Сердце дракона

      Я шла по утопающей в солнечном свете улице и с наслаждением потягивала через трубочку ананасовый лимонад, купленный в круглосуточном магазинчике. Хотя, если учесть, с какой скоростью я его дудлила, потягивать я скоро буду талую водичку с кубиков льда, а она, должна признать, вкусовыми качествами не особо блистала. Зато приятно холодила ладонь, а лёд в пластике издавал уютное, умиротворяющее шуршание.              В одной руке — стакан с холодненьким напитком, в другой — шуршащий беленький пакет с покупками, на плече — школьная сумка, а за спиной — беззастенчиво прогулянные уроки. Одним словом, кра-со-та.              Конечно, можно было бы возмутиться, что какого чёрта Сано не проявляет джентльменских качеств и позволяет мне тащить пакет с продуктами, в котором весело перекатываются пачка молока, курица, ополаскиватель и прочая бытовая необходимость. Но тут всё в ажуре — парень занят — он дырчик тащит.              И нет, его двухколёсная тарантайка не сломалась. Просто перед тем, как вернуться домой и приступить к запланированным на сегодня обязанностям, мне нужно было заскочить в магазин, а садиться и уж тем более ехать на этой шайтан-машине с продуктовым пакетом в руках я отказалась. Как, впрочем, и Сано, возомнивший себя благородным рыцарем, отказался расходиться на перекрёстке у «Днём и Ночью» и вызвался провожать «даму сердца» до её родовой усадьбы.              Вообще странно это всё. В том плане, что даже если собрать воедино все его недостатки в виде идиотских подкатов, зашкаливающей напористости уровня «возьмём измором» и почти болезненного желания поскорее вступить с кем-либо в отношения, этого не хватит, чтобы напрочь перекрыть достоинства. Безусловно, на первых порах эта совокупность словесных атак и эмоций способна отпугнуть. Я бы даже сказала, что по этой причине можно смело вычеркнуть половину его потенциальных избранниц, но неужели вторая половина тоже дружно решила, что он не вариант? Прям вот вся?! Неужели весь остальной мир единогласно вычеркнул его из списка возможных кандидатов и вся та вереница девиц из его послужного списка была поголовно «занята» и имела диаметрально противоположные вкусы? Причём как во внешности, так и в любовных пристрастиях. Он же, чёрт подери, милый!              Я сделала ещё один глоток колючей воды — именно так я в детстве называла любую газировку, если верить папиным рассказам, и украдкой взглянула на идущего рядом парня. Вывод был до обидного печальный: либо я — редкостная дура, что не видит очевидного под носом, либо другие. И, честно говоря, мне больше хотелось верить во второй вариант — ну, потому что признаваться в собственном слабоумии это как-то не комильфо… Хотя, должна признать, альтернатива тоже так себе — за выживание нации как вида страшно.              Во-первых, демография и так не радует. А во-вторых, если дуры плодятся с дураками, то что там с генами? Эволюция явно задумывалась как-то не так и, судя по всему, свернула не туда. Глядишь, лет через сто человечество массово начнёт проигрывать в интеллектуальных баталиях голубям, а они… скажем так, не умные. В общем, куда не глянь — везде печаль.              Из моих не радужных мыслей о неминуемом демографическом упадке и позорных проигрышах голубям меня вывел Сано. Шагающий рядом парень с какой-то странной, я бы даже сказала, насмешливо-прифигевшей интонацией переспросил «В смысле жабы?!», и мне, глубоко вздохнув, пришлось пояснять.              Всё дело в том, что за время нашей малость «нелегальной» прогулки мы так разговорились, что темы «изысканной светской беседы» плавно порхали от одной к другой. Начали мы с классики и глубокой аналитики: «Химичка со своими тестами в край одурела!», а потом по какой-то загадочной логике перескочили на глубокомысленные вопросы о бытие: «Какого цвета зебра: чёрная в белую полоску или белая в чёрную?».              Как вы могли заметить, темы «порхали» так же плавно, как и летучие мыши. В смысле никак — летучие мыши в принципе плавно не порхают, а наша так и вовсе хаотично дёргалась из стороны в сторону, как припадочная и нажравшаяся стероидов. И да, в отличие от Сано, я была свято уверена в том, что зебра чёрная, а белые полоски — это так, генетическая мутация. Ну или же креативное дизайнерское решение матушки-природы — тут я за достоверность не ручаюсь.              В любом случае, как бы там ни было, именно так нашу разговорные темы олицетворяющую «мышку» занесло в вопрос о любимых животных. И тут мне пришлось пояснять за весь спектр своих воистину «нетипичных для девушки» вкусов, которые малость выбивались из общепринятого грифа «У-ти бозе, ми-ми-ми».              — Ну, блин, они же милые! — настойчиво защищала я своих квакающих любимцев. — Пухленькие, пучеглазенькие и прыгают забавно!              — Они же скользкие, — не уступал приверженец генетически неправильных белых зебр.              — Вообще-то не все! И вообще, они делают полезное дело — едят членистоногих гадов!              Как выяснилось, Сано почитал кошек. Грациозные, чистоплотные, своенравные… Не сказать, что они мне дико не нравились — я, в принципе, всех животных любила, но мне куда больше в этом плане симпатизировали собаки. В них я ценила недостающую людям верность…              Но это опять-таки лирика, и мы отвлеклись! Я просто обожала «всяких гадов»: жабок, саламандр, тритончиков, геккончиков, змеек, ящерок… Такие маленькие (ну не все, конечно, но большинство), миленькие, яркие, приятные на ощупь… А какими они смотрят на тебя глазками… Ну это же милота!              Да, дабы сгладить впечатление и не казаться совсем уже ку-ку, я, разумеется, добавила в список своих любимцев ещё и милашных панд, но брюнет всё равно пребывал в неизгладимом шоке от моей любви к пучеглазеньким квакушкам.              — Пауков боишься?              — Я боюсь всех, у кого количество ног превышает цифру четыре! И крабов, в том числе!              — А как же там бабочки всякие?              — Скажи спасибо нашему биологу, который показал мне их засушенные рожи под микроскопом. Бр-р-р! — я поёжилась и брезгливо передёрнула плечами от одного только воспоминания об этом, не поверите, мохнатом чудовище с сетчатыми глазами на всё ебало. Помнится, год назад я такой визг в квартире подняла, увидев в своей комнате мухоловку, что вошедшего домой отца едва Кондратий не обнял. И его понять можно — заходишь домой после работы, а в квартире визжит старшая дочь, словно её, по меньшей мере, на органы без наркоза режут. В общем, многоногую мерзость папа из квартиры, конечно же, выгнал — я в этот момент на стол едва ли не с ногами влезла, — но убедить меня спать в своей комнате не сумел. Более того, мне до конца вечера эта тварь в каждом углу и пятне мерещилась — спасибо зрению минус один и сраной мнительности. И да, я знаю, что это абсолютно не рационально! Но я не виновата, что боюсь этих мерзких многоногих тварей до оцепенения.              Парень хихикнул с моей, судя по всему, забавной реакции и, поставив мотоцикл на подножку, припарковал свою тарантайку под раскидистым гинкго, что рос у меня во дворе. В песочнице возились дети под чутким надзором кудахчущих мамочек-наседок, а в палисаднике у соседнего подъезда возилась какая-то ворчливая бабка, явно сетуя на то, что в её «грядки» кто-то влез. Не исключено, что этим «кто-то» был мой сорванец, который вполне мог запустить в палисадник, предположим, мяч.              — Спасибо за сегодня — мне понравилось, — я облокотилась на маленький металлический заборчик, который давно уже нуждался в покраске, и, чуть склонив голову в бок, тепло улыбнулась стоящему напротив парню.              На самом деле прогуливать уроки в компании Сано мне действительно понравилось. Мы завеялись в то самое кафе Савады — распиаренное, нашумевшее, будто полшколы там обитает на правах постоянных клиентов, и парень по-джентельменски угостил меня кофе. Очень вкусным, кстати, — насыщенным, немного горьковатым, с нотками шоколада и приятным привкусом добавленной в него карамели.              Пока я с наслаждением его пила, выяснила, что мой собеседник имеет права категории «А» — Сано получил их ещё в шестнадцать, хотя водить научился многим раньше. Возможно, из-за этого поездка с ним ощущалась скорее как прогулка, а не как потенциальный билет в один конец. После спонтанных покатушек с его «другом» я всерьёз задумалась о завещании, которое обязательно напишу, если ещё хоть раз к шкафу на байк сяду.              Интересным также стало то, что, несмотря на свою «весёлую» компанию, Сано не умеет, да и в принципе не очень любит пить — в этом мы, кстати, оказались похожи. Разговор об алкоголе как-то сам собой зашёл — наверное, профессиональная деформация сказывалась. Мне просто стало интересно, что он любит, а выяснилось, что помимо пива ничего особо-таки и не пил. Да и вообще больше всего обычную колу любит.              В голову почему-то сразу граммовка Ром-колы полезла. Да, банально — знаю, но в отличие от того же Лонга, где градус варьировался от двадцати двух до двадцати восьми, там процент алкоголя был куда меньше и, как по мне, пришёлся бы ему по вкусу. В конце концов, бармен должен учитывать предпочтения клиента, а не бездумно втюхивать что подороже.              После кафе пошли в парк. Маленький, почти карманный, но удивительно красивый в это время суток: золотистый свет фильтровался сквозь листву, ложился на дорожки мягкими тенями. Мы шли не торопясь, время от времени смеясь с его абсолютно дурацких шуток, и по очереди жаловались друг другу на горячо любимых, но абсолютно несносных младших братьев.              И вот тут Сано открылся с абсолютно неожиданной стороны — несмотря на лёгкий налёт раздолбайства, парень оказался вполне себе заботливой и ответственной нянькой. Ну, как ответственной… в своей безалаберности парень был весьма ответственен! Ибо весь тот хаос, что творился, когда младшенькие были под его присмотром, происходил, судя по рассказам, с выверенной координацией и, что удивительно, даже с какой-то системой. Под надзором, так сказать.              Мда, Рёте бы такое «счастье»… Я-то в нашей семейке дипломированным тираном и занудой сто первого уровня считаюсь…              После парка двинули в мой родной район — «школьное» время вышло, а бытовых дел и обязанностей в моей жизни никто не отменял, как бы прискорбно это не звучало.              — Сама бы я навряд ли решилась уроки прогуливать…              — Ну-у-у, раз мне удалось подбить тебя на один мелкий проступок… — несколько заговорчески протянул Сано, облокотившись на своего железного коня, — то, быть может, леди согласится и на другую маленькую шалость?              Парень слегка замялся, неловко потирая шею и отводя взгляд, будто собирался с духом:              — Скажем… сбежим седьмого на фестиваль и… нарушим твой плотный график?              Я невольно расплылась в улыбке. Тихой и чуть лукавой. Возможно, виной всему была солнечная погода и вкусный кофе, а быть может, настроение просто было хорошим, но мне почему-то захотелось поиграть. Пускай это и было весьма и весьма бессовестно. Просто… Сано казался таким милым в этой его простецкой уверенности и неловкой попытке вытащить меня в люди.              — Ой, ну я даже не знаю… — протянула я с напускной задумчивостью и прикрыла глаза. Для убедительности даже указательный палец к щеке приложила.              Между нами повисла тишина, во время которой я, почти как актриса на сцене, всерьёз ломала комедию, изображая на лице тяжёлые раздумья. Будто и вправду взвешивала в своей голове все «за» и «против». Почему-то мне казалось это забавным и уместным. По крайней мере, тогда.              Украдкой приоткрыв левый глаз, я мельком взглянула на стоящего рядом Сано. Парень молча стоял напротив, опираясь на байк, но при этом на лице проступила какая-то сосредоточенность, что-ли? Пальцы нервно перебирали кольцо с ключами, а взгляд метался по сторонам, будто он старался не подать виду, что ждал.              И вот в этом взгляде, коротком, чуть потупленном, я вдруг разглядела юношескую неуверенность. Знаю, глупо звучит — мы же ровесники… Но в этом взгляде действительно читалась та самая неуверенность парня, которому из раза в раз отказывали и разбивали пускай и легкомысленное, но всё же сердце. И вот он вроде бы уже и привык делать вид, что всё норм, но всё равно каждый раз на что-то надеется.              Играть спектакль отчего-то расхотелось, а на душе и вовсе стало до непривычного гадко — совесть постаралась. И я бы, правда, прекратила ломать эту неуместную комедию, как вдруг парень вновь перевёл взгляд на меня, и мы встретились глазами.              Палево.              Я тут же закрыла глаз, подавляя настойчиво вылезающую наружу улыбку, и вновь начала театрально вздыхать:              — Это такое злостное нарушение моих планов…              — А если я, — голос у Сано прозвучал несколько заговорчески — поймал всё-таки, — скажем… куплю тебе сладкую вату? Каковы мои шансы будут тогда?              Я мысленно хмыкнула. Подкуп сладким, значит? Занятно-занятно.              — М-м-м… — задумчиво промычала я, не выходя из образа размышляющей над смыслом бытия дивы, и подняла глаза к небу, приложив к губам указательный пальчик. Секунда раздумий и бодрый вердикт: — Не — слишком приторно!              — Яблоко в карамели? — с надеждой предположил недо Дон Жуан, и я сдалась. В конечном итоге, что я теряю? Совесть? Так мне не привыкать — эта дама у меня уже давно срок мотает — без амнистий и свиданий.              А если серьёзно, то седьмое вроде как выпадает на вторник — смены в этот день у меня не наблюдается, так что… Почему бы и нет? Брата, правда, не на кого оставить, но там ещё неделя — разберусь. Да и он у меня привык — часто сам дома сидит, когда мы с папой на работе. В конце концов, я ведь тоже имею право на выходной, разве нет?              — Хорошо, давай, — в своей привычной спокойной манере ответила я и лениво пожала плечами. — Седьмого вечером, значит?              Сано отчего-то завис. Парень будто бы споткнулся о реальность, — замер, распахнув глаза, словно я с ним на эльфийском разговариваю, а потом, всё так же глуповато таращась, выдал:              — А-а-а… А где тут ближайшая больница? Мне кажется, я сейчас в кювете чувств и-и-и… и там, кажется, пробило радиатор…              Я как сидела, так и… осталась сидеть. Вот что это сейчас было? Хотя вопрос тут нужно ставить иначе — вот как он это на полном серьёзе говорит? Ещё ж, блин, и улыбается, зараза, так мило и… обворожительно?              Я глубоко вздохнула и помотала опущенной головой. Мило — не мило, сути это не меняет! Слова — это всего лишь пустой звук. Поэтому, соскочив с облупленного заборчика, я взмахнула рукой, перекидывая жидкие косички за спину, и спокойно направилась к своему подъезду.              — С ДТП ты уж как-нибудь сам разбирайся, а больница у станции — не промахнёшься, — бросила я через плечо и потянула на себя тяжёлую дверь, краем глаза отметив, как в окне первого этажа отразился Сано, всё ещё стоящий под гинкго, как будто не до конца понимал, что только что произошло.        Дурак.       

