, и вскоре кухня наполнилась мягким треском масла. Яйца одно за другим разбивались о край сковороды — глухой удар, звонкая скорлупа, белок растекается по горячему дну, тут же начинающий шипеть. Запах жареного мгновенно расползся по тесному пространству, вплетаясь в атмосферу позднего вечера. – Мда-а… прямо домашний очаг, – протянул Яков, лениво наблюдая, как я, нахмурившись, помешиваю лопаткой. – Ещё фартук тебе надеть с цветочками – и картина будет полной. – Заткнись, – буркнул я, не оборачиваясь. Сковорода сердито зашипела, будто поддакивая ему. И ты, Брут? Я нарезал помидоры, бросил на соседнюю сковородку, и ярко-красные дольки заиграли на масле, источая терпкий запах. Порубленная зелень посыпалась сверху мягким дождём, и всё это, вкупе с ароматом яиц, создавало ощущение чего-то почти уютного. Почти — если бы за спиной не сидел Яков, разглядывающий меня с той самой улыбочкой, от которой хотелось одновременно и ударить его чем-то тяжёлым, и… непонятно что. Я снял сковороды с плиты, поставил их на подставки и, чертыхаясь, разложил ужин по тарелкам. Яичница с поджаренными томатами и зеленью выглядела вполне прилично, даже слишком — будто я и правда старался. Хотя в глубине души я знал: старался. И это злило. – Ну, приступай уже, раз уж пришёл на готовенькое, – бросил я, ставя тарелку перед ним. Он, в свою очередь, беззастенчиво подвинул к себе еду, даже не думая о вежливом «спасибо». Взял вилку и принялся ковыряться, будто пробуя на зуб отраву, а не яйца с помидорами. Я же сел напротив и принялся за свою порцию, молча, решив не подкармливать его остроумие разговорами. Но Яков молчать не умел. – Хм, – он прожевал кусок и чуть прищурился. – Вот теперь у меня дилемма. Стоит ли продолжать издеваться над тобой, если из-за этого я рискую лишиться таких ужинов? Я поднял на него взгляд, уткнувшись вилкой в желток. – Не переоценивай свои заслуги. Если я и готовлю, то не ради тебя. – Конечно-конечно, – кивнул он с невинным выражением лица, но уголок губ всё равно дрогнул. – Просто случайно совпало: я появился, и вдруг твой талант проснулся. Случайность, да? А ведь в первый день, когда я был тут, у тебя в холодильнике крыса повесилась. Я шумно выдохнул сквозь зубы и снова опустил глаза в тарелку. – Если тебе так нравится моя стряпня, заткнись хотя бы во время еды. – Но Немо, тогда мне придётся наслаждаться молча, а это… – он наклонился вперёд, уставившись на меня с нарочитой серьёзностью, – просто невыносимо. Уставившись на него в ответ, чувствовал, как внутри нарастает возмущение, перемешанное с каким-то нелепым чувством, от которого хотелось встать и уйти. Но я остался сидеть. Потому что, блин, он ел — ел с тем самым выражением лица, когда кто то пытается изобразить равнодушие, но на самом деле наслаждается. Я снова поднял вилку, но на этот раз ткнул в его тарелку, вместо своей, отломив кусочек белка. – Не подавишься от собственной наглости? Яков, вместо ответа, просто подвинул тарелку ближе к себе, защищая свою порцию от меня: – Если умру, то хотя бы сытым. Я невольно хмыкнул и отвёл взгляд, скрывая улыбку.