Сердце дракона

      Яркий свет, проникающий через старое окно, заливал кухню, освещая каждую парящую в воздухе пылинку. Маленькая, видавшая виды кухня выглядела чуть менее уныло при свете дня. Она как будто была застывшим воспоминанием о прошлом: потрескавшийся, местами вздутый паркет, старый деревянный стол с облезшими углами, такой же старый кухонный фасад и фикус на потресканном белом подоконнике — единственный элемент, который казался живым в этом убогом интерьере.       Я глубоко вздохнула, ощущая такую привычную усталость и лёгкую апатию ко всему происходящему. Отец куда-то укатил, ничего при этом не сказав, а брат свалил гулять во двор, так что я наслаждалась царящей в доме тишиной и противным запахом каких-то там эфиров.       Проще говоря, красила ногти на ногах, согнувшись при этом в три погибели.       Ярко-оранжевый, напоминающий морковку цвет смотрелся смешно на разделённых ватными дисками и салфетками пальцах. Да и, откровенно говоря, ложился так же паршиво. И какой зеленоглазый чёрт дёрнул меня его купить? И самое главное — зачем?       Поставив пятку на край табуретки и уперев подбородок в колено, я скептически уставилась на своё художество. Стоит признать, что где-то глубоко в душе я считала педикюр пустой тратой времени и сил — ноги всё равно будут в туфлях, да и мои старания никто не увидит… Но, несмотря на это, я исправно мазюкала кисточкой по ногтевым пластинам, из раза в раз вытирая криво накрашенные ацетоном. Можно же быть красивой для себя? Хотя данный оттенок лака был явно провальным.       Опустив кисточку обратно в стоящий на столе маленький тюбик, я ухватилась пальцами за косметичку и аккуратно потянула её к себе. Пирсинг, маникюр, макияж, окрашенные волосы — всё это было запрещено в школе, но весьма востребовано на моей работе. Поэтому приходилось краситься, попутно перекрывая ранки на извечно погрызенных губах. А ещё одёргивать себя от другой, не менее вредной и пагубной привычки — сошкрябаных заусенец. В конечном итоге руки — это лицо женщины, а для барменши так вообще визитная карточка — такие «дефекты» были попросту недопустимы!       Выудив из небольшой и покрытой разного рода пятнами косметички другой флакончик, я задумчиво уставилась на свои руки. В отличие от не пойми на кой чёрт купленного морковного, который Канари настойчиво и безапелляционно впихнула мне в руки с лозунгом «Подчеркнёт глаза!», персиковый цвет был куда менее кричащим. Вопрос лишь заключался в том, стоит ли игра свеч? С одной стороны, сегодня работа и руки стоит привести в порядок. Да и цвет достаточно бледный, дабы его не заметили в школе. А с другой, мне было тотально лень. К тому же, если левую я ещё кое-как и накрашу, то правая рука мне спуску и лёгкой жизни точно не даст.       Задрав голову, я взглянула на тихо тикающие настенные часы. Время тянулось медленно, словно приторно сладкая патока, но при всём при этом — непреклонно. Секундная стрелка исправно наматывала круг за кругом, словно безустанный марафонец, неумолимо приближая меня к моменту Х — когда нужно будет собираться на работу.       Ещё один день, ещё одна ночь — в этом было что-то до тошноты предсказуемое. Очередной вечер среди искусственных улыбок, фальшивых комплиментов и праздных разговоров ни о чём.       Взгляд скользнул на фикус. Глянцевые листья Мамору покрылись тонким, едва заметным слоем пыли, и я задумалась. Кому из нас двоих лучше в этом мире? Ему, прикованному к этому месту и время от времени поливаемому, или мне, которая каждый день куда-то бежит, что-то из себя строит и нигде при этом не преуспевает? Иногда мне казалось, что он — отражение меня, прикованной цепями к этой рутине, застрявшей в одном и том же нескончаемом цикле. Только вот ему не нужно надевать маску и изображать радость там, где её по факту нет. Чего нельзя было сказать обо мне.       Я глубоко вздохнула, пытаясь стряхнуть эту навязчивую и нахрен не всравшуюся мне мысль, и вернулась к лакам. От того, что я продолжу, — лучше точно не станет, а поганить самой себе настроение? Что ж, с этим жизнь и без меня неплохо справляется. Да и к тому же, зачем портить такой прекрасный тихий день?       Поставив персиковый флакончик рядом с морковным, я сложила руки на коленях и, положив голову поверх данной конструкции, вновь перевела взгляд на часы. На работу к пяти. Без двадцати лучше уже быть на месте… Четыре сорок… До станции полчаса, на метро примерно столько же… плюс дойти… Выходить нужно в три двадцать, примерно…       В ответ на мои высоко математические подсчёты настенные часы пробили двенадцать. И вот вроде и времени ещё вагон и маленькая тележка, да только пролетит оно незаметно, ускользая сквозь пальцы, словно песок. Зачастую мне казалось, что оно меня обкрадывает — несётся на запредельных скоростях куда-то вперёд, в то время как я словно застыла на месте и никуда не двигаюсь…       Поток ненастных мыслей прервал резанувший по ушам громогласный «Дин-Дон!», и я вздрогнула. Дверной звонок всегда пугал меня своей внезапностью и оглушительной громкостью, а ещё очень редко когда приносил с собой что-то хорошее. В основном это был предвестник проблем, как правило, мозговыносящих.       Вскочив со стула, я быстро повыдёргивала запиханные меж пальцев ватные диски и, на ходу комкая их в один большой валик, поспешила к двери. Должна признать, что вид у меня был не самый презентабельный, зато практичный и удобный! Широкие длинные шорты, что ещё год назад были джинсами, нагло стыренная безразмерная папина майка в чёрно-белую полоску, которую бабушка брезгливо звала тельняшкой, и апогей моих способностей стилиста — окружённый со всех сторон петухами пучок на макушке. Добавим сюда ещё ярко-оранжевые ногти на ногах и всё — грёбаная икона стиля, не иначе!       Сбросив дверную цепочку, я распахнула голубо-серую входную дверь и удивлённо уставилась на представшую перед глазами картину.       На пороге стоял Рёта. И всё бы ничего, да только был мой дикобраз не один. Рядом с сорванцом, держа за руку едва сдерживающую слёзы девчушку, стоял уже знакомый мне «соучастник». Что характерно и лично для меня удивительно — не побитый! Тут же рядом ошивался ещё один не безызвестный мне мальчуган — младшенький из семейства Сано. И вот вся эта расчудесная, местами подвывающая компания резко притихла и уставилась на меня.       Я нахмурилась, явно предчувствуя неладное, и бегло осмотрела представший перед глазами квартет. Мальчишки были целы, а вот у девчушки с милыми заколочками в волосах оказались содраны колени. Вдобавок к телесным повреждениям по незамысловатой акции «Упад» шёл комплект из перепачканной грязью сиреневой футболки и слегка порванных шорт. Полный набор, так сказать.       — Рёта?! — я метнула вопросительный, но строгий взгляд на непривычно тихого брата. Мелкий обычно вёл себя подобным образом только в случае косяка, и я, зная эту особенность поведения, принялась прожигать брата взглядом. Мелкий мои ожидания оправдал и долго ждать себя не заставил — возмутился. Юный дикобраз по фамилии Саито ощетинился, обиженно надув при этом щёки и показательно скрестив руки на груди, и выдал:       — Я не причём — она сама упала!       Я кивнула, принимая интересующий меня ответ, и тут же перевела взгляд на «раненых» гостей. Даже присела на корточки для удобства.       Колени у девочки были содраны не то чтобы основательно — пластыря с перекисью будет более чем достаточно для «перевязки», но полёт ребёнок явно совершил знатный, о чём свидетельствовала дырка на голубых шортах.        — И вот во что это вы так поиграли…? — глубоко вздыхая и мотая опущенной головой, задала я риторический вопрос, — Ладно, проходите — будем лечиться.       Я поднялась и, открыв дверь пошире, пошла в сторону кухни, пытаясь вспомнить, остался ли в аптечке пластырь. По идее, ещё должен был быть — Рёта дрался часто, да и я на свои пятки весь спустить не могла. Однако его наличие всё равно вызывало у меня вопросы. Пожалуй, после работы ещё одну пачку куплю — на всякий случай…       Подцепив носком крохотную деревянную табуретку, я притянула ту к холодильнику и, встав на возвышение, потянулась за коробкой с медикаментами. Все лекарства в нашем доме отчего-то хранились в коробке из-под обуви, да и находились в труднодоступном месте. По крайней мере, так казалось мне. С моим долбаным метр шейсят с копейкой любой верхний шкафчик можно было считать «труднодоступным», что уж тут говорить о верхней грани холодильника?       Спрыгнув с табуреточки, я водрузила импровизированную аптечку на обеденный стол и, отодвинув в сторону косметику, начала в ней рыться.       — Так, ребятня, — внимательно перебирая пальцами бледные и потрёпанные жизнью коробочки, задумчиво протянула я, — сейчас прозвучит информация на правах рекламы: я — не кусаюсь! По крайней мере, в девяноста восьми процентах случаев… Ровным строем у стеночки, как на расстрел, можно не стоять… — я криво улыбнулась, взглянув на робко выстроившихся незваных гостей, и продолжила свою ревизию медикаментов.       Стоит сказать, что младшенький из семейства Сано после моих слов тут же отмер. Белобрысый пацанёнок сразу начал рассматривать наш скудный интерьер, время от времени перекатывая за щекой леденец на палочке. А вот мелкие Акаши той же раскрепощённости после моего заявления отчего-то не испытали.       — Ладно, идите сюда — заклеим ваши раны. Рёта, прояви хоть долю гостеприимства — покажи, где что в доме.       — Да что тут показывать-то? Лучше скажи, телик врубить можно?       — Можно-можно… — отмахнулась я от брата и, услышав победное «Yes! Погнали!», взялась за непосредственную обработку детских ран. Для меня это было поразительно! Сколько себя помню, брат всегда не ладил с другими детьми: вечные потасовки, драки, тумаки… Он походил на папу и доставлял мне уйму проблем. А тут пришёл с целой компанией! Да ещё и с кем? Сано и Акаши…       — А мне казалось, вы не ладите… — не сдержав лукавой улыбки, произнесла я и перевела хитрый взгляд с окровавленной девичьей коленки на парнишку. Последний мой сарказм не очень оценил. Ребёнок стушевался и, уперев взгляд в пол, тихо буркнул: «Раньше — да!»       — Я рада.       Какие эмоции в отношении старших представителей я бы не испытывала, что бы не чувствовала — дети были в этом абсолютно не причём. По крайней мере, я настойчиво пыталась вбить себе в голову эту мысль. Да, конкретно их старший брат — последний в мире подонок! И да, я его всем сердцем ненавижу, но какая, к чёрту, разница, если малые дружат?       — М?       — У Рёты не так уж и много друзей. Поэтому я рада, что вы подружились! Ты уж присмотри за этим сорванцом, ладно? Сколько могу судить, ты парнишка более рассудительный… — я тепло улыбнулась удивлённо смотрящему на меня ребёнку. А затем, подняв глаза на сидящую на табуретке девочку, весело произнесла:       — Готово!       Ребёнок, с куда более аккуратной гулькой на голове, нежели у меня, неуверенно помотал ногами, проверяя мою работу на удобство, а затем довольно кивнул, мол, «Я в порядке и к новым синякам и полётам приступить готова!».       — Как звать-то?       — Сенджу!       — Будь в следующий раз чу-у-уть, — я специально растянула гласные и сделала крошечную щель между указательным и большим пальцами, — аккуратнее. Шрамы девочку, в отличие от мужчин, не очень украшают.       — Саито-сан, спасибо! И-извините, что… — тут же начал извиняться старшенький, но я перебила.       — Сойдёмся на Наори, — я улыбнулась, вставая с корточек и убирая со стола обильно смоченные перекисью ватные диски вместе с прочим мусором накшталт «фантиков» от пластыря. По неизвестным мне причинам я не любила приставку «-сан». По крайней мере, к фамилии — эта комбинация словно старила, прибавляя вместо скупого уважения ещё с десяток лет. — А за сестру не извиняйся — вы, дети, постоянно падаете и находите приключения на пятую точку — с этим ничего не попишешь. Хотя, справедливости ради, ваш брат в этом плане тоже недалеко ушёл.       