***

      Работая в сфере услуг на протяжении более двух лет, я искренне полагала, что обладаю всеми необходимыми для этого личностными качествами. А именно: вежливостью, доброжелательностью, коммуникабельностью, стрессоустойчивостью, выдержкой и терпением. Я была просто свято уверена в этом! И да, именно «была», ибо, клянусь богами, если ещё хоть одна живая душа подойдёт ко мне и спросит, встречаюсь ли я с Сано, — плюну в рожу! Причём со всей доброжелательностью, вежливостью и скопившимся за это время ядом, ибо обсуждать «план действий по борьбе с новостной дезинформацией» мы не удосужились.              Да и глупо это было, честно говоря… Так что, шагая на следующий день в школу, я твёрдо вознамерилась молчать в тряпочку, как партизан на допросе, и не давать никаких показаний, которые могут быть использованы против меня. Проще говоря — игнорить всех и каждого. И если вам вдруг кажется, что план — говно, то не спешите креститься — вам не кажется!              Ад начался с порога. Стоило мне только переступить порог моей альма-матер и подойди к шкафчику со сменной обувью, как в меня вцепилась явно поджидающая с утра пораньше Савада и тут же начала допрос. Стоит отдать второгодке должное — начала она издалека. Сперва, будто бы между делом, заговорила о «расчудесной погоде за окном» и уже только потом, не выдержав напора праздного любопытства, пошла в атаку!              — Саито-сэмпай, а вы что это, с Сано-куном встречаетесь? — хлопая густыми ресницами, вежливо прощебетала шатенка и уставилась на меня. Вся такая милая, сладкая до приторности, что аж зубы сводит. Не девочка, а пирожное… с недельной витрины.              — Нет, что ты, — ответила я, мягко улыбаясь и доставая из шкафчика свои «чешки». Так посмотришь, и покажется, будто я лучшей подруге отвечаю, а не потенциальному разносчику новостной чумы. — Он меня просто подвёз, да и всё. Мне на самом деле жесть как домой нужно было. Ты представляешь, у меня кошка пятерых котят родила! Тебе, кстати, не надо? — попыталась сменить я тему разговора.              Не вышло! Моя попытка не то чтобы провалилась… она даже до цели не дошла!              — А-а, понятно… — протянула кучеряшка, с тем самым «понятно», которое означает «нихуя мне не понятно, но ты не переживай, я себе уже всё придумала!», и продолжила лепетать. — Просто вы так мило со стороны смотрелись, к тому же проект для ярмарки вместе делали, вот мне и показалось, что между вами что-то есть. Но ты не переживай, я никому не скажу.              На этой фразе я мысленно возвела себе нефритовый памятник. Большой такой, увесистый, в полный рост… чисто за то, что не выдала себя и не стала нервно ржать. Не расскажет… Она?! Как же! Это именно тот человек, которому я поверю.              Перебросившись со мной ещё от силы двумя словами, второгодка улетела в закат, а я мысленно пожелала ей держать курс на север. По-немецки. В смысле идти далеко, надолго и вообще нах.              Вообще, субъективно говоря, я во всё это не верила. Ну не может такого быть, чтобы едва ли не тысяче человек обсудить больше было нечего. Это же бред! Да, он известный на всю школу бабник. Да, ему давали от ворот поворот все кому не лень. Но это же не повод сходить с ума от сплетен?! Подумаешь, вместе уроки прогуляли, и он меня на мотоцикле подвёз. Неужели целой школе больше обсосать в этой жизни нечего?              Как выяснилось — нечего. Ибо субъективно это всё бред собачий, а объективно — незавидные реалии моей жизни.              После первого же урока меня, словно тля, со всех сторон облепила орава одноклассниц — спасибо никому-ничего-не-рассказывающей Саваде. После второго подтянулись те, кто первый урок благополучно просрал, но расспросить хотел ещё со вчерашнего дня. К четвёртому ситуация стала напоминать дурной флешмоб — все шушукались, все гадали, и всем вдруг срочно понадобилось знать правду. К концу дня я и вовсе отвечала на вопросы, как заезженная кассета: «Нет, мы не встречаемся. Да, он действительно был на байке. Нет, он просто меня подвёз. Да, мы вместе делали брошюры к ярмарке. Нет, он не признавался мне в чувствах. Да, я за него держалась. Нет, не из жалости.».              И всё бы ничего, но, как выяснилось, это были только цветочки. Ибо если в первый день меня доставали в большинстве своём только одноклассницы, ну и несколько дур со статусом «подружки Савады», то на следующий день ситуация начала медленно переходить за грань. У меня даже бредовая мысль закралась о том, что я стала частью какой-то лотерейной компании, и если не вся, то добротная половина школы участвует в игре «доведи до белого каления Саито». Если раньше меня затрахивали вопросами исключительно девицы, то теперь к викторине «заеби меня вопросом» присоединились ещё и парни. И первым отличившимся в списке был Хасегава. Это рыжее чудо подлетело ко мне в столовке, по-хозяйски плюхнулось рядом и, лениво ковыряя палочками своё бенто, невозмутимо, а главное, с неприкрытым интересом и участием осведомилось: — Эй, Саито, это правда, что ты теперь баба Сано?              Я чуть соком не подавилась. Серьёзно.              Два года. Два блядских года — ни тебе драмы, ни скандалов, ни интересных тем для обсуждений. Я. Была. Фоном. Нейтральной обивкой этого блядского дурдома. И вот, один чёртов прогул — и вся моя «невидимость» пошла коту под яйца.              Хотелось ругаться. Наградить десятком непечатных слов и начать вещать о том, что они как-то скудно мыслят: мы не просто встречаемся, а уже тайно обручены, живём на чердаке школы, взяли кредит на холодильник, две ипотеки и ждём грёбаную тройню — пусть подавятся.              — Нет, мы с Сано-куном не встречаемся, — спокойно, а главное, вежливо ответила я и отставила в сторону сок. Кто-то бы, возможно, принял это за ангельское терпение. Но знающая меня Канари искренне бы начала молиться. Разумеется, после того, как доконала бы расспросами сама. Ибо я, видят боги, уже была на грани. Прям как чайник на плите: ещё немного — и крышечку сорвёт.              Вообще хотелось если не вывалить содержимое контейнера на кое-чью рыжую голову, то хотя бы отдельно выделить момент о том, что я не чья-то баба! В конце концов, это клиентам я могла спустить с рук «кукла», «цыпа» и прочие жаргонные выражения, тут же мне за ангельское терпение и толерантность не заплатят. Вот только скалить зубы было не вариант.        Как же всё за-е-ба-ло!              — Ты что-то хотел, Хасегава-кун?              — Да так, ничё. Просто если ты реально его тёлка и у вас мутки, то эт тип всё меняет, — как-то туманно ответил этот слабоумный индивид, и мне неистово сильно захотелось дать ему грязной тряпкой по мордасам. Вот только хрен там! «Хотелось» и «сделала» — это, как известно, разные понятия.              Хасегава же тем временем смерил меня оценивающим взглядом с головы до пят. На секунду задержался на небогатом бюсте и многозначительно поморщился, всем своим видом показывая, что я — это именно тот случай, когда говорят «ни рыба ни мясо». И-и-и да, свалил в закат, спасибо богам.              И без того хуёвое настроение — географичка опять на уроке приебалась — упало ещё ниже. И, судя по ощущениям, пробило не только бетон школьного подвала, но и грёбаную земную кору. У меня даже глаз начал противно дёргаться. Молчать, как бы я не хотела, было не вариант, оправдываться или отрицать — тоже. И что делать? Говорить всем «да» чтобы побыстрее отвяли? О да, высоконравственный Акаши окочурится от радости.              За сегодняшний день ко мне пристали все, кому не лень: одноклассницы — девчонки уже шли по десятому кругу и даже не стеснялись, с десяток девиц с параллели, если не больше, штук шесть парней и даже староста придурка-Сано! Последняя так вообще пришла ко мне с предъявой, мол, этот лоботряс тетрадь по японскому вчера не сдал, так повлияй на него, раз вы так тесно общаетесь.              Я в тот момент чуть в окно не вышла. Причём не фигурально, а буквально — стояла у самого подоконника в коридоре и ловила дзен, пока она вещала что-то о дисциплине, ответственности и «на тебя, Саито-тян, вся надежда». Надежда, говоришь? Хрен там. Единственная моя надежда — чтобы вся эта хуйня рассосалась, как несвежий суп в столовке: быстро, тихо и с последствиями для виновных. В частности для Сано.              Конечно, быть может кому-то это покажется глупым, в конечном итоге подумаешь, сплетни? Мне-то что? Они улягутся через неделю, если не за три дня. Но излишнее внимание к своей персоне раздражало. Особенно если учесть, что все эти тридцать плюс человек, которые в обычной жизни меня не призрачной оболочкой считали, жевали одну и ту же проклятую шарманку.        За-дра-ло!       