Я вкинула пластыри обратно в коробку и, уперев ладони в столешницу, уставилась в окно. Почему-то от одного только упоминания Акаши-старшего портилось настроение. И это было так глупо! Можно подумать, он сказал что-то новое… Я слышала подобные высказывания в свой адрес тысячу раз — улыбалась сидящим во дворе старушкам, здоровалась и желала приятного дня гуляющим на площадке мамочкам, но всё равно слышала за спиной тихий шёпот: «Опять домой припёрлась поздней ночью…», «А нафуфыренная каждый вечер-то какая…».       Это было привычно. В этом не было ничего нового. Но почему-то всё ещё задевало и не выходило из головы! Я, как дура, из раза в раз жевала эту проклятую ситуацию, мыслями возвращалась на залитую солнцем лужайку и прокручивала в голове каждую сказанную фразу. Делая самой себе по факту только хуже. И нет, чтобы поступить как взрослая и отпустить… Нет! Я сама себя топила в болоте.       — Блин, Сенджу… — внезапно послышалось со стороны некогда занятого мной стула, и я обратила внимание на маленьких гостей. Парнишка напряжённо разглядывал перепачканную сестру и нервно кусал губы, явно переживая за грязный и чуть дырявый сестринский гардероб.       — Отстирается, — словно невзначай, безразлично бросила я, стараясь успокоить паренька, — да и дырка на шортах не такая уж и большая. Маме покажите — зашьёт.       Дети дёрнулись, а мальчишка, резко задрав голову вверх, с надеждой взглянул на меня. Я от такой нетипичной реакции даже впала в непонятки.       — А… вы зашить можете?       — Эм-м-м… Да я так даже и не скажу… — признаться честно, от тона и столь нетипичной просьбы я несколько опешила. — Неужели дома так сильно ругаться будут? Да и… мама всё равно ведь заметит, что вещи были зашиты.       — Не заметит! — слова прозвучали до непривычного резко и не по-детски уверенно, — Её вообще нет… А вот брат башню оторвёт, если узнает, что я за сестрой опять не уследил…       В тихом детском голосе прозвучала неприкрытая горечь и обида. Слишком знакомая, чтобы не отозваться дикой болью в районе груди. Этот ребёнок был один на один с ответственностью, которую далеко не каждый взрослый смог бы выдержать на своих плечах. Да и говорил о брате, как о единственном следящим за ними члене семьи. Точно так же, как и я, присматривающая за Рётой…       На душе стало до непривычного гадко. Как и я, Такеоми в семье был старшим. И он же, судя по всему, был младшим кем-то типа няньки. Слишком много сходства!       А ведь я уже успела об этом позабыть — мальчишка когда-то мне об этом говорил. Я просто не смекнула всей сути. Сочла, что взрослые в семье просто плохо ладят. В конечном итоге по Такеоми такого и не скажешь… По нему скорее каталажка плачет.       Я не страдала полоумным всепрощением, нет. Скорее низким и гнусным злопамятством — моя ненависть к этому выродку никуда не делась. Я по-прежнему помнила нанесённые раны и обиды и всё так же презирала это… существо псевдомужского пола. Но в то же время где-то глубоко внутри осознавала нашу с ним схожесть. Оба следим за мелюзгой без особого-то права выбора, оба за неё краснеем и огребаем, слишком рано примеряя на себя взрослые роли. Оба тянем этот неподъёмный камень ответственности.       Давящее на сердце понимание, толика уважения, тлеющая в груди ненависть. Интересно, чего в этот момент во мне было больше?       — Знаешь, он, наверное, просто… не умеет иначе, — тихо произнесла я, приподнимая уголки губ и грустно глядя на мальчишку. Парнишка отвернулся, с силой сжимая маленькие детские кулаки.       — П-почему всегда я?       — Хару, п-прости!       — Из-за тебя меня постоянно ругают, понимаешь?!       Мальчика переполняла боль. Такая ноющая и знакомая — когда-то давно, когда мама ещё была с нами, она тоже ругалась, что я «неправильно ухаживаю» за Рётой… Интересно, что бы она сказала теперь?       Когда ты старший ребёнок, да ещё и в неполной семье, детство превращается в воспоминание… Затяжной экзамен на зрелость.       Пока другие играют, ты учишься быть всем и сразу: опорой, примером, защитником. Но только не ребёнком! С рождением младших это право отбирается, словно по мановению волшебной палочки. Ты ведь уже не маленький.       Ты строишь вокруг себя стены, чтобы закрыться от боли и разочарований; учишься скрывать гниющие глубоко внутри раны, словно это не твоя, а чужая боль; прячешь слёзы и натягиваешь улыбку, как маску. Ведь у тебя нет права на слабость! Кто-то же должен быть сильным…       И всё равно живёшь в постоянном ожидании. Не в силах расправиться с глубоко живущим внутри маленьким ребёнком, который всё ещё мечтает о том, чтобы его кто-то спас. Как дурак, веришь в сказку, что кто-то снимет с тебя этот груз, и ты, наконец, сможешь почувствовать себя тем, кем ты являешься по факту — ребёнком.       Вот только время никого не щадит и не лечит — ты просто привыкаешь жить с болью. Ведь, как известно, розовые очки бьются стёклами вовнутрь. И всё, что тебе остаётся, это ночь — время, когда можно пореветь и малодушно пожалеть себя-несчастного, поплакаться на суку-жизнь, а на утро встать и быть как огурчик! Ведь некому будет подставить плечо, если рухнешь.       — Хару, — я осторожно позвала ребёнка и села рядом на колени, не решаясь коснуться, — она не виновата. Точно так же, как и ты. И… точно так же, как и Такеоми… — последние слова дались с натяжкой. Но они были нужны! И даже не столько мальцу, сколько мне самой.       Я умела сопереживать, сочувствовать, ставить себя на чьё-то место, но только не утешать! У меня это никогда толком не получалось…       «Да ко всем ёкаям, соплячка, ты деревя-я-янная!» — обучая меня «искусству быть женщиной», стонала в своё время Накаи-сан и, откровенно говоря, была не так уж и далека от правды. В эмоциональном плане я походила на чёрствый сухарь, если не камень. Запомни на будущее: привлекательная женщина — это игривая женщина. Та, которая играет эмоциями, ситуациями, чувствами, с чувствами. Играй! Вся наша жизнь — игра! Мы играем с родителями в дочки-матери; с учителями — в школу; с начальством — в послушание; с парнем, который нравится, — в идеальную девушку; который не нравится — в недоступную. Мы играем, хотим мы того или нет, и тут есть два варианта: и дальше делать вид, что не замечаешь этого, и вообще игнорировать или играть по своим правилам. А ты не дура — ты понимаешь, что играть по своим правилам — это потрясающе!       — Он просто… не умеет иначе. Волнуется, переживает, но не может этого показать. Его ведь, как и меня, не учили быть взрослым…       — Но он всегда злится! Если что-то не так, то сразу я виноват. «Должен был проследить», «Почему ты не подумал?». Всегда я…       Слова прозвучали до боли знакомо. В своё время я их тоже слышала не раз. Да и, откровенно говоря, Рёта от меня хлебнул не меньше — спасибо неусидчивому характеру.       Акаши-старший в моих глазах был подонком, козлом и говноедом. Но как бы гадко это не звучало, я прекрасно знала это ощущение — момент, когда ответственность наваливается так, что ты становишься жёстче не только к себе, но и к окружающими. Я ничем не лучше…       — Понимаю, — я грустно улыбнулась, заглядывая ребёнку в глаза, — я тоже в детстве это слышала, как и, готова поклясться, ваш старший брат. И знаешь? Я ничем его не лучше. Мы просто боимся.       — Боитесь?       — Да, — легко призналась я и повела плечами. — Боимся, что не справимся. Честно говоря, когда на тебе всё держится, очень страшно не выдержать и накосячить. Ведь за нами стоите вы, — я посмотрела на внимательно слушающего меня ребёнка. — Тут вот какая штука, понимаешь… когда нет никого, кроме тех, за кого ты в ответе, становиться дико страшно. Ответственность пугает. Всегда кажется, что если вдруг оступишься, последствия коснутся не только тебя, но и тех, кого ты любишь. Поэтому мы учимся прятать свои ошибки и страхи, чтобы казаться сильными. Порой превращаясь в строгих и… чертовски несправедливых «монстров». Просто потому, что разозлиться легче, чем признаться самому себе, что тебе страшно и ты не знаешь, как правильно поступить. И дело тут вовсе не в том, что мы к вам безразличны. Тут скорее наоборот… вы ему так дороги, что он не позволяет себе быть другим.       Ребёнок после моих слов с силой сжал кулаки и, уперев взгляд в пол, шмыгнул носом, давая тем самым понять, что я перегнула и задела за живое. Прям-таки респект мне — успокоила!       — Э-э-э…       — Я не реву! — с нажимом произнёс мальчуган и с силой потёр кулаками глаза, предварительно перед этим отвернувшись.       — Ага, я вижу, — я не сдержала скептичной ухмылки. — Да брось, я никому не скажу. Правда, при условии, что вы тоже Такеоми ничего не скажете. Если ваш братец узнает, что я тут про него наговорила, его сердечный удар хватит.       — Это ещё почему?       — Мы, мягко говоря, не ладим, — я растянула губы в приторно милой улыбке, дабы ненароком мата в предложение не впихнуть. Дети мой акт вежливости не особо оценили. В том плане, что недоумённо переглянулись и, приподняв вверх брови, недоверчиво покосились. Пришлось молча и весьма раздосадовано вздыхать, вставать и проверять двух других солистов детского ансамбля. В конечном итоге самое первое и главное правило няньки гласит: бойтесь, если дети играют тихо.       — Так, мелюзга, а вам, к слову-к делу, кушать не пора? Время, на минуточку, обеденное, — дома уже, небось, ждут.       — Деда нету, а Шин рукожоп и готовить не умеет, — не отрываясь от игры в тетрис, вякнул блондин и забавно наклонил вбок голову, всеми силами стараясь успеть сдвинуть падающий Г-образный элемент.       — Ясно… — я скептически сжала губы. — Я так понимаю, это «Нет». Тогда другой вопрос, карри будете?       — А дораяки есть? — тут же осведомился мелкий белобрысый сладкоежка и с неподдельным интересом уставился на меня. Наглости младшенькому Сано было явно не занимать.       — Дораяки — это не еда!       — Еда! — абсолютно не согласились со мной индивиды восьми лет, и я в очередной раз для себя уяснила, что дети — это проблема. В особенности, когда они чужие!       — Я тож дораяки хочу! — активизировался мой дикобраз и, воспользовавшись кое-чьим завтыком пререканием, забрал себе пульт от телевизора. Кажись, меня решили брать штурмом и задавить числом.       Ага, разбежались!       — Значит так, — я скрестила руки на груди и уставилась на мелких террористов. — Сначала обед, а потом уже всё остальное! Будете мне тут воду варить — сладкого, как, впрочем, и телека — не увидите. Это понятно? Всё, через тридцать минут к столу позову.       На этом детская попытка развести меня на сладкий перекус и вить верёвки была с треском провалена. Что детей, к слову, не особо обрадовало. Младшенький Сано так вообще на меня, как на какую-то кикимору зыркнул. Ну, это ничего, — потерпим. Причём и мы, и он!       Вернувшись на кухню, я поставила воду для риса на плиту и задумчиво уставилась на валяющийся на столе сотовый. Пока приготовлю, малые поедят, — пройдёт плюс-минус час. Ну, может, полтора…       Я поморщилась. К корню языка подступала тошнота от безысходности и несправедливости этой грёбаной сучьей жизни. Совершать задуманное абсолютно не хотелось. Но в нашем мире существовало одно до омерзения гадкое слово «Надо», что перечёркивало любые желания и вынуждало совершать очередное насилие над собой. Это чистой воды мазохизм…       Вытерев мокрые руки об ткань шорт, я взяла раскладушку. У корня языка проступила неприятная, вызывающая практически физическую тошноту горечь. Словно я заставляла проглотить себя половую тряпку или какую слизь. Не хочу!       Пальцы быстро забегали по клавишам, выбирая адресата и подбирая незамысловатый скупой текст. Почему-то каждое слово касалось плевком в лицо самой себе. И ведь дело даже не в адресате, а в самом содержании.       Застыв над кнопкой «Отправить», я ещё раз пробежалась по напечатанным символам, едва удержалась, чтобы всё не стереть, и таки нажала на треклятую кнопку, отбрасывая аппарат в сторону. На открытом дисплее же красовалось скупое и ни разу не вежливое: «Дай номер Акаши — у меня дома его младшие. Твой кстати, тоже. Мне до трёх нужно уйти — не хочу, чтобы дети были без присмотра.».       