***

      Когда дверь за ней закрылась, я всё так же стоял под раскидистым гинкго, как идиот. Причём не просто идиот, а сертифицированный — с печатью, грамотами «за особые заслуги в области ебанутости» и личным одобрением главы министерства ментального цирка. Стоял, прислонившись к байку и едва не выронив ключи от последнего, пялился в закрытую стальную дверь подъезда и… И офигевал! Ибо мир, кажется, рухнул.              Ветер, что секунду назад шуршал листьями, стих, как будто его выключили. Мозг вышел покурить. Машины на дороге притихли, дети в песочнице замерли — точно боги сверху нажали кнопку «стоп». Даже бабка у подъезда, только что смачно проклинавшая весь свет, сбавила обороты, словно слова в горле застряли.              А я стою, пялюсь в закрытую дверь, как дебил, а в груди что-то неестественное творится: щемит, дрожит, вибрирует, как будто мне туда аккумулятор на двести ампер зашвырнули, и он коротит. Но вместо дыма — тепло исправно генерирует! Такое лёгкое, мягкое, разливающееся по всему телу потоком, от которого даже щекотно. И улыбаться тянет. Медленно, криво, по-дурацки. Прям как придурку, который случайно забрёл на марафон в больших пушистых тапках — непременно розовых и с заячьими ушами — и внезапно выиграл золотую медаль.              Я машинально провёл рукой по лицу, пытаясь если не стереть, то хотя бы прикрыть эту придурковатую улыбку на пол лица. А она, сука, приросла. Сначала к губам, потом к щекам, теперь вот уже к уху лезет. И вот как прикажите тут не улыбаться?              Она согласилась. Согласилась, мать его, пойти со мной на фестиваль Санно Мацури! Это ж… охуеть просто!              Наори не сказала такое до боли знакомое «ну, может быть», не отмахнулась фразой «я подумаю», не произнесла болючее «давай как-нибудь в другой раз» или хрестоматийное «ты хороший, но иди-ка на хуй» — нет. Там было реальное, самое настоящее «Хорошо, давай»!              — Бля-а-а-а-а… — протянул я в пустоту и безбожно взъерошил волосы на затылке. И уж простите, уважаемые философы, но в этой фразе сейчас было куда больше смысла, чем во всех ваших грёбаных трактатах. Ибо я, кажись, поплыл.              Как я домой в таком состоянии доехал — не понятно. Ибо ещё на выезде из двора Наори едва не снёс фонарный столб, потому что продолжал переваривать её «да», как кот несвежий хлеб. Потом благополучно, на всё тех же радостях проехал нужный мне поворот. И, как итог, делал нефиговый такой почётный круг по району. Зато стоило мне заехать в свой «засранный шалаш», как я спрыгнул с байка, на автопилоте метнул ключи в сторону тумбочки, промахнулся — те улетели под неё с глухим «звяк!» — и с разбега грохнулся на старый, видавший жизнь диван. Пружины данный кульбит не особо оценили и жалобно подо мной скрипнули, напоминая о том, что им на свалку ещё лет эдак пять назад надлежало попасть и раз я, мудак-барахольщик, их тут держу, то должен проявлять уважение к почтенной старости. Но мне было до лампочки. Вытащив из-под спины какого-то фига нарисовавшуюся тут декоративную подушку Эммы, явно принесённую в мой холостяцкий обитель не по доброй воле, я с каким-то почти благоговейным трепетом прижал это розовое, какого-то хера пушистое нечто в виде сердечка к груди и откинул голову на подлокотник.              — Ядрёны пассатижи…              Да, моей рожей сейчас наверняка можно было чай подслащивать. Однако осознание того, что, несмотря на всё произошедшее, Наори не против пойти со мной на фестиваль, окрыляло. Хотя какое там окрыляло? Я готов был прыгать на этом самом диване в кедах, как последний ебанат. А всё потому, что она со-гла-си-лась! Это ж по-любому хоть что-то да значит, да? Как минимум, я ей не противен, и она не против проводить со мной время. А ещё я, оказывается, надёжный.              Повернувшись на бок, уставился на криво припаркованный байк и невольно разулыбался пуще прежнего — перед глазами то и дело вспыхивали сцены нашего прогула. То, как она резко прижала ладони к моим губам в коридоре, призывая к молчанию, и то, как смеялась с перекошенного лица Кавамото-сэнсей, прячась вместе со мной за школьным складом.              Признаться честно, я особо ни на что и не рассчитывал, предлагая ей прогулять пару уроков, и уж тем более не думал, что по итогу буду звать её на очередное свидание. Просто… всё сложилось как-то само, что ли?              Сперва эта Савада, блять. Признаться честно, когда Наори сзади перестала ёрзать и, наконец, уселась, я думал, что уже можно ехать, но нет — хуй там плавал. На горизонте показалось она — моё личное проклятие.              Вообще, воспитание, из рук вон хреновое, но основательно вбитое в подкорку дедом, не позволяло выражаться при девушках. И я старательно фильтровал себя. Но тут — вырвалось.              Савада. Где косвенная виновница, а где ехидная свидетельница моих, по меньшей мере, четырёх публичных отказов. А всё дело в том, что с «лохом» ни одной нормальной девушке встречаться не хочется. Как, впрочем, и становиться темой школьных пересудов. А в нашем аду, где слухи разносятся быстрее, чем срамная болезнь в гареме, — это приговор.              Чего я за эти два года из-за неё только не слышал… Тут вам и «Ты вроде нормальный, но… я не хочу, чтобы обо мне говорили», и «Ты клёвый, но, похоже, неудачник. Извини», и даже «Сано, ты как проклятие — на всех, кто с тобой рядом, обрушивается поток дерьма. Отойди».              И вот вам картина маслом: я, самый херовый романтик этой школы, и сидящая у меня за спиной, чёрт подери, Саито. А напротив — Савада в компании подружек, с глазами, как радары ПВО, и ртом, как радиостанция. Для полноты картины только красного рупора не хватает.              Тому, что Наори у меня за спиной замерла, я уже даже не удивлялся. Больше скажу — перед глазами прямо в красках возникла сцена, как она аккуратно слезает с байка, отряхивает подол юбки от моей грязи, взмахом руки перекидывает косички за спину и красиво дефилирует прочь. Возможно, с коротким и звонким: «Я передумала, бывай!».              Но она. Меня. Обняла.              Обняла, блять!              На глазах у радиостанции «Савада»!              Я на секунду дышать перестал. По позвоночнику прошёлся разряд на хуй пойми сколько ампер, а в голове будто хлопушка взорвалась: бах — и вылетело всё, чему меня учили про самообладание. Ибо сердце на секунду заглохло, словив короткое замыкание, а затем начало биться где-то в горле.              В какой-то момент мне даже захотелось развернуться к ней, дабы… Нет, не спросить, что она делает, хотя и это желание где-то на подкорке маячило. А хотя бы на неё посмотреть. Просто она так спокойно это сделала, словно это нормально, словно это не я, — вечный лох, — а какой-нибудь герой школьного ромкома, которого девчонки обнимают каждый день. Но я лишь выжал сцепление и дал газу, ибо уши предательски начали краснеть.              Я всё прекрасно понимал. Рационально — да, она просто за меня держится. Просто пассажирка обняла водителя мотоцикла — естественный жест, чтобы не свалиться на повороте. Просто держится, чтобы не упасть. Это обыденность. Она не думает об этом так, как думаю я. Для неё это, возможно, вообще ничего не значит — просто ухватилась — едва заметная необходимая близость только на время поездки. А у меня… у меня мозг плавится. Потому что все мои внутренности дружно слушали только одно: её тёплые руки у меня на талии.              Вот её тонкие пальцы чуть сильнее сжались на моём животе, вот она, кажется, повернула голову, и её волосы щекочут мне шею. Боги, да у меня мурашки бегут по коже от каждого шороха её матроски по моей спине. И от дыхания в шею — тоже. А ведь ещё пару недель назад она едва за меня держалась, всё время стараясь найти иной способ, а сейчас прижимается всем телом и спокойно дышит у меня за спиной. Словно ей хорошо и уютно рядом со мной — или мне это уже мечтается?              — Куда едем? — да, именно эта спокойная фраза вернула меня в реальность. Ибо предложить прогулять — я предложил, а мест, куда завеяться — не придумал. Конечно, куда мне думать, когда в голове только одна мысль бродит: «куда угодно, только не слезай»? И тут, как наяву, в голову полезли советы, которыми пацаны мне все уши прожужжали:              «Шин, мать твою, ты как хрен с горы! Девушек, блять, в парки водят, в кино или в кафе нахуй, а не на заправку к чёрту на рога. Ты б её ещё к ларьку под мостом сводил или на шиномонтаж, долбоёбина!».              — В кафе, — выдал я через плечо, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. А в ответ лишь короткий смешок и негромкое «Серьёзно?».              — Ага.              И всё. На этом я свернул в не так давно открывшуюся «девчачью забегаловку», о которой, благодаря всё той же Саваде, уже пол школы трещало — новостной граммофон у нас работает точнее национального радио.              Как ни странно, но внутри было практически пусто — так, чисто пара студиозов, благо не из «наших», пожилая пара, неторопливо ковыряющаяся в десертах, и женщина с коляской, укачивающая младенца в такт скрипу пола. Но что примечательно, дизайн не был «ванильно-пёстрый» — я то думал, тут всё будет «запредельно миленько», ибо с чего тогда Савада о нём на всю округу растрещала? А тут, оказывается, уютненько. Свет приглушённый, запах кофе, деревянные столики, кресла с мягкими подушками, светильники с матовыми абажурами и ненавязчивая мелодия без слов.              Открыл дверь, придержал, как в лучших фильмах про «настоящих джентльменов», и позволил ей пройти первой. Мне даже показалось, что она хмыкнула — едва заметно, коротко, но будто… с уважением? А может, я уже додумываю.              И вот чудо: она не кинулась к витрине, как я ожидал. Вместо пирожных, тортиков и всего из сферы «они-чан, купи сладкого», она пошла выбирать место. Огляделась, оценила интерьер, расположение и пошла к столику у окна. Но не к тому, что напротив витрины и под слепящим солнцем, а вглубь, где тень, мягкие подушки на деревянных стульях и солнце уже ушло. Честно говоря, я аж прифигел и на секунду замер. Да, нормальных свиданок у меня было кот наплакал, и о чём-либо судить было явно трудно, но мне почему-то всегда казалось, что девчонки тащатся по сладкому. Мол, главное тортики, а всё остальное побоку. Или это только Эмма у меня такая? Хотя, в сравнении с ней Майки точно будет хуже — этот мелкий, будь его воля, всю витрину бы выгреб, да ещё и заныл, что маловато.              Наори пила кофе, которое ей, к слову, выбрал я. И мне было дико приятно, что я не налажал, угадал, и ей, блин, нравится. Хотя не буду врать, когда подрабатывающий за стойкой студент начал уточнять, какой именно кофе мне надо, я впал в прострацию, ибо сам такую «гадость» не пил. Я пил колу и исподтишка наблюдал за тем, как сидящая напротив барышня потягивает свой напиток с карамельным сиропом и блаженно щурится, как кошка под лучами солнца. И вот вроде бы ничего необычного, но я, кажись, залип.              А затем она заговорила. Ненавязчиво, легко — спросила, люблю ли я сладкое, какой напиток предпочитаю, и незаметно мы свалились в разговор о том, люблю ли я выпить. Пришлось признаваться, что из меня хреновый собутыльник. Нет, я-то, конечно, пил, но в основном пиво. Ибо всё остальное в девяноста процентах случаев заканчивалось очень и очень не очень. Примерно об одном таком «не очень» я ей почему-то и рассказал.              — Стоп-стоп-стоп! — Наори чуть вытянула вперёд поднятые ладони, призывая меня остановиться, и, не скрывая культурного удивления, переспросила: — Вы что сделали?              — Раздобыли текилу… — нехотя повторил я, уже искренне сожалея о том, что вообще открыл пасть.              — Ладно… опустим момент, как вам её вообще продали… — шокировано протянула она, а затем, отставив в сторону чашку с кофе и блюдце с уже съеденным эклером, с искренним любопытством поинтересовалась: — И что дальше? Только не говори, что вы её просто так пили!              Пришлось нехотя признаваться.              — Ну… Лимона у нас не было, соли, к слову, тоже. Зато был кетчуп.              На этой фразе кое-кто искренне вытаращился на меня в полном недоумении. Я же начал проклинать свой язык, который сдуру ляпнул «Да у нас такая история по пьяни была…». Вот какой адекватный человек на прогулке с девушкой будет про свои эпичные попойки рассказывать?! Дебил!              — Кетчуп?              — Да. И Вакаса на полном серьёзе предложил делать какой-то коктейль «по-мексикански», только с ложкой кетчупа после. Мол, «остренько, пойдёт». Ну, мы и…              — И?              — Я до сих пор не знаю, от чего мне было хуже — от алкоголя или от этой помидорной мерзости. И главное — мы продолжали. Потому что «взрослые мужики так пьют» и «если остановимся, будет хуже». Как будто мы там курс лечения проходили.              Напротив меня кто-то звонко хлопнул себя по лбу и нервно захихикал.              — Да уж… Такой рецепт сангриты я точно слышу впервые, — отсмеявшись, к моему шоку, искренне и без презрения произнесла Наори и, переплетя пальцы рук, опустила на конструкцию подбородок, — хреново было?              И главное, смотрит так проникновенно, с пониманием… того, какие мы конченые дебилы! Но при этом абсолютно спокойно и… мягко. Словно я только что не стал посмешищем и объектом вселенского позора в её глазах.              — Ещё как…              — Ду-ра-ки, — по слогам произнесла шатенка и, подтянув к себе обратно кофе, уточнила, — вы хоть дома пили?              — В гараже. Дед потом гудел над нами, как старый холодильник, клялся права у меня при ещё одной такой выходке отобрать.              — У тебя есть права?! — а вот это для сидящей напротив барышни оказалось открытием. Причём, судя по выражению лица, ошеломляющим. Удивление в её голосе было неподдельным, почти детским, и в этом был какой-то странный контраст: взрослая Наори — с этим взглядом умной кошки и голосом, который редко срывается в эмоции — сейчас смотрела на меня так, будто я только что фокус с голубем показал.              — Ну да, я их ещё в шестнадцать получил. Гонять, правда, начал многим раньше, лет в пятнадцать где-то… но на права сдал. С первого раза, кстати.              На меня всё так же удивлённо смотрели, так и не донеся белой чашки до красивых губ. И я в эту секунду себя реально крутым почувствовал. Не по-детски, не «крутым» в кавычках, а вот прям… взрослым. И от этого внутри что-то щёлкнуло.              Не, то, что сдать с первого раза теорию и практику — это круто, я и раньше знал. Таким результатом у нас в банде мало кто мог похвастаться. Такеоми так и вовсе сдал только с третьего раза, — и то после того, как выучил не только схему автодрома, но и всю биографию экзаменатора. Но именно сейчас — когда на меня так смотрела Саито — это почему-то было особенно весомо и… приятно.              — А ты думала, я тебя, не имея прав, катаю?              — Честно говоря, да, — призналась шатенка, несколько неловко улыбаясь и смотря в чашку. — Мне почему-то казалось, что вы все сейчас ради понтов на байках гоняете… Без мозгов и документов. А ты в этом плане оказался такой… — она задумалась, подбирая правильные слова. Секунда — и снова взгляд на меня. — …надёжный, что ли?              И всё. Дальше был вакуум.              Она ещё что-то говорила — про то, как я аккуратно езжу, про то, что ей было спокойно и не страшно на поворотах. Но я, положа руку на сердце, могу честно сказать — не слышал нихрена. Потому что «надёжный» долбануло в голову так, как не каждая текила сможет. Не «прикольный», не «чисто нормальный», не «весёлый», а надёжный!              Что было дальше, тактично лучше не вспоминать, ибо я, как всегда, навалил кринжа. Пацаны бы и вовсе наперебой заорали, что я «хвост при бабе распустил», а я… Я просто ляпнул, «Ну-с, не каждый день мне таких нимф судьба за спину подбрасывает. Нужно соответствовать, сама понимаешь» и… Нет! Я решительно не буду вспоминать этот взгляд медовых глаз!              Я повернулся обратно на спину и упёрся ладонями в лоб. Внутри по-прежнему всё клокотало, будто под кожей завёлся бешеный улей, и его никто не собирался успокаивать. Невозможно было унять это дурацкое чувство — смесь нервного возбуждения, удивления и какого-то мягкого, но настырного счастья, которое жмётся где-то под рёбрами и хихикает себе в кулак. И вот как это чувство унять?              Она не отказалась от прогулки по парку, как это часто бывает. Мол «Круто, извини, но я пошла!». Нет — внимательно слушала, вникала, интересовалась. Даже спорила, живо так, с огоньком, упорно доказывая мне, что зебра чёрная, абсолютно наплевав на её изначально белый окрас. И ладно там чёрные зебры, — хотя, такого в природе точно не бывает, и все знают, что они белые, — но дальше…              Вот кого я ожидал услышать, задавая банальный вопрос: а какие животные тебе нравятся? Правильно — кошечек, собачек, кроликов, хомячков, пандочек и прочих представителей клана «Боги, это же милашество». Эмма так и вовсе уже второй месяц тщетно уговаривала деда завести хомяка. А что получил? Змей, ящериц, жаб и игуан. И нет, они реально ей нравились. Чешуйчатые, шипящие, пухлые, с влажной кожей в пупырышку, широкими ртами и выпуклыми глазами. Те самые, что у большинства вызывают гримасу брезгливости и ультразвуковые вопли по типу «А-а-а-а-а!».              Я нервно захихикал, пряча верхнюю половину лица в изгибе локтя. В голове почему-то всплыла картинка, как Кейске решительно вознамерился извиниться перед Эммой за очередной «пацанский» косяк. Причём извиниться конкретно, — по-мужски, — подарком! Подумал, прикинул и приволок ей жабу. Зелёную такую, пучеглазую… Она ещё и лапками, торчащими из его кулака, дрыгала. Мол, вот тебе живность — глянь как круто и оригинально.              Ага! Оригинально… Визгу было… на всю улицу! Ещё чуть-чуть и соседи бы сбежались.              И вот, значит, стою я посреди двора, ко мне перепуганная Эмма с воплями «Они-ча-а-а-ан, убери гадость» прижимается, а напротив шокированный Кейске стоит, жабу в руке сжимающий. Весь чумазый, в тине — видно, что сам «презент» ловил в канале, — и абсолютно невдупляющий, в честь чего «такая радость»? Мол, подарок классный — сам знаю, но орать-то так зачем?              И вот тогда я объяснял, что эт типа «мерзость». Мол, жабы скользкие, противные, холодные и девчонками такие зверюшки не нравятся. Но ты, Баджи, молодец — лягуха классная, большая, где ловил?              А сейчас?              Сейчас внезапно выясняется, что вопрос «где ловил?» оказывается насущный, ибо жабы — это мило и «ничего вы все не понимаете!». Что они «пухленькие, пучеглазенькие, прыгают забавно, и лапки у них, понимаешь ли, крохотные! А змейки так вообще отдельный вид искусства, чего только их пластичные тела стоят!». И вот все парни девушек в зоопарк на свидания водят — посмотреть на лемуров, коал и крольчат. А я, видимо, поеду в террариум — к змеям, ящерицам, жабам и саламандрам. Смотреть на то, как она завороженно, с каким-то детским увлечением, почти с замиранием за ними наблюдает. Как её медовые глаза в свете террариумной подсветки становятся янтарными, как подол её юбки колышется, когда она делает шаг ближе к стеклу, а волосы, пахнущие чем-то тёплым и пряным, чуть сдвигаются, открывая тонкую линию шеи и…              Я зажмурился. Не потому, что хотел выгнать эти образы — хрен там, я её уже в бело-красном кимоно, с хвостом и ушами кицунэ на фестивале воображать начал, — а потому, что они были слишком. Слишком живые. И если я сейчас не отвлекусь, не переключусь, не соберу себя обратно в кучку — точно начну сиять, как новый бензобак на солнце. А сиять в доме, где каждый шаг находится под прицелом несносных, гипер заинтересованных моей личной жизнью домочадцев — значит спалиться. Мгновенно. С позором и фанфарами. За Эммой с Майки не убудет. Эти двое мигом поставят всех на уши, попутно доведя дело до абсурда, и, чего доброго, объявят о помолвке по собственной инициативе.              Поэтому я резко встал, откинул розовую подушку и пошёл выковыривать ключи из-под тумбы. А потом вообще ни разу не палевно начал канифолить в додзё паркет, вызывая у убирающего после тренировки инвентарь Сасагавы культурный шок. Вернее, не шок, а вопросы касательно моей вменяемости, ибо паркет канифолил я основательно и самозабвенно, словно мы вернулись в эпоху Эдо и ждали в гости по меньшей мере, сёгунат. И это при том, что в додзё я появлялся только по невъебать каким большим праздникам. В общем, Сасагава скромненько пришёл к выводу, что я с пацанами чем-то обкурился и пора мне с травкой явно завязывать.              Дед же, смотря на внезапный, как понос, приступ чистоплотности, мудро решил, что у меня от майского солнышка крыша поехала — не мудрено, в чёрной униформе сутками ошиваться, — и, махнув на меня рукой, оставил «развлекаться». Так сказать, чем бы внук не тешился, лишь бы хренью не маялся. А голова? Голова у меня и без того была дурная, так хоть пользой занялся. В общем, на меня плюнули, сказав напоследок ещё и в доме полы подраить, и на кухне убрать, раз энергию девать некуда.              Иным словом, кра-со-та! Майки, правда, на меня как-то странно косился, время от времени авторитетно утверждая, что старший брат окончательно сошёл с ума, но то мелочи. Ибо дальше верчения указательного пальца у виска дело не пошло. Зато на следующий день «пошла жара».              Стоит признать, что школу я, как водится, благополучно проебал — нагло проспав первый урок в лучших традициях звания почётного распиздяя. А всё потому, что ночь прошла под эгидой: «Надо срочно воображать!» — и мозг устроил ёбан карнавал.              Сценарии, диалоги, образы — всё вертелось в голове, как бешеный калейдоскоп. Я ворочался в кровати, как окунь на раскалённой сковородке, ловил себя на идиотской ухмылке в темноте и каждый раз думал: «Ну всё, теперь точно спать» — и нихрена.              В груди всё бурлило, щекотало под рёбрами, то ли от радости, то ли от страха, то ли от того, что, чёрт подери, сегодня всё прошло охуенно.              Проснулся я под звук предсмертного хрипа будильника, который по привычке зашвырнул куда-то под кровать, даже не открывая глаз. Пролежал в постели ещё минут двадцать, обнимая подушку, глядя в потолок и ощущая себя ебанатом.              А потом пришло осознание:              — Первый урок уже в анале.              Но и на второй я, мягко говоря, не рвался. Ехать к печально известной Кавамото-сэнсей, на уроке которой даже я — местный чемпион по пофигизму — помалкивать предпочитал, желания не наблюдалось. Эта Сатана в юбке явно меня вчера во время побега засекла и любезно составила донос директору. Так что перспектива выслушивать утренний выговор в присутствии её и педсовета была… скажем, не вдохновляющей.              А идти на третий — это уж вообще цирк. Ибо репутация сгорела в аду ещё на подходе ко второму, а явиться чисто ради нарочито любезного «Сано-кун, как мило, что вы сегодня с нами!» — увольте. Я, пожалуй, пас.              Так что я привычно прошмыгнул мимо кухни и додзё, словно призрак, и так же привычно попал на выходящего из сада деда. Он, как всегда, возник внезапно, — будто материализовался из ниоткуда, чисто ради того, чтобы отсыпать мне целебных пиздюлей и напомнить о том, что с годами я вот вообще ни разу не умнею. А так как сливаться со стеной я не умею, получил по полной: и нотацию, и причитания, и руку тяжёлую в аккурат по затылку.              В общем, в гараж я ретировался изрядно побитый и о собственном разгильдяйстве проинформированный — в мире существовал баланс. Ровно до того момента, пока ко мне, спустя, как выяснилось, четыре с лишним часа, не завалился Таке. Вот тогда-то мир и решил напомнить мне, что не всё в жизни сахар. А ведь я всего-то и хотел, что тихо-мирно разобраться с заклинившей вилкой, послушать кассету — на CD-плеер я всё ещё не особо резво копил, и вообще, наконец, побыть одному, без воплей, без рёва, без «Шиничиро, в кого ты такой разгильдяй?!», без малолетних и без мыслей про… ну, про неё.              Ага, щас! Разбежался!              Дверь в мой бункер хлопнула с такой силой, будто её вышибло тайфуном — я от неожиданности едва гаечный ключ на ногу не уронил, а с расположенного близ стены стеллажа болты посыпались. В первую же секунду захотелось пройтись кое-кому по ушам и напомнить, что гараж как бы мой и влетать в него с разбегу необязательно — ворота и без того старые. И вообще, сколько можно гупать дверью, Майки?!              В следующую секунду пришло осознание, что мой мелкий так бахать стальной дверью пока не умеет, а значит, это был Акаши. Просто дед заходит через другую — в дом ведущую, — Бенкей такого себе не позволяет, а Вака… Вака так вообще не делает. Мне порой кажется, что он помимо бухла в тех же объёмах валерьянку хлещет. А быть может, и вовсе пиво с ней миксует.              — Ты бы для начала постучался… — протянул я с кривой усмешкой и сжал в руке пропитанную машинным маслом тряпицу. На пороге стоял мой «горячо любимый» друг и тяжело дышал, будто пробежал стометровку. Лицо перекошено, глаза мечут молнии, челюсти сжаты. Переносица заклеена пластырем: со вчерашнего вечера нос приобрёл лёгкий синюшный оттенок. Картина маслом, блин.              — Ворота, конечно, старые, но пережили сейчас лишнее землетряс…              — Ты, блять, в школе сёдня был? — перебил меня Акаши, скидывая с плеча школьную сумку и озлобленно бросая её в угол. Голос сорвался на резкий крик, эхом отдавшийся под железной крышей гаража, в то время как совершившая полёт сумка сбила банку с какими-то гвоздями. Вот только другу было как-то наплевать. Он вперился в меня таким взглядом, будто намеревался на месте спалить дотла.              Я опешил от такого наскока. С утра пораньше на меня орут — шикарно, ну а чё, блять? И за что, спрашивается? Я поднял руки, изображая непонимание:              — Не, проспал, — буркнул я, но кое-кто моему миролюбию не внял. Более того, Таке даже не думал сбавлять обороты. Он шагнул ближе, тяжело ступая в запылённых ботинках и оставляя на сером бетонном полу тёмные следы. Кажись, кое-кто был в таком бешенстве, что забыл переобуться — притащил половину улицы в мой и без того нестерильный храм техники.               — Ты в своём уме, блять, Сано?! — выплюнул он, и я почувствовал, как во мне тоже закипает раздражение. Во-первых, с какого перепугу на меня наезжают? Этого я не понимал, но тон его мне уже категорически не нравился. А во-вторых, не Шин, а Сано?!              — Разъясни, блять, свою мысль, — огрызнулся я, сверкнув глазами. Сегодня утром я был готов ко всему: к допросу младших, подзатыльнику от деда, выговору на педсовете… но только не к тому, что Такеоми припрётся в гараж орать на меня. — Чего ты носишься, как взбесившийся? Что случилось-то?              