***

             Мы шли молча, сочтя вполне себе разумным не капать друг другу на мозги и не усугублять и без того дерьмовую ситуацию. Хотя, справедливости ради нужно сказать, что напряжение, царящее между нами, в пору уже было ножом резать.       Вчера Таке повёл себя как последний кретин, и это ещё было пиздец как мягко сказано. Да какое там? Мы вчера по этому поводу едва не пересрались. И главное, какая муха этого придурка, блять, укусила? Сколько себя помнил, друг никогда не позволял себе подобного. Да, характер у Таке был далеко не сахар, мне ли не знать — мы дружили ещё со времён детского сада, группы так ясельной, и вместе прошли и огонь, и воду, и медные трубы. Но, несмотря на хуевый характер этого полуфабриката, я мог с непоколебимой уверенностью сказать: рассудительности ему было не занимать. А тут…       Я бросил беглый взгляд на Акаши. Такеоми, как всегда, курил, изображая на лице спокойствие и ебучую невозмутимость. И эта показная отстранённость сейчас, честно говоря, бесила.       — Ты хоть понимаешь, что перегнул? — наконец спросил я, не выдержав. Наша вчерашняя перепалка абсолютно ни к чему не привела, и мы остались каждый при своём, но осадок от случившегося никуда не делся.       Идущий бок о бок опездал флегматично потянулся за зажатой в зубах сигаретой и, не замедляя ровного шага, выпустил в воздух струю сизого дыма.       — Не начинай… И это, блять, всё?       — Таке.! — уж было начал я, нахмурившись. Но идущий рядом опездал тяжело вздохнул и спокойно произнёс:       — Шин, ты наивен, — друг детства остановился и, бросив на меня скучающий взгляд, спокойно продолжил: — Ты заправляешь «преступным» миром, но при этом абсолютно не вдупляешь, как он, блять, работает. И сейчас ты пригрел у себя на груди змею!       Я нахмурился и сжал руки в кулаки, но Такеоми не остановился:       — Ты добрый и склонен видеть в людях только хорошее — этого у тебя не отнять. Но именно из-за этих качеств ты напрочь отказываешься принимать тот факт, что она тобой просто играет. Милые, честные, праведные скромницы в заведениях, подобно тому, не работают — их туда просто не берут! А знаешь почему? Они не умеют манипулировать. А вот про твою нынешнюю зазнобу этого не скажешь. Лицемерки, как она, легко продают себя и своё достоинство за деньги. Они делают всё ради выгоды — притворяются, ходят на оплачиваемые свиданки, которые далеко не всегда заканчиваются простыми посиделками в кафе, выряжаются и развлекают мужиков, которые им в отцы годятся. И всё ради бабла!       От заявления друга стало как-то не по себе. Ночная жизнь в Токио была не совсем той, что описана на глянцевых страницах туристических журналов. Большое количество соперничающих и творящих разное дерьмо банд, бесславный рэкет и вымогательство, драки, грабёж, грязь и… ни разу не правильный секс в подворотнях. Хотя, если называть вещи своими именами — сексуальное насилие.       Я редко когда шлялся по клубам и барам, если только парни за уши из гаража не вытягивали, а так, в основном зависал в разного рода забегаловках. Ну или же пивнушках, в которые попадал с лёгкой и немного хмельной руки философа-Вакасы. Мне это было чуждо.       Замаскированные под хостес-клубы — эскорты; прикрывающиеся вывеской «массажные салоны» — бордели, стриптиз-бары и ночные клубы. Всё это было, но казалось чем-то невероятно далёким, словно из параллельного мира. Быть может, из-за того, что пик популярности этих заведений пришёлся на лихие семидесятые.       — Да-да, Шин, эндзё-косай сейчас цветёт и пахнет, — будто прочтя мои мысли, едко подметил Такеоми, — достаточно просто пройтись по улочкам Роппонги.       Зелёные глаза спокойно и даже чуть скучающе взглянули на меня.       — Ты ей выгоден, Шин, и она тобой просто играет! Лицемерные вертихвостки, как она, любить не умеют! И ждать от них ответных чувств — глупо. У такой ты всегда будешь не более чем сто десятый «удобный, глупенький клиент», а мне, как твоему другу, этого бы не хотелось. Она вся из себя лживая и фальшивая! Расчётливо играет выгодную ей роль и говорит только то, что от неё хотят услышать. Да в ней нет и капли искренности! Пойми, если девушку можно купить, — она и пяти йен не стоит. А твоя пассия в баре легко продаётся за бабки, причём не самые большие. И таких, как ты, у неё десятки!       Такеоми заткнулся, а я… А я молча отступил — продолжать спор было бессмысленно — друга мне не переубедить. Да и отрицать долю правды в его словах было глупо. Саито действительно играла роли — она не была той, за кого себя выдавала. По крайней мере, в школе. Там она казалась мне кроткой, безобидной скромницей, у которой, несмотря на очки заучки, абсолютно не ладилось с учёбой. Она была тихой, доброй, невероятно терпеливой, отзывчивой, вежливой и спокойной. Словно маленький оленёнок.       Но она им не была — у неё были зубы.       Её выдавал взгляд. То, как она смотрела на меня в день нашей первой встречи у бара… Как остервенело и бесстрашно перечила Акаши, смотря ему прямо в глаза… И то, что проскакивало в её взгляде при разговоре с Вакасой. Она не была безобидным кротким оленёнком, нет! Скорее загнанным, настороженным хищником — угодившей в капкан лисой. С виду пушистой и безобидной, но в любой момент готовой ощетинится и оголить белоснежные клыки.       Я почему-то вспомнил реакцию Саито, когда я впервые подкараулил её у бара. Эта хрупкая тонкая девчонка смотрела на меня как на врага, что явно превосходил её по силе, но при всём при этом она была готова защищаться. Память услужливо подбросила и её реакцию на «предложение подвезти»… Она на меня, как на какого-то поехавшего крышей домогателя посмотрела — фраза «Засужу!» во взгляде так и читалась. И эти её слова о том, что пока я не пристаю, я просто напрягаю…       Я не верил в то, что вот это была игра. И как следствие, не верил, что эта смотрящая на мир сквозь призму здравого рассудка девушка могла совершить описанное Такеоми. Слишком взрослая, слишком… рассудительная и адекватная, что ли?       Саито явно знала обо всём сказанном Такеоми и, возможно, даже сталкивалась с этим на улицах Токио, но я отказывался верить, что все обвинения друга были чистой правдой.       — Но ведь жизненные ситуации бывают разные…       — Да, согласен! Но это не повод становиться шлюхой.       — Такеоми!       — Шин, дело твоё, — решать тебе! Только потом не удивляйся, что тебе опять по сердцу потоптались, — друг психанул и, осознав, что в сигарете уже курить нечего, бросил окурок себе под ноги. — Всё! Тему закрыли! Долго ещё?       — Почти пришли… — нехотя отозвался я и свернул на уже знакомом мне, ведущем вглубь спального района Т-образном перекрёстке.       При свете дня окружённый продолговатыми домами двор казался менее мрачным. Выкрашенная в пёстрые цвета детская площадка с забавными рожицами на деревянных элементах, заполненные различными цветами клумбы у подъездов, знакомый раскидистый гинкго, под которым я высаживал Наори, и виднеющийся сразу за площадкой вход в подъезд.       — Нам на какой? — нетерпеливо буркнул друг, дёргая на себя увесистую дверь.       — Третий.       — Тогда пошли. Быстрее закончим — быстрее свалим. И чего их сюда, блять, потащило?!       Я хмыкнул. Младшие вечно шлялись где не попадя, изучая различные дворы и находя приключения на задницу. И мы от них, честно говоря, мало чем отличались. Хотя в этот раз шпану действительно занесло дальше привычного, и, готов поклясться, виной тому был живущий с шилом в жопе Майки.       Подойдя к указанной в смске двери, — сине-серой и чуть поцарапанной, — я отчего-то замер. В конце концов, я к девушкам не то что в гости не ходил, я у них второго свидания никогда не вымаливал. Ну ладно, может, пару раз и случалось. Но в основном-то я получал отказ, а тут меня девушка в дом пустит.       Стоит сказать, что в отличие от меня, Акаши подобной нерешительности и эйфории не испытал. Парень, по какой-то причине напрочь игнорирующий придуманные миром дверные звонки, громко постучал в дверь кулаком, издавая три уверенных, почти что оглушительных удара.       — Ты ей дверь выбить решил? — изогнув вверх бровь, полюбопытствовал я с некой издёвкой. На что получил короткое и раздражённое «Заткнись!».       По ту сторону послышался некий шорох и возня, а уже через секунду дверь резко приоткрылась, натягивая небольшую дверную цепочку до предела и являя миру хозяйку дома.       Саито молчала. Худощавая, одетая в домашние шмотки леди окинула безэмоциональным взглядом меня, а затем стоящего рядом Такеоми. И если меня одарили просто чем-то равнодушным, то в отношении Таке только напрочь тупой даун не увидел бы читающееся во взгляде и едва ли не мигающее ярко-красным «Выблядок».       Смерив нас взглядом, девушка глубоко вздохнула и, мученически прикрыв глаза, молча закрыла дверь.       Секунда. Вторая. Третья. Четвёртая. Пятая.       Дверь всё так же оставалась заперта, а по ту её сторону сохранялось молчание. Не было ни шороха, ни крика, ни возни. Ни-че-го! Даже ручка по-прежнему оставалась чуть опущена, свидетельствуя о том, что хозяйка всё ещё за неё держится и от двери не отошла.       — Дура, блять. — тихо выругался Таке, и только хотел начать опять стучать, как за деревянной дверью, наконец, послышался тихий звон слетевшей металлической цепи.       — Малые спят, так что давайте тише.       Наори распахнула дверь и, не дожидаясь, пока мы переступим порог, скрылась в глубине квартиры, оставляя нас с Акаши одних.       Её прихожая оказалась крошечной и тесной, по крайней мере, для нас двоих, но при всём при этом уютной. В воздухе раздавался аромат чего-то знакомого и сладкого — по типу выпечки, а на выложенном бежевым кафелем полу валялась не убранная детская обувь, — раскиданные в разные стороны кеды моего неряхи и аккуратно поставленные под деревянную ступеньку светленькие сандали Сенджу — девочка всё-таки. Тут же рядом стояли чёрные, начищенные едва ли не до блеска лаковые туфли на каблуке, принадлежавшие то ли Наори, то ли её маме.       Но больше всего внимания притягивали фотки. Висящие на стене в обрамлении тонких рамок из светлого дерева, они дарили ощущение уюта и какого-то тепла. Пускай некоторые и выгорели со времени.       Моё внимание привлекла семейная фотография. Должен признать, главу семейства Саито я себе несколько другим представлял. При взгляде на Наори моё воображение рисовало какого-то сдержанного, быть может, строго мужчину средних лет, от которого непременно бы веяло чем-то правильным: уложенные, коротко стриженные волосы, рубашка, быть может, очки. Но нет!       Отец Наори чем-то походил на нас — уличных оборванцев с клеймом «из неблагоприятной семейки». Длинные, завязанные на затылке волосы, фигурно выбритые вески, серьга в ухе… От него веяло чем-то знакомым, словно встретил одного из «своих». Вот только, в отличие от попадающихся на улице отморозков, от него не разило угрозой. Нет! На фотографии был просто изображён гордый и, мне почему-то показалось, абсолютно не строгий отец, что держал на руках завёрнутого в пелёнки младенца. Рядом стояла счастливая женщина, в которой легко было узнать истинную хозяйку этого дома, и сияющая радостью маленькая Наори, которая наконец-то дождалась своего брата. Казалось, ещё чуть-чуть, и в узком коридорчике раздастся счастливое звонкое «Ура!» из прошлого.       Я тоже в своё время не находил себе места от счастья. Рождение Манджиро было едва ли не самым счастливым событием в моей жизни. Оно подарило мне возможность стать старшим братом, и я дико волновался, когда мне впервые дали его подержать!       Наори была копией своей мамы: те же черты лица, длинные каштановые волосы… А вот глаза были явно папины. А ещё от чего-то складывалось впечатление, что в детстве она была непоседой и проказницей.       Дальше снимки были в основном посвящены брату: где днюхе, а где просто забавно скорченным рожицам. Наори фигурировала всего на одном — «школьном». Тут она, провожающая первоклашку с большим рюкзаком в «мир знаний», уже была взрослой, причём во всех смыслах этого слова — больше походила на привычную школьную себя — тихую и спокойную, чего нельзя было сказать о брате. Мелкого явно едва удержали постоять на месте тридцать секунд.       В три шага дойдя до конца узкого коридорчика, мы оказались на залитой солнцем маленькой кухне. Временная хозяйка дома стояла у плиты, колдуя что-то над сковородкой, и я наконец-то понял, чем мне пахло в коридоре — дораяки.       — И-извините за вторжение, — внезапно вспомнил я о правилах приличия, застывая в образованном проходе. Такаши же счёл максимально правильным в этот момент промолчать и не пиздануть ничего лишнего.       — Да садитесь уже — не перед кем тут чиниться, — снимая со сковородки очередную порцию «блинов», не глядя на нас, бросила хозяйка и кивнула в сторону расположенного у самого окна стола.       И после этих слов на маленькой кухне повисло молчание, нарушаемое лишь шумом закипающего чайника и шипением раскалённой сковородки. Наори двигалась по комнате спокойно, умело управляясь с лопаткой и прочей кухонной утварью, причём настолько, что складывалось впечатление, будто нас и вовсе здесь нет.       — Надеюсь, мой шкет тебе не доставил проблем, — нарушил я тишину, присаживаясь за стол напротив Акаши и поворачиваясь к девушке.       — Всё нормально. Не впервой, — коротко ответила Наори, расставляя на столе две кружки с чаем и небольшую тарелку с несколькими снятыми со сковороды «блинами». Её голос звучал ровно и сухо, почти равнодушно, будто происходящее касалось её постольку-поскольку.       Скользнув к холодильнику, она молча вытащила оттуда банку энергетика и, оперевшись спиной о столешницу, сделала несколько не торопливых глотков.       — Поели и отрубились. Сейчас вон в гостиной сопят, — кивнув в сторону раздвижной двери, бросила девушка, и её тон не оставлял сомнений: наше присутствие здесь ей, мягко говоря, нахрен не всралось. — Вы тоже… чай пейте и проваливайте.       — Гостеприимно… — потянувшись за предложенной кружкой, с ухмылкой бросил опездал-Акаши и откинулся на спинку стула. Друга неистово сильно захотелось чем-то треснуть. Желательно по голове. Желательно сильно и больно. Но устраивать потасовку в чужом доме было как-то не с руки, так что я просто пнул его ногой под столом.       Наори в долгу тоже не осталась. Девушка спокойно облокотилась на край столешницы, лениво взболтнув в руке содержимое пёстрой жестяной банки, и едва заметно усмехнулась.       — Кто что заслуживает.       Аут. Акаши, перестав морщиться от моего пинка, криво улыбнулся и, найдя однообразный, чуть выпуклый узор на своей синей кружке невьебически интересным, едко поинтересовался:       — А что, любезничаем и улыбаемся только когда выгодно и платят?       — Таке!.. — зашипел я сквозь зубы и злобно уставился на сидящего напротив парня. Выходки друга пересекали любую видимую и невидимую черту. А вот Наори, кажется, на это было абсолютно плевать.       Хозяйка дома хмыкнула, убирая от губ жестяную банку и отставляя последнюю в сторону.       — А что если так. Это что-то поменяет? — скрестив ноги и уперевшись в столешницу позади себя руками, с неприкрытой иронией спросила Саито и, криво улыбнувшись, склонила голову на бок. — Мне кажется, или тебя это, мягко говоря, никоим образом не должно ебать? Кому я вру, кому улыбаюсь или с кем после работы трахаюсь… Тебя это никоим образом не касается. Или что, такому праведнику, как ты, от моего чистосердечного раскаяния жить легче станет?       Я чаем подавился. Разрыв устоявшихся мировоззренческих шаблонов был просто капитальным — услышать что-то подобное из уст Саито-тян было более чем неожиданно. Да какое там? Я знатно так прихуел. Мне в принципе казалось, что она, как и все остальные благовоспитанные девчонки, о существовании подобных фраз даже не подозревает, не то что ими апеллирует. А тут…       — Да мне плевать. Одно только не понятно, как ты своей матери в глаза смотришь? Я бы на твоём месте…       — А ты никогда не будешь на моём месте! — резко припечатала шатенка, и во взгляде янтарных глаз блеснула сталь. — Ты никогда не будешь ни на чьём месте, кроме собственного! Просто потому, что тебе всегда будет доступно понимание только твоего мира. Твоего. И точка! Так что не смей меня судить — у тебя нет такого права!       

***

       Это была ошибка! — именно такой была первая прозвучавшая в моей голове оглушительным набатом мысль, стоило только приоткрыть входную дверь и взглянуть на пришедших посетителей. Не хочу! — была вторая. Не вывезу! — стала третья.       Зачем я так поступила? Словно последняя полоумная дура влезла в абсолютно не касающиеся меня вещи. Почему позволила детям у себя играть? Ведь это абсолютно меня не касается. Или что, у меня проблем и уборки в этой жизни мало? Я ведь могла тупо налепить пластырь и прогнать. Не пришлось бы готовить на лишние рты, слушать детские споры и забавные причитания. Могла не писать! Просто уйти на работу, выпроводив всю шайку-лейку из дома, и не писать. Но нет! Я позволила детям у себя не только тусить, но и спать! Не хочу! — мысленно, едва ли не давясь слезами, стонала я. Надо! — безапелляционно говорила сложившаяся ситуация, заставляя пальцы против воли двигаться и, сцепя зубы, открывать дверь. Сама, дура, виновата!       Знала ли я, чем это кончится? Разумеется! Просто, как последняя идиотка, понадеялась на лучшее. Могла ли я этого избежать? О да, это было более чем возможно. Всего лишь нужно было сперва подумать, а уже только потом, осознав всю глупость затеи, ничего не делать. Ну, или же следить за языком и не реагировать. Вот только сейчас уже ничего не поделать — запущенное колесо не остановишь.       — Интересно знать, как я матери в глаза смотрю? Со своей-то паршивой работой и не менее дрянной репутацией? — я иронизировала и ухмылялась, где-то глубоко в душе понимая, что горько пожалею обо всём сказанном. Но почему-то всё равно не могла взять себя под контроль и остановиться. — К счастью, это не так уж и сложно — её у меня нет. Знакомая ситуация, не правда ли?       Сидящего на моей кухне парня хотелось уязвить, абсолютно наплевав на расположившегося рядом Сано. Сделать точно так же невообразимо больно, как он сделал мне.       Тема мамы была в нашем доме табуирована. Рёта её не помнил, папа предпочитал не вспоминать, а я… Когда-то давно я мечтала о том, что закрывшаяся перед моим носом дверь откроется. Я снова увижу её с красным чемоданом на пороге. Она бросит все свои вещи, обнимет меня, извинится за то, что мне пришлось ждать так долго. А я разрыдаюсь, как дурочка, и прощу.       Наивная. Сказок в нашем мире не бывает!       Со временем тупая детская надежда стала исчезать, прямо как утренний туман на солнце. Я поняла, что этого не произойдёт, и просто начала задаваться вопросом: почему? Почему она ушла? Почему бросила? Ведь мамы своих детей любят! Мне казалось это аксиомой. Даже если не меня, даже если я была непоседой, шкодой и постоянно пакостничала, чем провинился Рёта?       Я не могла её понять. Не могла простить. И в моём сердце поселилась злоба. Мне казалось, встреть я её сейчас, — ничего даже не скажу. Ничего не почувствую! Но стоило Акаши о ней заговорить, как старые раны вновь заныли. Мне хотелось защитить их. Заглушить боль… Сделать что угодно, лишь бы задеть его. Лишь бы этот возомнивший из себя святого и праведного подонок заткнулся. И мне это удалось!       Акаши замер, хотя ещё секунду назад намеревался открыть рот и что-то вякнуть. Парень даже побледнел немного, убирая от губ кружку, и внутри меня что-то щёлкнуло.       — О да-а-а, в этом плане мы с тобой похожи, — глядя прямиком в сине-зелёные глаза, протянула я и хмыкнула. — Маски просто носим разные. О да, я знаю эту боль!       — Ты прячешь свою уязвимость и боль за безразличием, яростью, высокомерием, бунтарством и драками. А я — улыбаюсь, лицемерю и вру. Так, знаешь ли, выжить проще. Вот только правда заключается в том, что внутри нас одинаково пусто.       Горло сдавил знакомый, предвещающий приближающуюся истерику спазм, в то время как в груди стало до неприятного тесно и больно. Одно из золотых качеств барменши — сохранять самообладание, уметь слушать и разбираться в сидящих напротив тебя людях. А для этого всегда нужно быть с трезвой головой. Чем я, к моему глубокому сожалению, в данной ситуации не обладала. Такеоми задел за живое, и мне хотелось точно также «порезать» без ножа его. Выплеснуть скопившееся, абсолютно не заботясь о последствиях. Ведь я устала.       Устала разыгрывать спектакль, что меня ничего не задевает и не ранит. Устала улыбаться и слышать за спиной обвинения. Устала стараться и быть сильной, превращая сердце в камень. Устала от всего. Остановись! Прекрати! Начнёшь себя жалеть и сделаешь только хуже!       — Говоришь, что видишь меня насквозь? Упрекаешь в аморальности, бесчестье и в том, что я презренная, грязная шлюха… Come on, сними розовые очки — в мире, где мы живём, всех этих добродетельных качеств не существует! Иметь такую роскошь, как гордость — очень дорого! Она не накормит, не оплатит коммунальные счета, не покроет расходы на старшую школу и не оденет брата! — кажется, я окончательно сорвалась, позабыв обо всём. — Или что, по-твоему, я в баре от лучшей жизни работаю?! Что ж, разочарую — там хорошо платят, а мне нужно помогать и кормить семью! По крайней мере, то, что от неё осталось.       Где-то сбоку послышался шорох и возня, на которые я, будучи ослеплённая эмоциями, не обратила внимание. Долго сидящие в закромах души, обиженные на весь мир черти вырвались наружу, сметая здравый рассудок с пути и мешая ярость с обидой в причудливый эмоциональный коктейль — кисло-горький и абсолютно невкусный. А к глазам, несмотря на бурлящую в крови неконтролируемую злость, начали подступать никому не нужные слёзы. Не смей реветь, дура!       — А тебе самой-то не больно? — наконец-то выдавил из себя этот подонок, и мне почему-то стало смешно. От его обескураженной реакции, от этого утратившего былое высокомерие лица. Он был словно голый.       — Хах, больно?! О чём ты? Я же бесчувственная тварь — я всегда буду в порядке! А если наступит день, когда я буду НЕ в порядке, — я просто надену другую маску. Вот и всё!       Накалённые до предела нервы оглушил тихий, но абсолютно внезапный для меня «Бум!» — ролетная дверь гостиной, по совместительству отцовской спальни, открылась, ударяясь об деревянную заглушку. И в образовавшемся проёме появились два сонных и потирающих глаза детских тельца. Появление среднего Акаши на пару с дикобразом меня несколько осадило. По крайней мере, я заткнулась и перестала кричать.       Короткая фраза «Разбудите остальных» прозвучала больше похожей на холодный приказ, нежели на просьбу. Но от того и лучше — дуо малолетних хулиганов не стало спорить, шустро юркнув, как не редко говорил Рёта, взад. Остынь! Нельзя при них ругаться…       — Ты верно подметил, Такеоми, — я пустышка и лицемерка. Стоит снять маску — лица под ней не будет. Но какая разница? Ведь всем на всех плевать! Никому не нужны честные люди. Всем нравится красивая ложь! Поэтому любят только тех, кто скрыл свои слабости и недостатки. Даже маленькие дети это знают.       — Мне жаль…       — Жаль?! Тебе-то?! Не смеши меня, Такеоми. Мне твоя жалость нахрен не нужна, так что можешь ею подавиться! — я оттолкнулась от столешницы и, подойдя к кухонному столу, упёрла в него ладони. — Единственное, чего я на самом деле хочу, так это чтобы ты свалил из моего дома! Так что, будь столь любезен, завали свой резко разродившийся жалостью поганый рот и дай мне тихо-мирно окончить школу. Большего я от тебя не требую!       — Наори, нам… — с какого-то перепугу активизировался ошарашенный лавиной моего чёртового откровения Сано, и чаша, когда-то переполненная моего терпения, лопнула.       — Проваливайте. Я не хочу вас здесь видеть!       