Акаши громко выдохнул, провёл ладонью по лицу и отвернулся на миг в сторону. Что характерно — рука у него дрожала. Да и выглядел он так, будто вот-вот сорвётся либо на мат, либо на драку — причём с собой воображаемым, не иначе.              — Случилось?! — передразнил он моё спокойное «что случилось» и впервые за всё время поднял на меня взгляд. В потемневших глазах пылала настоящая ярость, перемешанная с… чёрт его разберёт, с чем ещё. — Ты школу прогулял — вот что случилось!              Я фыркнул и закатил глаза:              — Ну да, прогулял. Велика беда, — проворчал я, мотнув головой. Он что, припёрся читать мне лекции про успеваемость? Смешно. Обычно Преподом-Занудой выступал Вакаса, но никак не Такеоми. — С каких пор тебя парит моё посещение? Тебе заняться больше нечем?              — Не прикидывайся дебилом, ты понял, о чём я! — рявкнул он, не унимаясь. — Ты вообще в курсе, что там творится?              Сердце у меня ёкнуло. По спине холодок прошёл, нехороший такой… Жопу по всем фронтам предвещающий. Я медленно выпрямился и отбросил тряпку. Просто с этим опездалом я ещё с детского сада дружил и опытным путём выяснил, что когда он так бесится — сейчас точно будет какая-то хренота.              — Конкретнее, Таке, — я намеренно произнёс его имя мягче, пытаясь его немного остудить. Бестолку.              — По школе слухи ползут, как тараканы, — процедил он сквозь зубы, наконец, подходя почти вплотную. — Все языки чешут, что один придурок по имени Шиничиро Сано с Саито мутит.              Он выплюнул это и уставился на меня, выжидая реакции. А я… я сначала даже не въехал — просто тупо моргнул пару раз, пытаясь сложить два и два.              Пару секунд мы переглядывались. Я — как кретин, переваривая услышанное, он — как натянутый до предела нерв. И только спустя пару мгновений до меня дошло, что он, мать его, сказал.              Савада. Нас же видела Савада! За эйфорией от Наориных объятий я как-то вовсе позабыл о том, на чьих именно глазах произошли эти самые объятия. И в каком, мать её, контексте.              — О-о-о… — язвительно протянул друг, наблюдая за метаморфозой на моём ебальнике. — А я смотрю до кого-то начало доходить.              Он зло усмехнулся, будто это самое нелепое и вообще отвратительное, что можно вообразить. Мне же захотелось громко и протяжно взвыть. Опять… Опять я стану звездой девчачьих сплетен номер один. Хотя, зная трижды проклятую Саваду и предыдущие разы, гудеть и впрямь будет пол школы от нехрен бздеть.              — …И ради этого ты устроил тут цирк? — тихо спросил я, стараясь держать голос ровным, но он предательски сел. Хотя кулаки уже сами по себе сжимались.              — Не-е-ет, это ещё пока даже не цирк, — елейным голосом передразнил друг и вдруг хватанул меня за грудки, рывком разворачивая к себе. Большая часть меня офигела от такой наглости, но где-то глубоко я и сам был рад выплеснуть злость и бессилие. Руки чесались ударить в ответ, но… — Они делают ставки!              Он почти прокричал последние слова мне в лицо. Ставки… Я уставился на него, пытаясь осмыслить услышанное, хотя уже нутром чуял: ничего хорошего. Какая-то холодная тяжесть шевельнулась под рёбрами.              — Какие ещё, нахер, ставки? — медленно переспросил я, вглядываясь в злобно перекошенное лицо Такеоми. Из-за разукрашенного милостью Наориной подруги шнобеля, выглядел он в этот момент в разы хуже.              Акаши выпустил мою измазанную мазутом древнюю футболку и вдруг отступил на шаг. Провёл рукой по растрёпанным тёмным волосам, на секунду отвернувшись, словно собирался с мыслями. Челюсть у него ходила ходуном — стиснул зубы так, что желваки едва не затрещали.              — «Пошлют ли Сано?» или как-то так… — выдал он наконец с такой горькой усмешкой, будто объявил смертный приговор. — Какая-то гнида объявила по школе эту парашу, и теперь на тебя делают ставки — ответит ли тебе взаимностью хоть какая-то баба.              Я замер, чувствуя, как внутри всё сжимается. В нашей школе — дыре мира, где отродясь ничего «сверх» не происходит, объявили ставки? На меня?               — Су… суки, — выдохнул я, с трудом разжёвывая слово. К горлу подступила тошнота. Я шагнул назад и привалился к прохладному боку мотоцикла, боясь, что ноги сейчас подкосятся. — Они, значит…              — А знаешь, что самое ебучее? Про эту хуйню я узнал только сейчас! — глаза друга метали такой бешеный огонь, что казалось, вспыхни рядом канистра — рванёт. — И, сука, это не сегодня началось! Не вчера, не на прошлой неделе — они этим дерьмом уже давно живут! Год-два — хер его знает… Но ставки делают — настоящие, блять, ставки! На тебя! На то, когда тебя снова пошлют и насколько хватит твоей жалкой попытки «вдруг на этот раз получится»!              — Уёбки… — прошептал я осипшим голосом, опуская голову. В ушах шумело от гнева и стыда. Уёбки… Да. Но ведь и я хорош — ходил и в хуй не дул. Мол, что мне будет, да? Ещё и сегодня в школу не явился, будто дал зелёный свет всем этим сплетникам и букмекерам. Хорош, Сано, чё. Но больше всего меня бесило, что им, блять, было наплевать. Моя жизнь для них — шоу.              — Твою ж мать!              Я грохнул кулаком по баку мотоцикла. Больно, аж звон в пальцах. Но отрезвило — физическая боль чуть прояснила мозги.       — Наори… — тихо сказал я, вдруг осознав второй немаловажный факт. Меня-то хрен с ним — разберусь как-то, а она? Ей же тоже, выходит, с головой досталось, если мне так кости перемыли, что аж до Таке инфа дошла. — Она в школе была?              Акаши дёрнулся, как от удара, поморщил нос и, скривившись от не самых приятных ощущений, отвёл в сторону взгляд:              — Была, — процедил он неохотно.              — И?..              — А я гребу?! Я с ней, знаешь ли, не общаюсь, — огрызнулся парень и, в конец отвернувшись от меня, нервно зашевелил губами, с ненавистью испепеляя взглядом строительный шкаф. Челюсть сжата, скулы ходят — красота, блять. И я уж было хотел добить вопрос, как вдруг услышал внезапное, но довольно тихое:              — Она меня послала, — выдал он глухо, резко провёл ладонью по затылку, будто хотел сдуть с головы всю эту хрень вместе с волосами, — просто взяла и послала. Я даже не успел договорить толком…              Он шумно выдохнул, нервно, будто выкинул из груди что-то лишнее и тяжёлое, и сразу замкнулся. Осел на убитый диван с видом, как будто ноги вдруг стали из бетона. Сцепил в замок пальцы повисших с колен рук. Ни одного движения лишнего. Только тишина — натянутая, будто простыня на мокрых проводах.              Да, ему было, что вспоминать. Я и сам прекрасно всё осознавал.              — Я кретин, да?              — Рад, что ты это осознал.              Он не ответил. Только челюсть чуть сильнее сжал и продолжил пялиться в пол, будто там могло быть что-то, что объяснит всё дерьмо, которое он наговорил и в которое вляпался.              Развод — страшное слово, особенно для четырнадцатилетнего пацана. Оно звучит как приговор, даже если шепчется на кухне или звучит в другом конце квартиры. Не потому, что непонятное, а потому, что оно значит, что всё, к чему ты привык, сейчас рухнет, и тебе никто заранее не скажет, на какую сторону стоит встать. А встать придётся — нужно для решения суда.              Наверное, именно тогда он впервые за сигарету и взялся. Просто пришёл, как обычно, — без куртки, с торчащими волосами и привычным: «Йо». Только в глазах была пустота. Словно парнишка всего за одну ночь стал на год старше. И когда мы сидели за гаражом в кустах и пили принесённый мамой лимонад, с привкусом дешёвой сигареты, он как бы между делом сказал:              — Завтра объявят решение суда.              Я тогда завис, не зная, что сказать. Да и что в таких ситуациях скажешь? «Всё будет норм, не парься»? Слишком дёшево. Не работает оно, когда речь про младших, которых могут забрать. Когда твоя семья уже наполовину собрана в чемоданы, а ты даже не знаешь, в какой комнате проснёшься через неделю. Не скажешь ведь «держись» — за что держаться?              Помню, он затянулся не по-детски, с хрипотцой. Закашлялся. Пепел с сигареты упал прямо в лимонад.              — Батя говорит, если меня отдаст, то их, скорее всего, оставят, — будто самому себе, без интонации. — Типа, раз старший сам сказал, что остаётся, суд решит, что семья может так и остаться.              Помолчал, а потом хмыкнул:              — Забавно, да? Мать уходит, судья какие-то законы читает, а я — решай. Четырнадцать лет, блять. Зато уже «мнение ребёнка имеет значение». Я, может, со всеми хочу остаться… Чтобы у меня был и отец, и мать.              Я тогда впервые понял, что взрослость — это не когда ты бреешься и ходишь на работу по утрам. А когда от твоих слов зависит, будут ли плакать двое мелких, когда проснутся в другой квартире. Просто потому, что одного оставили с отцом, а их отдали.              На следующий день он не пришёл в школу. А потом ещё день и ещё. Я не лез — мы так не договаривались. Условились, что если всё пойдёт наперекосяк, — он найдёт меня сам. А там будем решать: жмём руки и прощаемся или будем как-то выгребать.              Он вернулся только через три дня. Всё с тем же «Йо» и курткой нараспашку. И да, с зажатой в руках спизженной у бати пачкой.              Суд оставил. Всех троих. Мол, негоже мелких разделять. У бати хата, работа, старики на подхвате, дабы Хару и Сенджу воспитать. Батя «может содержать». Пашет, правда, как проклятый, но то, как видно, не беда.              Самым болючим для Акаши, как выяснилось, оказалось осознание, что для малых всё тоже было далеко не «просто так». И мы условились друг другу помогать.              — Я ей не доверяю… — непривычно тихо произнёс Акаши, нервно сжимая сцепленные в замок пальцы. — Всё понимаю! — друг озлобился, — но легче от этого не становится! Вот ни хуя!              Он помолчал ещё с минуту, а затем резко выдохнул, опуская плечи.              — Башкой понимаю — был не прав. Перегнул! Пизданул лишнего дохуя, но… перекраситься и перестать думать, что она не играет — тут уж нихуя… Не могу я так, понимаешь? Не могу — хоть стреляй.              Акаши задрал голову и уставился на меня. А после, чертыхнувшись, полез в карман за сигами. Достав пачку, нервно в зубах фильтр зажевал.              — Когда мне её… короче, дура эта бешеная нос разъебала, думал пройдёт мимо, и до фонаря. Но нет же, блять — жалостливая! Шипеть на ёбнутую начала. А после и вовсе… — парень всё же сделал затяжку, остервенело фильтр жуя. — Бенкей не рассказывал — тактично промолчал, но… Она словно с ума сошла. Металась из угла в угол, как подстреленная. Словно если домой вовремя не явится — её там убьют, блять, — Акаши нервно затянулся, ногой задёргал — всегда так делал на нервах, и на какой-то миг замолчал.              — Хер его знает, может я действительно мудак. Но одно я точно знаю: сломанная она. Да и тебя уже ранила. И ещё ранит, если будешь продолжать.              Он поднял на меня свой немигающий взгляд. Сейчас от прежней ярости у него остались только тёмные тени под глазами да нервное подёргивание скулы. Он смотрел на меня пристально, серьёзно:              — За тебя — придурка ёбаного — переживаю.              Эти тихие слова прозвучали отчётливо в благословенной тишине гаража. Без крика, от чего стали весомее. Я даже замер.              — Ты… это вообще ты сейчас? — попытался я свести всё к шутке, но голос предательски дрогнул. Акаши отреагировал мгновенно — скривился, словно от зубной боли, и цыкнул:              — Вот опять, — раздражённо бросил он. — Ты постоянно херню несёшь, лишь бы не говорить серьёзно. Да, я! И я тебе говорю: отойди ты от этой девки, пока не поздно! Хватит с тебя приключений на задницу. И не смей в неё, придурок, влюбляться…              Я почувствовал, как меня накрывает. «Не смей влюбляться» — поздновато, друг — уже начал.              Я глубоко вздохнул, выравнивая дыхание. Ну вот, докатилась волна. Пиздец пришёл внезапно и бесславно.              — А если уже? — едва слышно спросил я, глядя куда-то в сторону на покосившийся плакат с глянцевой красоткой на Харлее. Плакат молчал. Акаши тоже. От этой тишины делалось не по себе, и я повернулся к нему. Такеоми сидел, недовольно глядя на меня так, что мне вмиг захотелось отвернуться. Будто по лицу съездил.              — Тогда… — хрипло начал он, затем со злостью махнул рукой. — Да блять, Шин! — вдруг сорвался он вновь, но голос его дрогнул. — Ну какого хера, а?!              Кто-то на эмоциях откусил фильтр сигареты к хуям и начал злостно от остатков отплёвываться, попутно проговаривая «Что ж ты за сука упрямая…».              — Да ладно тебе… Никто ж не виноват, что я опять впутался, кроме меня.              — Ну не скажи! Если бы была какая-то левая баба — да ради бога, хоть шлюха, хоть монашка. Но это же ты, блять. Тебя из отчаяния нам доставать.              — Ой, так уж вам и напряжно! Абы поржать… — буркнул я в ответ, скрещивая руки на груди и припоминая крайний раз, когда у меня от ржак Бенкея едва стёкла не дрожали.              — Тебе случай с Мицуко напомнить? — не остался в долгу Таке и едко предложил осветить некие чертоги моей дырявой памяти.              — Не надо, — был вынужден признать я, нехотя припоминая запой, в который я сам ускакал под эгидой «да что ж со мной не так?». Ночевал я, к слову, в тот день у Вакасы. Просто к нему мою в зюзю бухую тушу волочить было гораздо ближе, нежели к Таке, о чём последний не особо печалился — выслушивать пьяное нытьё по любви неразделённой пришлось Вакасе. Тот и выслушивал… Первые два часа. Потом меня закономерно накрыло, и херово стало уже не столько душевно, сколько физически. И да, последнее, что я с той попойки помнил, так это искреннее пожелание Имауши «Да сдохни ты уже, наконец!» и его причитания на тему «Какого хера ты не умеешь пить?».              