***

             Сидя в подсобке, я угрюмо и безэмоционально выводила в уголке записной книжки какие-то завитки и каракули. В мусорное ведро улетело уже два изрисованных бумажных самолётика, так что теперь текущая страница, помимо нервно зарисованных чёрной пастой строчек, имела ещё и абсолютно не эстетично торчащие в разные стороны клочки бумаги. И это, честно говоря, немножко бесило.       Не сказать, что я страдала перфекционизмом. По крайней мере, мне казалось, что будь я так щепетильна и помешана на собственном идеале, навряд ли бы пустила своё будущее по заведомо известной печальной траектории. Так что, скорее всего, нет. Просто в моей жизни планомерно и перманентно творился какой-то нескончаемый, высасывающий последние жизненные соки… Пиздец!       Я лениво бросила ручку на покрытый чёрными царапинами пластиковый стол и уткнула лоб в желтоватые разлинеенные листы. Жизнь не складывалась и не вычиталась. Что, в принципе, меня не очень сильно удивляло.       Убиваться по ушедшей из моей жизни маме, о том, какая я несчастная, и о том, какое незавидное мнение сложилось обо мне у «школьных товарищей», было некогда. Нужно было решать другой, висящий, словно Дамоклов меч, вопрос: Как добираться домой?       В нынешних незавидных обстоятельствах вариант под названием «Сано» отпадал сразу. Я сама сожгла все возможные и невозможные мосты, сорвалась на истерику и наговорила слишком много лишнего. Так что теперь вопрос о попадании из пункта «А» в пункт «Б» был как нельзя актуален.       Некогда логичный и такой экономически не кусючий вариант, как вызов такси со своей станции, отпадал сразу. Я благоразумно обрубила его ещё три дня назад, пообещав папе поздно не возвращаться. Тогда это решение казалось единственным верным, а план хоть и рисковым, зато действенным. Но сейчас это был, как говорят в покере, очевидный бэд-колл — я в лучшем случае сорок минут буду только до своей станции метро добираться.       Такси от работы? После обзвона нескольких известных контор оказалось, что мне это удовольствие не по карману. Да какое там, оно стоило едва ли не львиную долю моей смены, а работать чисто для того, чтобы давать на хлеб таксистам — нет уж, спасибо. Узнав расценки этих четырёхколёсных любезных рэкетиров, я уже даже не бралась судить, кто из этих двоих был простому люду хуже — таксисты или бандиты. Что там, что там грабёж на ровном месте.       И после этого вариантов, как дальше быть, оставалось немного. И самым прагматичным из них всех казался разговор с мадам Кай. Хотя и в нём были свои изъяны и риски — я решала проблему времени, но никак не собственной безопасности. А главное, я ставила своё положение под удар.       Пребывая в баре, по большому счёту, на птичьих правах, я хотела создавать наименьшее количество проблем и да, нравиться хозяйке. Я соглашалась на любую работу, выходила едва ли не на каждую доступную смену и в девяноста пяти процентах случаев предупреждала о каких-либо изменениях очень и очень заранее. Однако, несмотря на это всё, просить урезать мне график с пяти часов до четырёх всё равно было боязно. Хори-сан и Накаи-сан всю смену работают, Канари — в баре сидит допоздна. А я? На кой чёрт мадам такая проблемная работница? Уж проще нанять кого-то без «изъянов» в плане возраста и времени труда. Это какая-то пизда…       За моей спиной внезапно распахнулась увесистая стальная дверь, а через секунду в помещении, словно гром среди ясного неба, раздалось оглушительное и резкое «Бам!». Я аж вздрогнула от неожиданности, резко отрывая голову от блокнота.       — Сволочь!       Пройдя мимо меня, Риэ без каких-либо церемоний бросила на стол свою увесистую университетскую сумку и, подойдя к своему шкафчику, выхватила с полки атласную фирменную блузку. Размашистое движение рукой, и в помещении раздалось очередное оглушительное «Бам!». Вот только дверца не закрылась. Звонко стукнувшись о раму и повиновавшись какому-то там закону физики, металлическая дверца распахнулась обратно едва ли не на всю ширь, вынуждая брюнетку злобно прорычать очередное ругательство.       — Тварь!       Канари была немногословна. Зеленоглазая разгневанная бестия уставилась на несчастный кусок металла так, словно хотела его убить, и, размашисто хлопнув дверцей во второй раз, нервно начала переодеваться.       Стоит сказать, что настолько злой и неуравновешенной видеть подругу мне доводилось не часто. Несмотря на свой бунтарский характер и едва ли не паранормальную неусидчивость на месте, которую я уже давно прописала в признаки гиперактивности, девушка держала себя в узде. По крайней мере, не срывалась.       Брюнетка могла весело щебетать, звонко хохотать, искренне возмущаться и, хитро щурясь, выносить окружающим мозги. Канари умела показывать эмоции и не стесняться их. А вот срываться и хлопать дверью, выпуская на волю гнев — нет. Это было ей не свойственно. И не потому, что она вся из себя хороший, милый и жизнерадостный человек.       Риэ, как и я, старалась не врать самой себе — хорошей её делало знание о наличии тёмных сторон. Она кормила своих злых демонов три раза в день и проверяла прочность поводка, на котором они сидят, выпуская излишки скопившегося пара в зале у бойцовской груши. Вместо того чтобы запирать их где-то глубоко в душе.       Я внимательно взглянула на дёрганую подругу. Девушка остервенело сражалась с пуговицами атласной блузки, пытаясь застегнуть ту до самых верхов. А ещё Риэ была на плоском ходу.       За всю свою жизнь без каблуков я видела подругу только дома или же только-только вышедшей с тренировки — во всех остальных случаях девушка гордо и уверенно щеголяла на шпильках. И не важно, будь то поход в бар или вынос мусора в двенадцатом часу ночи. Каблуки были неизменной деталью её образа.       Я молча упёрла взгляд в несколько изувеченный блокнот, прекрасно осознавая тот факт, что раз уж она сорвалась, то допекли подругу капитально. И я, кажется, уже даже знала, кто.       — Брат?       — Урод он, Шури, а не брат! — зло огрызнулась моя зеленоглазая канарейка и, плюхнувшись на стоящий напротив меня стул, молча уставилась в стену, испепеляя ту взглядом.       Должна признать, что характеристику семейства Фуджимото я имела весьма и весьма субъективную. В конечном итоге, всё, что я о ней знала, было не более чем мнением Риэ, но, как бы там ни было, определённые выводы я сделала.       Если охарактеризовать семейство Фуджимото одним словом, то самым подходящим будет — правила. Правила идеального человека.       Успешный во всех смыслах строгий отец, благовоспитанная мать — идеал кроткой японской домохозяйки, старший сын — образец послушания и повод для семейной гордости, и Риэ. Их семейный портрет казался сошедшим со страниц архивных альбомов — такой же строгий, холодный и чопорный, словно фотоаппарат только-только изобрели и снимок сделан в сепии.       Консервативный отец Риэ, которого девушка без зазрения совести брезгливо звала деспотом, добился в этой жизни всего: высокооплачиваемой работы, безграничного уважения в обществе, идеального порядка в доме, а главное — беспрекословного подчинения. Главу семьи слушались все — от матери до прислуги! За исключением разве что дочери.       Как и всем в доме Риэ была уготована своя роль. Вот только, в отличие от брата и матери, она была с ней не особо-то и согласна. Идеальная, послушная, кроткая японская леди — именно таким её будущее видела преданная традициям семья. Идеальная безликая кукла — таким их план видела Канари.       Идеальное расписание, в котором прописано всё: от времени, во сколько положено встать, до количества прочитанных перед сном страниц и часов, дозволенных провести вне дома. Идеальная фигура, диктующая, сколько грамм хлопьев съесть, кругов пройти, а воды выпить. Идеальные манеры, воспитание, рацион, оценки, репутация, хобби и даже друзья. Её жизнь была распланирована на столетия вперёд и упаси боги оступиться и не оправдать высоких ожиданий. Ведь в семье Фуджимото есть всего два простых и нерушимых правила. Первое: во всём слушаться отца. А второе: правила в доме устанавливает он!       Что ж, стоит отдать Канари должное: в этой семье она действительно была «белая ворона», имеющая такую роскошь, как собственное мнение. Она абсолютно не слушалась отца, из раза в раз нарушая установленные правила и устраивая дебош, а также презирала идеально вымуштрованного брата. «Наследник» и «Семейная гордость»… Зелёноглазую кривило от одного только его упоминания.       К шестнадцати годам, каким-то чудом не прогнувшаяся под гнётом старомодных взглядов и семейных правил, девушка окончательно поставила на уши всё родовое древо, напрочь отказавшись следовать заведомо известной и так щепетильно проложенной траектории. И, как ни странно, подростковый бунт удался — Риэ заполучила «свободу». Теперь она уже не была «леди», которой, как считала Канари, можно торговать на рынке брака — она стала юристом в отцовской компании.       По крайней мере, таков был новый «идеальный» план.       — Что случилось на этот раз? — глубоко вздыхая и поворачивая голову набок, спросила я, приободряюще глядя на подругу.       — Да что, — всё по-старому! Приказал вернуться, упасть папеньке в ноги, вымолить у этого деспота прощение, взяться за голову и, сука, «перестать истерить»! Поигралась в «тупую придурь», видите ли, и хватит! — брезгливо морща нос, вновь огрызнулась девушка и начала барабанить по столу пальцами, пытаясь хоть как-то свести бурлящее внутри раздражение на нет.       — Ясно… — невесело протянула я и, подперев рукой щёку, уставилась на противоположную стену, уныло разглядывая стенд с «правами потребителя».       — Гнида.       После получения «свободы» от роли послушной леди, которую потом просто продадут во благо семейного благополучия и авторитета, Канари столкнулась с другой проблемой — всепоглощающей тенью своей семьи. Фамилия Фуджимото и до этого была ей как наказание, но теперь же она стала для неё настоящим проклятием.       «Достаточно хорошо, как для сестры/дочери/внучки господина Фуджимото», «Надеюсь, вы оправдаете вашу прославленную фамилию», «Другого и не следовало ожидать от дома Фуджимото», «Фуджимото», «Фуджимото», «Фуджимото».       В глазах учителей, одногруппников, приёмной комиссии и окружающих Риэ стала не более чем тенью, отбрасываемой от идеального брата и прославленной семьи. И Риэ возненавидела эту фамилию. Как итог, первый курс Киотского юридического университета не окончен, а первая сессия не закрыта. Девушка устроила очередной, но на сей раз потрясающий весь дом едва ли не до пятого колена, скандал и ушла, громко хлопнув дверью. Туда, где её фамилия ничего не значит. Где она — Риэ, а не «молодая госпожа Фуджимото».       Не удивлюсь, если она напоследок ещё и какую-нибудь порчу родственникам навела.       — А дедушка с бабушкой?       — Пф, — подруга брезгливо фыркнула, — а ты думаешь, в кого мой уважаемый папенька такой? Этот хрыч старый мои «выбрыки» терпеть не может — я, видите ли, позор семейства, а бабка… Бабка по-прежнему питает тупые надежды меня с кем-то выгодно скрестить и приструнить мой гонор «цепями брака».       — И что делать будешь?       — Пошлю всех на хуй! — злобно прорычала сидящая напротив брюнетка. — А ещё будет не лишним сменить к чертям собачьим телефон и наколдовать родственичкам какую-нибудь порчу или проклятие. В гробу, в белых тапочках я их «Мы как любящая семья, тебе позволили немножко подурить» видела. Упырь недоразвитый! Срать с вершины Фудзиямы я на всю их юриспруденцию хотела!       — А она тебе даётся… — спокойно произнесла я, задерживая внимание на пробковом стенде, висящем на стене. Знала ли я, что пизданула лишнего? Конечно. Но сказанного не воротишь.       — Я не собираюсь становиться тенью деда, отца, брата или кого-то там ещё! — с нажимом прошипела брюнетка, и я почувствовала на себе испепеляющий, полный злобы взгляд. Ненависть Канари к семье была почти что физической — давящей и всепоглощающей. И это казалось чем-то таким странным… До чего нужно довести ребёнка, чтобы он так яро ненавидел собственную семью? Нас всех ранят те, кто, по идее, должен был защищать…       — Я и не говорила тебе этого делать…       Я перевела взгляд со стенда на злую зелёноглазую кошку и приподняла уголки губ. Не мне судить и говорить ей о всепрощении и правильности тех или иных поступков. В конце концов, кто я такая? Поэтому я просто положила ладонь поверх руки подруги, стараясь передать ей свою поддержку и тепло.       Канари отвернулась. Подруга убрала свою руку и, сцепив пальцы в замок, начала впиваться ногтями в ямочки между костяшек.       — В такие моменты я тебе завидую… — тихо призналась девушка и, тяжело вздохнув, опустила по-прежнему сцепленные руки на стол. — Твой отец любит тебя просто за то, что ты у него есть. А мой… Мой во мне даже личность не видит, не то что дочь.       — Риэ!.. — я схватила подругу за руку и крепко её сжала, искренне желая утешить её и сказать, что это не так… Но брюнетка перебила.       — Не надо. Не хочу жалости, — тихо произнесла зелёноглазая. — Это не первый раз, да и наверняка не последний. Мне просто немножко не повезло с уродственниками, вот и всё. Так бывает, — брюнетка грустно улыбнулась и снова посмотрела в сторону, явно избегая зрительного контакта со мной. И я почему-то словила себя на мысли, что никогда не видела её слёз.       В подсобке повисло молчание, но, в отличие от общепринятого правила, абсолютно не гнетущее. Просто каждая думала о своём. Всё-таки, наверное, правду говорят, что все счастливые семьи похожи друг на друга, в то время как каждая несчастливая семья несчастна по-своему.       — У самой-то как?       Я глубоко вздохнула и криво улыбнулась.       — Могло быть и хуже… — честно призналась я и пожала плечами, отмахиваясь от калейдоскопа воспоминаний, как от назойливой мухи. Нужно решать вопрос и двигаться дальше — иначе утону, а для этого нужно хотя бы с чего-то начать. Пожалуй, всё-таки поговорю с мадам Кай, а уже потом буду решать, как быть дальше. Для начала мне нужно хотя бы выяснить, от чего отталкиваться, а то во век этот снежный ком не разгребу.       — Мда уж… Незавидная у нас с тобой судьба складывается, — кривя пухлые губы в усмешке, протянула девушка и заткнулась на короткое мгновение, — Слушай, а погадай мне, а?       — Канари…       — Знаю-знаю, ты во всё это паранормальное и сверхъестественное дерьмо не веришь, но я-то верю. Должна же быть в этой жизни хоть какая-то радость.       — Ладно… — я глубоко вздохнула и, отставив в сторону свой блокнот, потянулась к валяющейся на полу сумке. Потрёпанная колода карт уже давным-давно нуждалась в своей замене — уголки по изнашивались, а кое-где появились заломы. Но я всё равно берегла эти карты, не решаясь выкинуть. Именно эти картонки, как сказала бы Канари, вершили мою судьбу и хранили воспоминания. Именно на них папа учил меня играть, раздавать и показывал фокусы. На них же я и практиковалась. Они же и разрушили мою детскую сказку и семью.       — На что гадаем? — монотонно тасуя в руке глянцевые картонки, спросила я.       — На судьбу, на будущее… На что-то хорошее, в общем.       Я подняла взгляд на потухшую подругу и… И не стала ничего говорить. Просто перемешала карты ещё несколько раз и выкинула на стол три картонки рубашкой кверху.       — Открывай, — кивнула я подруге, запихивая остаток колоды в картонный чехол. И каковым же было моё удивление, когда на столе оказалась комбинация из Десятки пик, Семёрки треф и Вальта. Червового.       — Ну-у-у… — начала я, припоминая значение всей этой лабуды и мысленно убеждаясь в том, что крыша у меня пока ещё не едет. Вопрос лишь в том, как это всё дело помешанной, а сейчас ещё и подавленной подруге трактовать, — За судьбу не скажу, — каким-то образом ты её всё-таки встретишь, а вот день у тебя и впрямь пройдёт хреново. Даже очень. А ещё тебе трефы основательно подгадят, подсунув свои переломные кармические моменты. Зато в конце радуга будет.       — Эт как? — не вдуплили сидящие напротив.       — Черви, — я беззаботно пожала плечами и постучала по упомянутой карте: — Черви — это всегда что-то хорошее. А у тебя тут целый Валет… Клиент хороший будет.       — То есть парня я себе на работе найду? — несколько недовольно скрещивая руки на груди и как-то уж слишком выразительно глядя на меня, произнесла зелёноглазая бестия.       — То, что нарисованный на картонке мужик в беретике окружён сердечками с четырёх сторон, ещё ни о чём не говорит.       — Кста-а-ати, — внезапно и несколько заговорчески протянула отчего-то повеселевшая Риэ, и мне её тон не понравился. — Мне тут птички на ухо нашептали, что у кое-какой задницы парень на горизонте появился. Ничего рассказать не хочешь, м?       — А птичку чисто случайно не Накаи-сан звать?       — С темы не съезжай. М-да уж, а тебе, значит, с темы съезжать можно.       — Да нет у меня никакого парня.       Сидящая напротив обладательница зелёных глаз недоверчиво прищурилась, дотошно изучая каждый миллиметр моего лица в попытке найти притаившуюся за маской невозмутимости эмоцию. Последняя, к глубочайшему разочарованию зелёноглазой бестии, не нашлась.       — Ты б хоть смутилась ради приличия, — недовольно поджав губы, произнесла Риэ и подпёрла кулаком щёку.       — И дать тебе повод сожрать меня с потрохами? Нет, спасибо — откажусь!       — Я тебя и так сожру — можешь в этом не сомневаться. Он хоть симпатичный?       — Угу… — бездумно промычала я.       И вот это, дамы и господа, была ошибка. Причём не много — не мало, а межгалактического масштаба.       — Я жду подробностей! — в долю секунды активизировалась брюнетка и уставилась на меня самыми честными, пытливыми и маньячными глазами. Всё! Меня, вернее мою попытку остаться с не вынесенными из черепушки мозгами, официально послали нахер.       — Каких? — мученически протянула я и уставилась на Канари взглядом, требующим амнистии и вообще пощады.       — В смысле, блять, каких?! Всех! Симпатичный парень тут к тебе клинья подбивает, до дома провожает, а я и не знаю?! Рассказывай! Ты ж к себе никого ближе, чем на пушечный выстрел не подпускаешь, а тут… В общем, из-ла-гай! Па-ма-ги-те!       