Мы с Такеоми синхронно вздохнули, смотря кто куда.              — Извиняй, — нехотя выдохнул он спустя добрые три минуты молчания. — Орал тут на тебя…              — Главное, чтобы шкаф не ломал… — отозвался я, коряво улыбаясь и находя глазами несчастную вмятину на тонкой пластине металла, куда как-то что-то прилетело. — И двери не выбивал…              — Сам виноват, — буркнул он в пол, — доводишь.              Я хмыкнул, понимая, что в его усталом голосе уже нет прежней ярости. Осталась одна усталость и плохо спрятанное беспокойство. Мы постояли так ещё немного. Он — привалившись к мотоциклу, я — всё ещё прислонившись к стене. На полу меж нами темнели мелкие пятна от машинного масла. Хаос какой-то, как и всё происходящее.              — Так ты… — наконец подал голос Акаши, почесав затылок. — Что дальше делать будешь?              Я молча пожал плечами. Планов у меня не было от слова «совсем». Хотелось, конечно, пойти встряхнуть пару сплетников за шиворот, да заткнуть им пасти. Ещё больше хотелось найти организаторов бедлама и напомнить им, где раки зимуют. Вот только как это всё провернуть — вопрос.              — Не знаю, — признался я. — Явлюсь завтра в школу, там посмотрим.              — Идёшь? Точно?              — Иду. Хватит с меня прогула…              Он неопределённо хмыкнул, ковырнув носком сапога выбоину в полу.              — Прокатимся? А то я гляжу, у кого-то шило в заднице всё ещё не успокоилось, — я подначивающе хмыкнул. — Пока дед мой не явился и не надрал нам обоим задницы за шум.              Акаши фыркнул и нехотя признался:              — Хер там — домой пойду. Мне сегодня от бати за драку выслушивать, — Такеоми оттолкнулся от моего мотоцикла и пошёл подбирать свою школьную сумку. — Я ж Кимуро в полёт отправил, как узнал — вышвырнул его из туалета в коридор, а там Кавамото… Ну и началось — сам понимаешь. Собственно, я от этого придурка про ставки и узнал… — друг отчётливо скрипнул зубами, судя по всему, припоминая этого самого придурка, лично мне неведомого, и ор преподши. — В любом случае, я уже Мияджи напряг — может чё разузнает.              — То есть моей двери ещё повезло? — сделал я логичный вывод, припоминая его триумфальное вторжение в мою относительно частную собственность. Просто исходя из того, что Таке тут, как правило, вскипает, а Вака бухло неизменно нычит по углам, моя «частная собственность» давно перешла в категорию условной. Гараж вроде бы мой, но по факту — общак. Демилитаризованная зона.              Акаши ничего не ответил. Буркнул что-то себе под нос нечленораздельное, но явно мат содержащее, закинул ремень сумки на плечо и, не оглядываясь, направился к выходу. Буркнув напоследок «Как же бесишь — заебал». Я же, проводив его взглядом, выдохнул и на секунду прикрыл глаза, пытаясь осознать весь масштаб накрывшего с головой пиздеца. Осознать мне ничего, разумеется, не дали. Естественно, я же дома.              — Эй, Шин, вы уже закончили драться? — раздался с порога голос, в котором ехидство плескалось, как газировка в бутылке, что хорошенько потрясли.              Я распахнул глаза. В проёме двери, ведущей в дом, стоял белобрысый чертёнок. В одной руке — леденец, во второй — очевидное желание достать старшего до точки кипения. На лице — самодовольное выражение. И вот эта мелкая рожа тут чисто теоретически отсвечивать была не должна.              — А ты чё не в школе, мелкий?              На меня вытаращились, как на полоумного, даже леденец на палочке за щекой перекатывать прекратили, непрозрачно намекая на отсутствие у меня в голове серого вещества. Да и вообще «чья бы корова мычала?», а потом выдали:       — У меня уроки закончились ещё час назад.              Пришлось охренеть, в неверии задрать голову вверх и уставиться на настенные часы под потолком. Часы невозмутимо сообщали о том, что время уже пол третьего, и это я, сидя в своём бензиновом бункере и копаясь в запчастях, утратил ему счёт, а вот весь остальной мир — нет.              — Чё хотел?              Майки фыркнул и без приглашения зашёл внутрь, направляясь к моему мотоциклу.              — Ничего, — буркнул шкет, а затем небрежно протянул. — Дед звал обедать через полчаса. Велел передать особо тупым, что остывшее специально для них в гараж нести не будут.              — Понял, можешь передать, что особо тупой слышал. Это всё?              Мелкий хмыкнул, снял с руля мой шлем, а затем, водрузив тот на голову, заговорчески улыбаясь, выдал:              — А я всё слышал.              По спине какой-то нехороший и абсолютно нелогичный холодок прошёлся. Как бы кто из нас двоих тут старший и всё такое… Но факт оставался фактом — мне его хитрый огонёк в глазах не понравился. Какая-то пакость явно намечалась.              — Ну и что ты там слышал? — стараясь не подавать виду, произнёс я, несколько напряжённо глядя на брата. Мелкий проказник широко улыбнулся, чуть поправил головной убор и подтвердил худшие из моих опасений.              — Ты в Наори втюрился.              Мне захотелось взвыть. Собственно, то, что она мне нравится, два малолетних шпиона быстренько пронюхали и сами. В конечном итоге, «в гости» за всё это время я приводил только троих, включая и саму Саито. А с учётом того, что у нас она была уже дважды… В какой-то момент мне показалось, что Эмма с Майки устроят мне допрос с пристрастием и привязкой ноги к батарее. Так что да, сейчас мне хотелось выть.              — Только ты не радуйся! — внезапно серьёзно проговорил Манджиро и, заложив руки за спину, так сказать, для пущей серьёзности, принялся широко шагать в моём шлеме по гаражу, — Я тут подумал и решил, что она мне всё же нравится, — менторским тоном продолжил братец, отмеряя стену солдатскими шагами, и моё сердце заподозрило неладное, — и, в общем, я на ней женюсь!              Я как стоял посреди гаража, так в одно мгновение и сел, едва не промахнувшись мимо дивана.              — Чё? — не сразу допёрло до мозга сказанное. Мелкий же посмотрел на пантомиму моего лица, искренне изумился, не найдя на оном следов внеземной за него радости, и повторил, как ни в чём не бывало:              — Женюсь на ней.              Я пару раз моргнул. Мой мозг, а он у меня, несмотря на все доводы преподавателей и деда, всё же имелся, в наглую отказывался обрабатывать полученную информацию, уйдя в режим синего экрана. Так сказать, кассета вылетела — плеер застыл.              — Постой-ка… — я прищурился, впившись взглядом в брата. — Ты же буквально несколько дней назад вещал, что она тебе не нравится…              — Ну, это я так… передумал, — пожал плечами Майки с наглейшей моськой.              — Передумал? — эхом повторил я, пытаясь удостовериться, что не ослышался. — С ху… С чего вдруг?!              Малолетняя в недалёком прошлом сваха изобразила глубокий скорбный вздох, молча сетуя на непутёвого старшего брата. А затем, словно это я тут ребёнок нетямущий, выдала:              — Она готовит вкусно!              Утверждение звучало как прописная истина, которая никоим образом не поддавалась сомнению и вообще обосновывала всё на этом бренном свете. Мне почему-то вспомнилось, как накануне перепалки с Акаши она поставила перед нами кружки с чаем и небольшую порцию сделанных дораяки. И, судя по всему, мой мелкий от сего прозрел.              — Так и что?! — вскрикнул я, разводя руками. — Ты ж орал, что она холодная.              Майки закатил глаза, явно показывая, какой я недалёкий:              — Мало ли что я орал. Я ж говорю — передумал. Она нормальная. И вообще, путь к сердцу мужчины лежит через его желудок!              Кажется, где-то вдалеке с грохотом упала планка. Я уставился на Майки, пытаясь понять, то ли он шутит, то ли у меня галлюцинации. Несколько долгих секунд в гараже стояла тишина, нарушаемая лишь тиканием настенных часов, которые, оказываются, умеют тикать — просто гробовой тишины у меня в гараже отродясь не было.       Майки смотрел прямо на меня — нагло так, исподлобья, с маленькой самодовольной ухмылочкой, явно давая понять, что не шутит — реально это сказал.       — Чего, блять?.. — вырвалось у меня почти шёпотом. Я даже заикнулся от потрясения. Да что там говорить, у меня челюсть чуть не отпала. Полный ахуенез, как он есть. Мой восьмилетний карапуз решил, блядь, жениться! Да ещё и на… Саито?!       — Ты случайно в школе нигде башкой не стукнулся?       — Ничё я не стукнулся, — надулся Майки и тут фыркнул, — Я вообще-то гений, если ты забыл. И я не малышня и не слабак какой-нибудь. Это ты у нас всё никак повзрослеть не можешь.       — Чё-о? Это я-то не могу? — Удар ниже пояса.       — Ну да. Ты вон, старший брат, почти взрослый мужик, а до сих пор один. Ни девушки, никого.       — С хера ли «один»? — возмутился я, хотя в душе как-то больно кольнуло. — У меня, может, просто… времени нет.       — Ага, конечно, — пропела родная кровиночка и продемонстрировала ангельскую улыбочку. — Просто тебе никто не даст.       — Чего-о?! — я аж задохнулся. И уж было хотел спросить, а не охренела ли малявка, как до моего мозга дошла суть формулировки. Та часть, которая про «даст» и я взвыл с новой силой: — Чего-о?! Какое, блять, даст?! Ты где такого нахватался?!              — На улице, — невозмутимо выдала мелкая козявка и пожала плечами, — старшаки на площадке говорили: «ему девушка не даст». — От меня отмахнулись, как от мошки, а затем резко остановились, осознав, что вопрос как бы важный, и с неприкрытым интересом осведомились: — А чё дают, кстати?              Я, право слово, не нашёлся что ответить — охреневал просто. Мелюзга же, решив, что ответа не получит вследствие зависания моей операционной системы, махнул рукой, буркнул «сам выясню» и важно продолжил:              — В любом случае, девчонок вокруг тебя тьма, а толку ноль. Зато я уже определился!       И что примечательно, он сказал это с такой самоуверенностью, что мне впору было креститься. В виске запульсировала жилка, а глаз нервно задёргался. Мало того, что весь день насмарку, так ещё и мелкий выёживается. И ведь не покричишь особо — малолетний же дебил, не соображает толком. Но дико уязвило, зараза, прямо в самое больное место.              — Слушай сюда, Дон Жуан недоделанный, — я сощурился и медленно шагнул к нему. — Во-первых, жениться он собрался… Ты представляешь вообще, что это значит?              — Представляю, — парировал Майки, пятясь, но всё ещё держа морду кирпичом. — Это значит, что Наори станет моей женой, мы поселимся в одном доме и заведём кучу детишек.              Я поперхнулся.              — Охренеть планы… Детишек он уже собрался заводить! Ты хоть знаешь, откуда дети берутся, жених фигов?              — Знаю! — отчеканил мелкий и насупился, хотя щёки малость покраснели. — Из персиковых косточек!              — А, ну раз так, тогда, конечно, — я начал безбожно ржать, припоминая, как сам же ему эту байку и озвучил. Просто деда рядом не было, а я... А я что, про пестики и тычинки ему в шесть лет расскажу? — Всё, вопросов нет, бери расписку и вперёд, в ЗАГС. Паспорт только получить сперва не забудь. И табуретку, а то до стойки регистрации не дотянешься.              — Не беси! — взвился Майки, слишком серьёзно приняв мой сарказм. — Ты просто ревнуешь!              Я собственным хохотом подавился.              — Кто? Я?! Я не…              — Ага, конечно. А чего ты тогда так всполошился?              — Никто не всполошился! — огрызнулся я, осознавая, что голос сорвался, и ответ вылетел резче, нежели я рассчитывал. Мелкий ехидно улыбнулся.              — Просто признай, что ты лох, братец.              Я опешил от такого заявления, а Майки, довольный произведённым эффектом, ухмыльнулся в полный рот.              — Повтори, мелкий… кого ты сейчас лохом назвал? — медленно протянул я, опасно прищурившись. Внутри же уже закипело — ещё чуть-чуть, и я реально взорвусь.               — Тебя, — радостно подтвердил этот маленький выскочка. Челюсть вперёд, нос вверх, взгляд наглый до безобразия. — Лох ты, Шиничиро.              И да, это была последняя капля моего ангельского терпения. Вскочив с дивана, я сорвался с места, позабыв о том, что вроде как взрослый мужик и старше, и бросился догонять козявку с криком «А ну иди сюда, сопля мелкая!».              Сопля, она же младший брат, резко отпрыгнула, сдавленно хихикая, и бросилась наутёк, чуть не врезавшись в пустую канистру. Я рванул за ним вокруг мотоцикла — мелкий юркнул с другой стороны, используя мой байк как щит.              — Чё, задело, да? — прокричал он с победным видом, высунувшись с противоположной стороны байка. — Правда глаза колет?              — Всё, тебе хана, — прорычал я, обходя байк справа. Майки шарахнулся влево. Я бросился влево — он, пискнув, метнулся вправо. И так несколько раз. На итоге мы ещё немного потанцевали вокруг моего «Камикадзе» и поводили хороводы вокруг дивана, пока у меня вконец не сдали нервы. На очередном финте — прыжок через спинку дивана — я резко сменил направление и схватил-таки этого вертлявого чертёнка за шиворот.              — А-а! Пусти! — взвыл Майки, дрыгаясь в воздухе. Я поднял брата повыше, как котёнка, и усадил задницей на ближайший верстак. Сам навис над ним, торжествуя. Попался, мелкий гад!              — Чё, доигрался? — выплюнул я, задыхаясь от возбуждения и злости вперемешку. — Извинись, быстро!              Шкет дулся и вертелся, и, быть может, будь у него в руках мой шлем — попытался бы атаковать, да только он слетел с него ещё на первом финте. Так что проказник пыхтел, пыжился, но куда там — я тяжелее вдвое, ещё и прижал к верстаку, дабы не рыпнулся.              Наконец братец перестал дрыгать ногами и буркнул:              — Ладно-ладно, сдаюсь! Всё, слезь, задохнуться ж можно…              — Извиняйся давай, — не унимался я, слегка встряхнув его для порядка. Мелкий поморщился и произнёс сквозь зубы:              — Прости, что назвал тебя лохом…              — И? — сузил я глаза.              — И на этом всё! — мелкая наглость развела руками, демонстрируя, что больше провин за ним не числится и как бы действительно всё — конец. Пришлось горестно вздохнуть, отступить, изобразить глубочайшую печаль на лице и как только наглость вознамерилась слезть, начать мстительно щекотать под рёбрами засранца.              — А-а-ай! Шин! Щекотно!              Ну, наказание оно на то и наказание — я продолжил. Ибо нечего было меня провоцировать и доводить. На итоге мелочь от меня улепётывала со звонким смехом, да так, что только пятки и сверкали.              Проследив за капитуляцией восьмилетнего чертёнка-тире-недо-жениха, я шлёпнулся обратно на диван и, машинально подняв с пола уроненный Майки шлем, закинув его на сотворённое из покрышек машинного сидения кресло.              — Ну и денёк… С утра — огребон от деда, потом — взбесившийся Таке… Сейчас вот — маленький сопляк объявляет о браке и забирает себе… её.              Я потряс головой, с трудом переваривая случившееся. Наори ему нравится. Жениться, блять, решил. Не иначе, как четыре дня назад язык на неё выпячивал и фекал, а тут, глядите-ка, одумался пацан.              — Твою ж мать… — выдохнул я в тишине гаража. Внутри всё ещё клокотало, но сквозь некое раздражение постепенно начал проступать смех. Абсурдность ситуации накрыла с новой силой. Я ухмыльнулся, представляя эту картину: Майки и Наори, блин, свадьба века. За столом дед орёт «Горько!», а я сижу в углу, сопли на кулак наматываю… Ха!              Смех сам собой вырвался наружу — хрипловатый, отчаянный. Честно говоря, иначе как смеяться над всей этой хренотой, уже не оставалось сил. Поржав пару секунд над фантазией про жениха-малолетку, я постепенно выдохся и провёл ладонью по лицу.              Весёлого, впрочем, было мало. На душе скребли кошки. Майки, чёрт бы его побрал, попал в точку — я действительно какой-то лох. Ещё и эти эта ситуация со ставками в школе и с Наори…              Я пнул ногой валявшийся на полу винт, и тот звякнул, укатившись в угол. Пора было что-то делать. И с треклятыми сплетниками, и… с личной жизнью тоже, видимо. А то, правда, — докатился, что брат-малолетка решил вперёд меня взрослую жизнь начать. Вот это Эмма будет рада… А Вака, главное, как рад будет — до конца моих дней, если прознает, будет стебать, едва не уссыкаясь.              — Жених хренов, — проворчал я себе под нос, криво усмехнувшись. — Тоже мне, нашёлся Дон Жуан…              В дверях гаража, что ведут непосредственно в дом, показалась недовольная фигура деда:              — Шиничиро, разгильдяй ты эдакий, сколько тебя можно звать? Вот же ж бездельник непутёвый, а ну, марш на кухню! В школу не ходишь, хоть бы мне начал помогать!              Подскочивший уж было к деду, я закономерно и в принципе заслуженно получил кухонным полотенцем по спине. Так сказать, для ускорения. А там, бодренько шагая по коридору, дабы ещё за какую провинность не схлопотать, твёрдо для себя решил: завтра разберусь и с козлами, что слухи про меня распускают, и… с этим маленьким выскочкой Майки тоже. А может, и с Наори. То есть, не разберусь с ней, а… Короче, разберусь. Завтра. А сейчас — запоздалый обед. Или ранний ужин…       

***

      — ОНИ ЧТ…?!              Мой до крайности возмущённый возглас подавили в зародыше. Причём крайне нагло — посредством затыкания моего рта руками. Так что, мне только и оставалось, что злобно сверлить кое-кого взглядом, уповая на то, что в кромешной тьме кладовки он ощутит это хотя бы кожей и ради приличия задымится.              Да, конкретно в данную минуту я в компании одного излишне фривольного из рода Сано пребывала в маленькой, тесной, местами дурно пахнущей кладовке, что располагалась на первом этаже школьного коридора, и крыла всех и вся отборным, крепким, как вискарь, матом. Ибо пару минут назад я стояла в коридоре и самозабвенно проклинала Саваду, а теперь меня без суда и следствия втолкнули в кромешную тьму каморки. Причём втолкнули весьма бесцеремонно, будто я — не живой человек, а мешок картошки. Да я даже охренеть как следует не успела! Ибо стоило мне только набрать в лёгкие побольше воздуха и открыть рот, дабы высказать Сано всё, что я о нём думаю и чего не думаю, как парень мигом заткнул мне рот ладонью, с нажимом вжимая моё тельце в стенку (или стеллаж) этой чёртовой кладовки.              Вообще, началось всё с того, что он внезапно возник у меня за спиной во время перемены, пока я шла из столовки по коридору и мысленно одаривала Хасегаву непереводимыми идиомами. А дальше всё как в дешёвом ситкоме: фраза «Надо поговорить!», внезапный рывок за рукав, два шага, поворот и вжух — здравствуй, кладовка. Всё как в плохом детективе: тускло, тесно, подозрительно пахнет сыростью и, кажись, уксусом. И пока я, ошарашенная, пыталась хоть как-то происходящее переварить, осмыслить и максимально прицельно стукнуть, кое-кто, как ни в чём не бывало, быстро хлопнул дверью за своей спиной.              Ну да ладно — это уже не столь важно, хотя возмущение до сих пор вызывает. Сейчас же я стою, больно прижатая к чему-то твёрдому и ни разу не удобному, и сверлю недовольным взглядом трижды проклятого Сано. Последний, к слову, всем своим телом прижался ко мне, каким-то чудом умещаясь в этом до одури тесном пространстве, и дымиться от моего взгляда не собирался. И вот я бы возмутилась, да я, собственно, и возмущаюсь, но рот по-прежнему занят — и не едой, и даже не тем, что снится глупеньким девицам в каком-нибудь сопливом романтичном сне, а рукой.        Укусить его, что ли?              За дверью послышались шаги и голоса — видимо, кто-то проходит мимо по коридору и Сано замер, прижимая меня крепче к стене. Мне даже показалось, что этот обалдуй охреневший дыхание задержал. И вот кого он там так боится, блять? Меня, орущую и взбешённую, он уже успешно обезвредил, молодец! Чего ему там боятся?              Вообще, откровенно говоря, мне должно было быть страшно. Ибо, как показала практика, затащить меня куда душе угодно можно без какого-либо труда и напряга. Вот взять хотя бы его, а Сано особыми габаритами не выделяется — у нас на потоке парни и посильнее встречаются. Причём в разы! Но нет, захотел — в кладовку затащил, захотел — рот рукой зажал, что не пискнуть. Вот как в таком мире жить? Меня ж пол человечества без напряга может схватить и куда угодно утащить? Страшно это… Вот только конкретно сейчас одного чересчур фривольного треснуть хочется.              Шаги в коридоре стихли, и парень, возобновив работу собственных лёгких, аккуратно отнял от моего рта ладонь.        Наконец-то!              — Совсем охренел?! — шиплю я, резко отталкивая его руку от своего лица и стараясь не повышать голос. Мой шёпот получается даже более яростным, чем крик — хоть что-то в этой идиотской ситуации радует.              А нет, над головой опять тусклая лампочка включилась — видать, вновь на движение среагировала.              — Прости, — тихо и покаянно выдыхает стоящий вплотную ко мне брюнет. — Ты чуть было нас не выдала.              Вообще, аргумент резонный, ибо «уединились» мы тут весьма и весьма двусмысленно. Но я лишь злобно глазами сверкаю, всё ещё вскипая. Конечно, выдала бы! Ещё бы не выдать — да как после таких новостей вообще оставаться спокойной можно?!               — Они… — начинаю я слишком громко, но, вспомнив про практику затыкания моего рта руками, тут же одёргиваю себя, сбавляя тон до яростного шёпота: — Эти… одноклеточные совсем офонарели?! Ставки? На нас? Серьёзно?!              Степень моего охреневания, кажется, пробила стратосферу. А ведь я, наивная, думала, что меня в этой жизни уже ничем не удивишь… Дура!              Нет, я, конечно, знала, что стала темой номер один для обсуждения: и косые ухмылочки за спиной видела, и шепотки слышала, и даже внезапный интерес парней к моей личной жизни заметила. Но одно дело — дурацкие слухи, которые, не буду врать, дико бесят, но в скором времени улягутся. И совсем другое…              — Вся школа что, с ума посходила? — продолжаю я гневно цедить слова через зубы и чувствую, как начинаю заводиться снова. — Это вообще… да они там в край охренели, по-другому не скажешь!               — Тише, тише… — лицо Сано искажается в кривой придурковато-виноватой улыбке, и парень, стараясь не касаться меня, миролюбиво поднимает вверх руки. — Да, ставки. «Ответят ли мне взаимностью?»… Я тоже был в шоке, когда узнал. Поэтому и…              В этот момент лампочка наверху, похоже, решает, что её миссия выполнена, и медленно гаснет. Раз — и мы в полной темноте. Занавес.              Я замираю, попутно делая глубокий вдох, дабы хоть немного успокоится. Буквально только что было видно хоть что-то: коробка со шваброй, которую мы потеснили, Сано и его дурацкая честная физиономия — а теперь ничего. Только его дыхание буквально передо мной. И тишина. А ещё химией воняет.               — …поэтому и хотел сказать тебе, — заканчивает Сано в темноте, и голос его звучит чуть виновато. Мы оба замолкаем и не двигаемся. Если шевельнуться, датчик, конечно же, сработает, лампа вспыхнет — и мы снова друг на друга уставимся нос к носу, но сейчас этого что-то не хочется.              Сердце всё ещё колотилось, но злость постепенно отступает — мне не впервой быть «беговой лошадкой» — в такие игры уже играла. Но тогда на меня «ставили» чисто из прикола и азарта, да и я об этом знала. Просто игра «на спор» в небольшом кругу относительно знакомых лиц, где звучал лозунг «Да она тебя сделает на раз-два». А вот сейчас…              А вот сейчас за мой счёт хотят срубить бабки, и вот это меня решительно не устраивает!              — Кто? — уже гораздо спокойней, тихо спрашиваю я, скрещивая руки на груди. Странно, но лампочка почему-то не сработала — видимо, такой махинации для режима «включись» ей было мало.               — Не знаю… — так же тихо и покаянно на выдохе отвечает мой незримый собеседник. — Как я понял, изначально это старшаки замутили… Потом по школе разошлось, подхватили. В общем, идейных вдохновителей в школе уже нет — выпустились.              На крайней фразе у кое-кого и, прошу заметить, не меня скрипнули зубы. Я же мысленно охренела от того, насколько сильно сей фарс ушёл в массы — так и до школьного фольклора недалеко.        Хотя, стоп!              — В смысле, выпустились? — я машинально задрала голову вверх, туда, где чисто гипотетически должна была находиться голова. — Это что, уже несколько лет продолжается?! — Пованивающая запрелой тряпкой темнота мне тактично промолчала.       — Са-а-а-но, — основательно хмурясь, протянула я и поправила скрещённые руки под грудью.              Темнота отозвалась обиженным: «Наверное, года два. Не знаю!».              Я кивнула, старательно обрабатывая полученную информацию. Выходило что-то из области фантастики — какие-то… удивительные люди, видать, после нескольких систематических отказов парню решили провозгласить всешкольное пари на интересных условиях: закадрит ли Сано до выпуска хоть какую-нибудь блядь или нет.              — И каков «банк» у этого фарса?              Темнота вновь решила мне промолчать. Даже дышать перестала. А вот дымиться не начала, хотя имела на то все шансы.              — Не знаю… — наконец ответила чернота, в которой я уже начала просматривать силуэт стоящего напротив парня — глаза просто к мраку начали привыкать. Потом подумал и добавил: — Может, тыщ пятьдесят… — потом ещё чуть-чуть подумал: — может, больше…              Я охренела. Вот прям капитально и основательно.              Пятьдесят штук. На какую-то хуйню… Да я в неделю, вкалывая как лошадь на «высокооплачиваемой» работе, меньше зарабатываю, а тут… Тут… Да у меня слов нет — одни эмоции. Да даже студиозы и закадычные друзья Канари такие «номера» не откалывают.              — Ну и сколько ты поставил? — несколько ошарашено выдаю я, всё так же охреневая от степени финансовой безграмотности и вообще идиотизма данной ситуации. Пятьдесят штук… Это ж охренеть можно. И ради чего? Ради какого-то фарса? Авантюры? Свихнуться можно! И самое занятное, я в этом идиотизме ещё и беговая лошадка. Серьёзно, чувствую себя кобылой гнедой, которою сейчас погонят, а после забега отправят на убой за дальнейшей ненадобностью.       — Вообще-то я не ставил! — внезапно раздалось над моей головой. — Я вообще, как только узнал, решил тебе рассказать. Не хочу, чтобы ты это… думала, будто я тебя… Короче, на спор с тобой общаюсь!       Парень замолчал. Ещё и, кажется, спиной к двери прижался, дабы отодвинуться от меня подальше, да вот только некуда. Об этом ему милостиво напомнила потеснённая и явно недовольная таким раскладом швабра, вследствие чего мой едва зримый собеседник резко дёрнулся, и датчик движения весело решил: «Включаемся!».              