***

             Это воскресенье мало чем отличалось от вороха предыдущих. Выходные, в принципе, всегда были испытанием для работников сферы услуг, что уж тут говорить о вечерних «увеселительных» заведениях? Наш Ад стабильно начинался ещё в вечер пятницы. Хотя, если подумать, наверное, на пятницу как раз таки и приходился его пик.       Сейчас же, когда «Завтра понедельник», народу в баре было чуточку меньше, но это всё равно никоим образом не преуменьшало тот факт, что мы с девочками крутились как белки в колесе, — порхая от клиента к клиенту, словно реактивные бабочки.       Карнавал льющегося терпкого алкоголя, масок, едкого дыма, смеха, лицемерия и лжи — именно так это выглядело со стороны. Порой, в моменты особой запары, под действием музыки и разносортных запахов, я даже забывала про время и мигрень, погружаясь в рабочий ритм и играя роль на автомате.       И это было привычно. Даже естественно в какой-то мере. В конечном итоге все мы по разным причинам носим те или иные маски и говорим разное, в зависимости от собеседника и ситуации. Не поступай мы так, в мире бы не существовало такой хрени, как дипломатия. Некоторые маски мы надеваем, потому что это то, кем мы хотим быть на самом деле. Некоторые носим, потому что не можем принять скрытое под ними, или потому что кому-то нужно видеть нас именно в таком ключе. Мы лжём самим себе, и это абсолютно нормально.       В конечном итоге правду говорят только маленькие, ещё не осознавшие правил этого мира дети… и пьяницы. Поэтому в моей работе есть кое-что и поотвратительней красиво завуалированной праздной лжи — неприятная голая правда.       Незаметной тенью скрывшись за рабочей дверью, я влетела в подсобку, бросая на стол висящий на вешалке кардиган. Разговор с мадам, как ни странно, прошёл более чем удачно — я больше нервов на выдумывание проблем спустила, нежели на сам диалог. Женщина внимательно меня выслушала, неодобрительно покачала головой, напомнив о моём «подростковом максимализме и безрассудстве», но при всём при этом вошла в положение и отпустила. Так что теперь я имела дополнительные тридцать минут на дорогу и черновой вариант моего грядущего перекроенного графика. И это придавало сил бежать.       Да, часа на дорогу мне по-прежнему было мало. Но если наплевать на смешной вид — иначе это выглядеть не будет: неудобство каблуков, усталость, правила приличия и этикета, — и реально бежать — попытаться успеть можно. Так что именно этим я и занималась, скидывая в сумку, по форме напоминающую авоську, свои пожитки и одёжку. Переодеваться и возиться с мелкими пуговками блузки мне было некогда, поэтому я просто накинула поверх формы кардиган и махнула Риэ на прощание. День у подруги сегодня и впрямь не задался, о чём свидетельствовало два каким-то чудом растрощенных винных бокала. И вроде бы ничего нового, — такие эксцессы в нашей работе случаются, но домой раньше графика подругу всё равно отправили — она не справлялась.       — До завтра! — бросила я и, услышав короткое, чуть раздражённое «Бывай», толкнула тяжёлую стальную дверь.       Ага. Разбежалась! Так уж в моей жизни повелось, что если день пошёл через жопу, через эту самую жопу он и закончится — другого не дано! И единственное, что в этой аксиоме могло измениться — конец дня станет только хуже.       Акаши. Плюс ко всему, ещё и не один.       — Привет.       Я замерла и непроизвольно сделала шаг назад, испытывая непреодолимое желание вжаться всем своим естеством в холодную грязную стену. Хотелось кричать. Причём что угодно: от советуемого всем миром треклятого «Пожар!», до нахрен никому не всравшегося «Помогите!».       Акаши и зек в тёмном переулке под самой работой. Это даже не смешно — это, мать его, чертовски страшно! Страшно осознавать всю степень своей беззащитности, а их — безнаказанности. Ведь данную ситуацию не спишешь на простой случай или совпадос. Нет, таких глупых насмешек судьбы в этом мире не бывает. Бывает только треклятая сука — карма, которая никогда никого не прощает. И судя по моей жизни, у этой стервы на меня большие и грандиозные планы.       — Я буду кричать, — медленно пятясь назад к двери, выпалила я, словно загнанный в угол зверь, метая взгляд с одного парня на другого. Кричать было не то чтобы бессмысленно, — всё-таки Андо-сан старался нас «провожать», но, как не крути, делал он это по мере возможного. Так что угроза в большинстве своём была бессмысленна — дверь подсобки, как вариант спасения, была куда более надёжной.       Стоящие в подворотне парни на секунду замерли, переглянулись, и зек, спасибо ему большое за это, показательно сделал два шага назад, подняв руки в капитулирующем жесте.       Не сказать, что это действие очень сильно меня успокоило. Я знала этого громилу в общей сложности часов пять, но в то же время этого хватило, чтобы чуть сбросить градус напряжения.       — Саито, ты, бля, совсем ёбу дала? Я извиниться пришёл, — огорошил меня своим заявлением Акаши. А затем, обведя взглядом тесное пространство грязного переулка, покачал головой и добавил: — Хотя, признаю, антураж для этого дела малость хреновый. Поговорим?       — Наговорилась.       — Ты сейчас серьёзно? — парень вскинул вверх бровь и потянулся в карман кожанки за очередной сигаретой.       — Более чем.       — Извини…       В узком, окутанном мраком проулке прозвучал тихий щелчок зажигалки, которая своим светом на мгновение осветила изуродованное шрамом лицо. Несколько нервная затяжка, выпущенный в воздух вонючий дым, и парень убрал в сторону сигарету.       — Я действительно сказал… дохрена лишнего. Не знал, что у тебя… матери нет и что брата на себе тянуть приходится, — Акаши на меня не смотрел, сочтя максимумом своих возможностей пялиться куда-то в сторону. Но, несмотря на это, его слова почему-то казались искренними… И от этого во рту стало горько!       — Просто… работаешь в таком месте, а в школе строишь из себя недотрогу. Да и слухи из пустого места не берутся, знаешь ли… Ещё и придурок наш за тобой увязался. Вот я и решил, что… А впрочем, не важно!       Мы были похожи. По крайней мере, в своей роли, боли и утрате. И я совру, если скажу, что никогда не хотела услышать слова извинений. Каждому из нас хочется, чтобы его поняли, приняли таким, каков он есть, и утешили. Но для этого нужно говорить! А говорить о собственной боли — невыносимо сложно.       Поэтому я предпочитала о ней молчать. Долго и упорно держать все чувства в себе, никому их не показывая. Мне было проще их где-то закопать и никогда не притрагиваться, нежели говорить и бередить старые раны. Это не причиняло лишней боли. Да и улыбка, несмотря ни на что, словно делала меня чуточку сильнее, чем я являлась. Пускай это и была очевидная ложь.       Сейчас же слова извинений били током. Проникали под старательно выстроенную броню безразличия и достигали хрупкого сердца. И от этого было тошно — я казалась самой себе до омерзения жалкой и слабой.       Жертва жизненных обстоятельств — именно так нередко начинал свой пьяный рассказ Ямазаки-сан. И именно это был самый большой и удобный самообман. Ведь правда такова: большая часть того, что происходит в твоей жизни, — это не более чем результат твоих же действий и принятых решений. Даже бездействие — это выбор. И именно поэтому быть жертвой в своей же истории гораздо проще.       Я больно закусила щеку и упёрла взгляд себе под ноги. Было противно от осознания собственной ничтожности. Ведь я была не способной отпустить ситуацию, выйти из удобной позиции жертвы и просто жить. Словно я выклянчила это дурацкое «извини»… Словно мне говорили его из жалости.       — Довольно! Просто уходи. Я не хочу слышать слов жалости… Я не слабая!       Не знаю почему, но на глаза наворачивались слёзы обиды. Причём не на Акаши — на саму себя! Возможно, виной всему был стресс — дневной всплеск эмоций, переваривание произошедшего и поиски выхода из комнаты без двери и окна. Быть может, усталость, — пятичасовая игра утомляла. Или же извечный энергетик, стимулирующий и без того расшатанную нервную систему на пару с оформившей прописку на пмж мигренью. Но, как бы там ни было, хотелось пореветь. А слёзы в данной ситуации были несколько не в кассу.       — Да что ты начинаешь, блин!..       Закончить Акаши не дали — справа от меня внезапно распахнулась дверь, больно ударяя своим ребром об руку, и мы оба поморщились. Льющийся из подсобки холодный свет был слишком ярким для привыкших к полумраку глаз, и те стали непроизвольно слезиться, испытывая дискомфорт.       Появившаяся в проёме Канари застыла. Девушка недоумённо выгнула бровь, искренне не вдупляя, какого хрена я, выскочившая гораздо раньше неё, ещё не отбиваю порог метрополитена, и повернула голову в сторону Акаши.       Секунда, не более! Ровно столько понадобилось подруге, чтобы заметить проступившие на моих глазах слёзы, оценить сложившуюся незавидную ситуацию и принять переворачивающее этот вечер с ног на голову решение.       

***

             — Дура треклятая! — злобно шипела коротко стриженная брюнетка где-то на фоне, время от времени покрывая Канари отборнейшими в мире матами. Причём до такой степени отборным, что будь я в адеквате, — постеснялась бы лишний раз в этом помещении дышать, не то что круги наматывать. Вот только я была не в адеквате.       Я металась из стороны в сторону, словно маятник, не способный остановиться. Будто загнанный в угол зверь, не находящий себе места в клетке. Туда-сюда, туда-сюда — шаги глухо отдавались от деревянного пола, заглушая все звуки вокруг. Всё внутри клокотало, губы давно уже были искусаны в кровь и не имели на себе живого места, а сердце билось так, будто хотело вырваться из груди.       — Мозги свои атрофированные сперва врубай, а уже потом кулаками размахивай! Дегенератка хренова! — всё так же не унималась закадычная подруга Риэ, что по счастливой случайности училась в меде и жила рядом.       — Этот мудила её до слёз довёл. Причём не один раз! Ещё и у бара после работы поджидал. Мне его что, по головке нужно было погладить?       Канари подралась. Хотя это и дракой то назвать нельзя — Акаши не отбивался. Он даже сделать ничего не успел — подруге хватило одного отработанного в зале удара, чтобы в переулке раздалось моё перепуганное визжание. В тот момент я даже не знала, что умею такие высокие ноты брать. И уж лучше бы никогда не знала!       Один прицельный удар. Этого оказалось достаточно, чтобы жалостливая я «перекрасилась» — подлетела к зажавшему кровоточащий нос парню, изменила взгляды на мир, первоначальный план и сейчас торчала на съёмной хате. Вот только побуждающий к действиям испуг и последующий за ним адреналин иссякли, уступая место необузданной, всепоглощающей панике. Домой! Мне нужно быть дома! Сейчас! Немедленно! Иначе…       Мои зубы стиснулись едва ли не до хруста. Губы я прикусила так сильно, что почувствовала, как из трещин вновь сочится кровь. Солоноватый привкус обжигал язык, но я не могла остановиться. Чем больше я кусала их, тем сильнее хотелось грызть, давить, разрывать — сделать хоть что-то, чтобы заглушить этот нарастающий ужас. Я опоздаю!       Я метала взгляд на настенные часы снова и снова, и каждый раз циферблат приговаривал меня к казни, сдавливая петлю на шее всё сильнее.       Отец не станет слушать. Он не примет ни одно в мире оправдание — я их все порядком поисчерпала. Он просто посадит меня под замок. Я слишком долго ему врала. Но как можно было поступить иначе? Я ведь старалась! Я хотела как лучше! Правда!       — Да не сломала она ему нос, блять. Чё ты мельтешишь?! Усядься!!! — окончательно психанула Рьоко-сан и гаркнула на меня. И я на мгновение замерла, где-то отдалённо разобрав недовольное бурчание Канари по поводу целостности Акашиного шнобеля. Студентка меда, к которой я едва ли не насильно затащила всю «честную компанию», готова была меня убить за мою панику. И останавливала её разве что клятва Гиппократа.       — И как ты с такими нервами только в покер играешь? — недовольно цокнув языком, пробурчала брюнетка и, заправив за ухо выбившуюся из куцего хвостика чёрную прядь, вновь вернулась к разбитому носу Акаши. — Хоть бы раз так о своих безумных ставках волновалась…       — Мне домой нужно… — неосознанно, на одном дыхании выпалила я и продолжила челночный бег по чужой жилплощади. Губы болели от непрерывно появляющихся новых ран. Я делала это неосознанно, кусая каждый раз сильнее и глубже, — пока во рту вновь не появлялся металлический привкус крови. Это хоть как-то отвлекало от того, что время бежит быстрее, чем я.       — Шури… — подруга спрыгнула со стола, на котором всё это время гордо восседала, и аккуратно схватила мечущуюся меня за руку. — Успокойся! Всё обойдётся. Как всегда… У тебя же всегда «всё под контролем». Или это только за карточным столом, а?       Попытка подбодрить и пошутить оказалась в корне провальной — слова Канари будто резанули по ушам. Я попыталась что-то сказать, но в горле поднялся ком, лишив меня голоса. Время текло, тянуло за собой в пучину Ада, как камень, падающий в воду.       — Ты не понимаешь! Он меня прибьёт!       Канари замерла, непонимающе уставившись на меня.       — Кто «он»? Папа? — голос подруги был тихим и полным недоумения. Конечно, ведь она знала моего отца. В отличие от собственного, она его уважала. Вот только сейчас была несколько другая ситуация.       — Да! — слова, сорвавшиеся с губ, были быстрые и сбивчивые, как поток, который давно прорвал плотину. — Если я опять опоздаю, будет скандал! Я не могу этого допустить! Если… если он узнает, что я работаю допоздна, он заставит бросить всё! А как я тогда буду семью кормить? Как мы тогда жить будем? Что будет, если я потеряю эту работу?!       Я задыхалась, слова смешивались с прерывистым дыханием и всхлипами. Горло сдавило так, что каждое слово давалось мне через силу.       — Я… я больше не могу так. Если он снова начнёт… я просто… просто… — голос сорвался, и я прикусила губу, чтобы не разрыдаться прямо здесь и сейчас.       Канари молчала. Она смотрела на меня широко раскрытыми глазами и… навряд ли узнавала. Даже Акаши, который до этого сидел на маленьком диване и шипел от боли, приподнял голову, явно не ожидая такого «эмоционального взрыва». Но мне было всё равно. Всё, что я могла сейчас, — это выплёскивать свою панику в беспорядочных обрывках, потому что внутри всё горело.       — Могу подбросить.       Низкий, чуть хриплый голос опирающегося о дверной косяк Араши-сана заставил меня очнуться. В голове словно кто-то перемкнул выключатель и перенаправил хаотичные, мечущиеся, словно тараканы, мысли в другое русло.       — Подбросить? — резко оборачиваясь к двухметровому и, откровенно говоря, всё ещё пугающему парню, бегло переспросила я на одном дыхании.       — Байк стоит у подъезда. Если тебе так срочно нужно, могу подбросить. — махнув большим пальцем в сторону входной двери, спокойно произнёс индивид маргинальной наружности, и я сорвалась с места.       — Если вам не сложно!       Размышлять о том, насколько это херовая идея было некогда. Да и в моём состоянии, в принципе не представлялось невозможным. Я могла успеть! Всё остальное — внешний вид, будто только закончил разборки «по понятиям», холодное лицо и даже мафиозные татуировки — стало не важным!       Я метнулась в направлении входной двери, но меня резко схватили за локоть и с силой отдёрнул назад.       — Ты что творишь?! — разгневанно зашипела Канари и уставилась на меня своими пронзительными изумрудными глазами. — Совсем что ли, сбрендила?! Ты с ним не поедешь!       — Поеду!       — Шури, ты, блять, в своём уме?! Ты его видела?! — подруга шипела, словно гремучая змея, бросая предупреждающий злобный взгляд на двухметрового парня. — Он же якудза какой-то! Хочешь, чтоб тебя потом в каком-то переулке нашли?       Канари дело говорила — идея была далека от адекватности. В здравом уме и светлой памяти я бы на этот шаг в жизни не пошла. Я же не круглая дура, да и не враг самой себе — так называемый «Бенкей» меня пугал. Но сейчас я была далека от состояния адеквата, и любой вменяемый аргумент был для меня не важен.       — Шури, давай я вызову такси? Через десять минут приедет, и ты доедешь домой в целости и сохранности…       — У меня нет этих десяти минут, Канари! — в неприкрытой панике проныла я и с силой дёрнула руку на себя. Риэ нахмурилась. — Со мной всё будет в порядке, — я обещаю!       — Дура тупая!       Подруга тихо выругалась и, метнув молнию в зека, направилась к дивану. Я же выскочила из гостиной следом за Араши-саном. Валяющаяся на полу сумка в мгновение ока была закинута на плечо, больно ударяя меня в ребро, а вот с туфлями дело обстояло хуже. Из-за спешки лакированные пятки то и дело заламывались, больно давя на старые мозоли.       — Эй!       В коридоре раздался внезапный оклик зелёноглазой бестии и не успела я поднять головы, как в узком пространстве мигнула яркая вспышка, сопровождающаяся тихим щелчком затвора.       — Ты что делаешь?       — Тебя спасаю! — не глядя на меня, огрызнулась брюнетка и, убедившись, что снимок исподтишка её устраивает, уставилась на стоящего рядом со мной парня: — Слушай сюда, — голос Канари был холоден и резок, словно нож. — Если она, упаси боги, не доедет и через сорок минут не выйдет со мной на связь — я пойду в полицию писать заяву. Твоя рожа у меня есть, так что не думай, что я блефую.       Зек на злобное шипение разъярённой кошки отреагировал, как по мне, несколько странно — криво ухмыльнулся и хмыкнул. Словно сложившаяся ситуация его забавляла.       — Я что, на маньяка похож? — пробасил он с лёгкой иронией, глядя на подругу.       — Да мне по-барабану, — упирая руку в бедро, отчеканила Канари и, взглянув на меня, серьёзно произнесла: — Чтоб позвонила!       — Ага! — выскакивая на лестничную площадку, бросила я.       Когда дверь квартиры хлопнула за нами, я почти не осознала, что выскочила на улицу — всё происходящее для меня было словно в тумане. Каблуки стучали по асфальту, и я едва успевала за широкими уверенными шагами Араши-сана. Оно было и не удивительно — парень был гораздо выше меня, и мне приходилось за ним бежать, быстро перебирая ногами.       — Сорян, шлемов нет, — садясь на байк, предупредил шкаф и обернулся.       — Да мне без разницы, — выпалила я и каким-то чудом быстро вскарабкалась на байк. Как я это сделала, мне самой было не понятно. Видать, адреналин всё-таки творит с людьми чудеса — в обычной ситуации я на мотоцикл с трудом залазила. А быть может, сейчас мне просто было на всё наплевать?       Поворот ключа в замке зажигания, бьющий по ушам рёв мотора, и мы сорвались с места.       Ветер ударил в лицо, несколько холодный и резкий, несмотря на то, что майская ночь была тёплой. Я прищурилась, едва удерживая глаза открытыми, когда байк набрал скорость. Всё вокруг замелькало: дома, деревья, уличные фонари — всё слилось в один бесконечный поток. Калейдоскоп мелькающих картинок.       Скорость была такой, что мне показалось, будто мои внутренние органы сжались в маленький тугой комок. Лёгкие так вообще отказывались работать нормально — воздух заходил в них рывками, а желудок норовил сделать кувырок от каждого внезапного, по меньшей мере, кульбита. Поэтому мне приходилось держаться за парня так, словно от этого зависела моя жизнь. Хотя это было недалеко от истины.       Зек маневрировал между машинами с такой уверенностью, будто это была, по меньшей мере, его вторая жизнь. В то время как у меня она была как раз таки первая. И прощаться с ней на дороге мне не очень-то хотелось.       — Расслабься, — перекрикивая рёв мотора, спокойно, словно не замечая, как мои пальцы впиваются в ткань, произнёс этот сумасшедший маргинал.       — Легко сказать…       Кажется, кто-то рассмеялся. Парень за рулём снова кинул взгляд через плечо, и его лицо, до этого серьёзное, теперь стало немного более расслабленным.       — Да, Шин водит гораздо аккуратнее. В особенности, когда у него за спиной «ценный» груз. Но ты же сама сказала, что опаздываешь. Ладно, куда там тебе дальше?       — На перекрёстке нужно повернуть налево!       Зек кивнул и, наконец, сбавил скорость, плавно входя в поворот. Байк чуть качнуло, когда мы завернули на узкую улицу, которая по ощущениям разительно отличалась от центральных дорог. Мотор заурчал не так громко, а завязанные в тугой морской узел внутренние органы ослабли.       Мы оказались в моём спальном районе. Здесь улицы были уже тихими, жилые дома тянулись вдоль хреново освещённой дороги. Несколько старых машин стояли на обочине. В отличие от шумного центра, здесь было затишье, будто вся жизнь сосредоточилась внутри частных домов и многоэтажек.       — Примчали, — безразлично обозначил Араши-сан парковку у детской площадки и, запрокинув голову, обернулся назад: — Живая?       Его насмешку я проигнорировала, хотя внутри всё ещё бурлило от недавнего адреналина. Ноги казались ватными, пальцы мелко дрожали, как у марионетки на слишком коротких нитях. Если честно, после такой «головокружительной» поездки хотелось отлежаться и набухаться валерьяны. Но переводить дух было некогда — я уже минут на двадцать опоздала.       С байка я слетела, едва не завалившись на низкий, вкопанный по периметру площадки металлический заборчик.       — Спасибо! — скороговоркой выпалила я, сделала быстрый, почти что машинальный поклон и, не дожидаясь ответа, сорвалась с места, стремглав мчась к подъезду.       Каблуки громко стучали по бетонным ступеням, отдаваясь эхом в висках. Первый этаж, второй… Каждая ступенька давалась с трудом, напоминая о заново натёртых пятках, дыхание сбилось, сердце готово было вырваться из груди. Когда я, наконец, добралась до своей двери на третьем этаже, в висках гудело, а руки дрожали так сильно, что я едва могла нащупать ключи в кармане.       Стоя перед дверью, я вдруг замерла. Грудь сдавило то ли от нехватки воздуха, то ли от страха. Вот что сейчас будет? Очередной скандал? Выговор? Трёпка? Или обойдётся?       Я вставила ключ в замочную скважину и медленно повернула его. Щелчок. Дверь тихо открылась, и я, собравшись с духом, шагнула внутрь.       Тишина.       Осторожно войдя в квартиру, я прислушалась. Свет в коридоре не горел. В квартире было темно и тихо — ни малейшего звука, ни тени в глубине комнат. А самое главное, дверь в отцовскую спальню была открыта. Его нет дома!       Я прикрыла дверь и привалилась к ней спиной, медленно сползая вниз по поверхности. На несколько секунд весь мир замер, оставив только тишину и гул в ушах. Я всё-таки успела.       Сбросив с ног туфли и тихо пройдя на кухню, я бросила сумку на стол и рухнула на стоящую в углу табуретку. Ноги не держали от слова совсем, а голова раскалывалась. Напряжение, натягивающее нервы до предела, наконец-то потихоньку спадало, уступая место изнеможению и усталости. На нервах мне даже жрать не хотелось — только завалиться на футон и спать. Можно даже беспробудным сном — я не возражаю.       Опустив голову на сложенные на столе руки, я прикрыла глаза. Мысли путались, и только приглушённый свет висящей на потолке лампы не давал провалиться в сон прямо здесь и сейчас.       Со стороны сумки раздалась настойчивая, противно жужжащая вибрация, и я глубоко вздохнула, нехотя отрывая голову от стола. И кому я в этой жизни нужна? Ещё и в такое «недетское» время — на часах ещё чуть-чуть и полдвенадцатого.       Серенькая раскладушка гордо продемонстрировала иконку «Нового сообщения», и я нехотя полезла в их историю. Адресат был неизвестен — записная книжка данного номера в списке контактов не обнаружила, но это почему-то меня не особо напрягало. По крайней мере, сейчас, когда выдохшаяся за день нервная система не соображала. «Ну что там? Сильно влетело?» — красноречиво гласило первое сообщение, и моя система обработки данных просела. Канари не могла, номер Рьоко-сан у меня числился… И кто тогда? «Эт Араши» — ответил собеседник на мой неозвученный вопрос, и я выдохнула. Опустив подбородок на стол, я вытянула руку вперёд — чтоб читать было удобней. «Сорян, что номер беру не лично, а из «своих» каналов».       Играть в Шерлока не было ни сил, ни желания, поэтому я оставила этот вопрос на потом.       

«Всё хорошо. Я у вас в долгу! Спасибо!».

      

«Извините, что не поблагодарила как следует. Вы правда меня очень сильно выручили! Я вам должна.».

      «Забей!».       По фактам да, забить бы не помешало. Но у меня на этот счёт был крохотный пунктик. Я ненавидела быть в должниках. Чужие могла простить и прощала, а вот свои — никогда. Я слишком хорошо им цену знала.       

«Не люблю быть в должниках.».

«Тогда прекрати выкать — я в сравнении с тобой вроде ещё не старый. И это, напиши подруге. Мне в ментовку загреметь не очень хочется, а она, как я погляжу, словами не разбрасывается.».       Я округлила глаза и резко оторвала голову от стола. Зная Канари, ожидать данного развития событий было можно. Подруга, как оказалось, была в корне обезбашенная. Вот какая дура полезет с пацанами махаться? Причём не где-то там, а в тёмном переулке. Ещё и противники — отпетые хулиганы, на минуточку!       

«Я дома!».

«Ок. Спи. Мозги по поводу твоей дури я тебе позже вправлю!». «И это, как там дома?».       

«Всё в порядке — папы нет.».

      Я задрала голову на настенные часы. Минутная стрелка пробила пол двенадцатого. Как-то странно это — смены у него сегодня нет. Да и ушёл он, ничего не сказав…