В следующую секунду лампочка над нашими головами вспыхивает, озаряя пространство тусклым серо-голубым светом, и моему взору предстаёт картина маслом: Сано, реально прижавшийся к двери кладовки в позе «руки в растопырку», и швабра, чинно и благородно расположившаяся у него на хохолке. Благо, не мокрая.              Я старалась! Вот готова перед всеми семью богами счастья клясться, что приложила к этому титанические усилия, но не сдержалась! Ибо не заржать в данной ситуации было невозможно. Поэтому я и рассмеялась, судорожно давясь хохотом и с силой зажимая рот ладонью, дабы своего местоположения не выдавать. Сано же ошарашено на меня взирал из-под водопада серых хлопковых щупалец и планомерно краснел, боясь при этом и на миллиметр пошевелиться. Оно и правильно — мы с ним тут сейчас как слоны в посудной лавке.        Да уж, отличная команда тайных агентов, ничего не скажешь: один стоит с внезапно появившейся «новой причёской», другая давится смехом в тёмной кладовке — сюр, да и только.              Судорожно вздохнув, я медленно выдохнула. С натугой, будто пытаясь загнать смех обратно, туда, вглубь, откуда он, собственно, и вырвался. Но стоило снова взглянуть на этого бедолагу, вжавшегося в дверцу, как меня опять передёрнуло. Не так сильно, но губы предательски дрогнули, и воздух из носа вышел с тем самым смешком, который ну вообще был не кстати.              — Извини, — выдохнула, наконец, я, сбивая остатки смеха с себя, как пыль с рукава. — Не хотела…              Сано на это ничего не ответил, и я, уже вроде как окончательно взяв себя в руки, чуть подалась вперёд — надо же эту дрянь с головы как-то убирать. К тому же, он ещё молодец — я бы брезгливо кривилась, наверняка ощущая ещё и рвотные позывы в придачу. Какой придурок вообще поставил эту дрянь нитками вверх? Хорошо хоть высохнуть успела.              Должна признать, от того, что я зажата в этой вшивой тесной каморке, я с самого начала была не в восторге. Нет, серьёзно — кладовка размером с коробку, в которой едва можно развернуться, не задев ни швабру, ни человека. А уж если человек мужского пола, да ещё и стоит, распластавшись по двери, как пострадавший на детском утреннике — считай, пиши пропало. Меня, если честно, помимо злости и праведного негодования от всей этой идиотской ситуации ничего особо и не обуревало. Разве что святая уверенность в том, что мир охуел, а Сано — особенно.              Но сейчас, когда эмоциональная турбулентность слегка поутихла, а лампочка, наконец, решила соизволить включиться, за дело взялись другие тараканы. И нет, не гордость — эта мадам пока сидела тихо в углу, закутавшись в шарф и попивая чай, и наблюдала за всем с выражением «мне это всё, конечно, не нравится, но вмешиваться пока не буду».              Внутри, как ни странно, заголосила другая гражданка. Да-да, та самая, что отвечает за условно называемое «девичьей честью».              И знаете что? Она орала. Во всё горло, с обморочными вздохами и ультразвуковыми визгами, как в опере, ибо одно дело беситься от того, что кто-то сильно наглый и в принципе охренел, а другое — в полной мере осознавать всю абсурдность ситуации и факт того, что меня при всём желании от парня отделяет не шаг, не полшага, а жалкие сантиметры, и те, к слову, скуксились. Естественно, девичья честь со своим свитком целомудрия возмущаться будет.              Но надо вспоминать о том, что я бармен, в гёрлз-баре работаю, лицо держать умею и вообще, «с кем не бывает?».              — Не двигайся — сейчас уберу, — произнесла я и подалась вперёд. Парень от такого заявления медленно сполз вниз по двери, и спасибо ему большое за это! Ибо наклоняться и усугублять и без того патовое положение не имело как смысла, так и, собственно, места, а в сравнении со мной-коротышкой он вымахал будь здоров. И тут…        Твою мать! Кто, сука, проектировал эту чёртову кладовку?! Тут даже моль в обморок грохнется от клаустрофобии. И какого хера я в ней вообще делаю?! — остервенело размышляла я, убирая с головы Сано отнюдь не стерильную швабру и настойчиво игнорируя вопящую едва ли не благим матом девичью честь. Последняя билась в конвульсиях, истошно визжа, как непозволительно близко ко мне находится парень, и вообще, «это всё за гранью приличия, целомудрия и здравого смысла!».              Пришлось «вежливо» напомнить ей, что я целыми ночами торчу за стойкой бара, слушаю пьяные бредни, пока наливаю «ещё одну на посошок», и подаю выпивку мужикам, которые, будь у них такая возможность, с удовольствием потрогали бы мою «честь» руками. Так что нечего тут строить из себя монашку в кимоно и устраивать внутри меня балет «Женская Чистота и Великомученица Принципиальность». Тем более сейчас мне явно не до этих лирических припадков. Потому что:              а) я стою впритык к Сано — и ощущаю его запах. А пахнет от него, сука, приятно, что конкретно в данной ситуации обидно. Ибо обычно от Сано несёт никотином с примесью машинного масла и дешёвого порошка, а тут — что-то хвойно-древесное. Тёплое, чуть терпкое, но в целом приятное. Причём настолько, что вопящая истеричка незамедлительно схватилась за сердце и завыла в новом ультразвуковом припадке. Её, судя по всему, свело прямо в обморок, потому что внутри меня уже разворачивался целый внутренний митинг с плакатами по типу «шаг назад — у нас моралитет отступает!», флажками, транспарантами и бабками из комитета нравственности. И как ещё только транспарант «кто тебя теперь замуж возьмёт?» не подняли? В общем, кто-то явно забыл, что на дворе конец двадцатого века, а не начало девятнадцатого;              б) швабра эта, падла, за что-то зацепилась, и мне приходится чуть тянуться вперёд, попутно становясь на носочки и опираясь на его плечо, дабы самой не грохнутся. Благо, этот молчит и сальные шуточки не отпускает. Хотя…              — Ты из принципа со мной одним воздухом не дышишь? — напряжённо интересуюсь я, наконец, вытащив этот злоебучий моп с его головы, и аккуратно, будто это артефакт из музея, отставила тот в сторону — туда, откуда он, собственно, и упал.              Поправив матроску у запястья — скорее от нервов, чем от необходимости, я вновь зыркнула на уже отмершего парня и задала насущный вопрос:              — Что делать думаешь?              Ответ последовал незамедлительно и лично мне показалось, что Сано едва-едва мат на языке сдержал.              — Не знаю. Если б можно было — набил бы кому-нибудь… морду. Чтоб дошло, что я не «игровая лошадка». Но это ж не один человек мутит… Эт по всей школе уже расползлось… Зараза!              Парень отчётливо заскрипел зубами, смотря куда-то в сторону и сжимая кулаки. И да, он был в своём праве. Ибо если я тут новенький участник, то он — гвоздь этой поганой лотерейной программы. Живой тотализатор.              — Хочешь, я всем скажу, что ты меня отшила? Прям официально, — внезапно предложил собеседник и глянул на меня. — От тебя отстанут.              Я повернула голову. Молча. Смотрела в его сторону, но не видела, потому что в эту секунду лампочка над нашими головами вновь решила, что ей пора, и погрузила нас в густую тьму. И в этой тишине, как ни странно, во мне зашевелились черти.              Не романтические — нет. Этих дурачков в моей голове отродясь не было. И даже не те, что шепчут «он просто хочет защитить». Это были опытные старые бесы, что с ехидными ухмылками поднимались во мне всякий раз, когда кто-то предлагал тихо свалить из-за стола.              Предложение было… шикарным! Чёткое, рациональное, честное, простое, без подвоха — красота! Но было одно «но» — моя гордость допила свой сладкий чай.              И это была не капризная девица с жеманными «меня надо завоёвывать» и «я слишком для этого хороша» — нет. Это была та самая боевитая сука, что начинала злобно скалиться, скрежетать зубами и вскипать, когда её превращали в статиста, окунали лицом в грязь и указывали, кому и что она должна.              Эти одноклеточные на меня ставили. Причём ставили большие бабки, которые:              а) на дороге не валяются;              б) мне не светят, и с них мне ничего не капнет;       и в) в случае моего игнора их тупо между собой раздербанят.              Наглость? Ещё какая! Профессиональная, выверенная, хладнокровная наглость. В которой я хочу-не хочу, отыграю свою партию на «ура», а они мало того, что с удовольствием позырят, так ещё и куш сорвут. И вот с данным раскладом моя гордость была решительно не согласна.              — Жаль, не ставил… — задумчиво поджимая губы, произнесла я и буквально кожей ощутила, как на меня удивлённо таращатся. Самолюбие, словно обожравшийся сметаны кот, довольно заурчало, а гордость — та самая, что в карты играет не на интерес, а на принцип, — хищно прищурилась, предвкушая азарт.              Ну а что? Я студиозов в карты на спор раздеваю, фигурально выражаясь, так неужели и этих обломать не смогу?              — Как насчёт… сыграть по своим правилам?              

***

      Азартные игры кажутся играми случая, но на самом деле это игра расчёта и тонкой психологической войны. Понимание этого приходит с холодной ясностью: здесь правят цифры и вероятности, и уж никак не удача. В конечном итоге можно выиграть, даже не имея шансов, — и точно так же слить всё с козырями на руках.              В своей основе букмекерская система проста до одури: ты ставишь деньги на то, что, как тебе кажется, должно сработать, а дальше либо выигрываешь, либо нет. Угадал — молодец — получишь сумму, рассчитанную по коэффициенту. Не угадал — ну ничего, с кем не бывает? И вот вроде бы всё просто: есть ты, ситуация, коэффициент, который услужливо подсказывает вероятность — где чуть выше и есть риск, а где пониже, но «надёжнее», и твой выбор между вариантами, на что поставить. Всё просто! Если не брать в расчёт хозяина игры.              Букмекер — тот, кто практически никогда не рискует. Рискуют только игроки, ведомые эмоциями и азартом. Он просто смотрит, кто во что верит, и снижает коэффициенты так, чтобы в любом случае остаться в плюсе. Он не ставит на истину — он торгует иллюзиями. Ведь даже если шанс равен пятидесяти процентам, ни одна контора в жизни не даст тебе истинные 2.0. Даже на бросок монеты. Это было бы слишком щедро… Поэтому вместо положенных 2.0 они предложат тебе 1.9, а быть может, и того меньше. А разница уйдёт в карман, потому что ты платишь за то, что тебе вообще позволили сыграть. Такая вот невидимая комиссия за шоу — маржа.              Ты ставишь тысячу на победу. Я ставлю тысячу на проигрыш. И даже если один из нас выиграет — выигрыш будет чуть меньше, чем проигрыш другого. Потому что между нами сидит тот, кто заберёт себе разницу.              Контора всегда позаботится о том, чтобы собрать чуть больше, чем она потом выплачивает. Они сдвинут кэфы, сбалансируют потоки ставок на разные результаты и всегда останутся в плюсе, ведь внутри заложена маржа. Удобно, правда?              Он не гадает и не верит, он просто перераспределяет деньги между теми, кто пришёл рискнуть. Продаёт надежду. Оптово. И более того — ничего не теряет, беря с тебя процент за твои собственные ошибки, самоуверенность и ставку «по фану». Ведь коэффициенты — это не зеркало вероятности, что вы, нет! Это зеркало мнения толпы. Все верят — коэффициент падает. Никто не верит — коэффициент взлетает до небес, обещая тебе большой и лёгкий куш. И вот как раз-таки в этом и заключается моя проблема.              — Всё-таки правду говорят: человека с наследственной склонностью к азартным играм бесполезно предостерегать, — тихо пробормотала я сама себе, сидя на подоконнике в школьном коридоре и разглядывая покачивающихся воробьёв на ветках сакуры. Сидеть мне так вообще-то было нельзя, но кого это, культурно выражаясь, волнует? Букмекерскую контору в школе тоже никто не разрешал — и ничего, работает. Так что и меня потерпят.              Вообще, мой план был до неприличного прост.              У нас есть школьный фонд ставок — карманный филиал той самой букмекерской системы. Есть рынок: школьники с мелочью в кармане и раздутой фантазией. Есть коэффициенты — коряво высчитанные «на коленке», но в целом работающие. Есть объект ставок — живой, дышащий и до последнего ничего не подозревающий парень, чьи романтические провалы вдруг стали чьим-то доходом. И главное — у нас есть перекос. Долгосрочненький такой… Ведь изначально ставки принимались «по фану», основываясь на сплетнях, предположениях и на «да кто с ним вообще будет». Как итог, сейчас меня все задрачивают вопросом «А встречаюсь ли я с Сано?», а сам Сано пребывает в гордом статусе недо-бабника, ибо за каждой третьей юбкой в школе бегал и везде от ворот поворот получил. Так что логично предположить, что все уверены в результате «его пошлют нахер, как всегда». А это значит, на одну сторону повалят всё, в то время как по другую коэффициент будет раздут до абсурда. И не воспользоваться этим — тупость. Ведь теперь за столом сижу я — их «беговая лошадка» — и знаю, с какой стороны ляжет пасьянс.              Ставка против системы — это не игра. Это охота. Особенно если ты в курсе правил и решил их переиграть. Ведь букмекеры больше всего страдают от договорных матчей — именно им приходится платить. Поэтому ставка на «да» — это не эмоции. Это аккуратное, тихое, математически выверенное хищничество без крови. Достаточно просто поставить нужную сумму на заранее оговорённый результат, разыграть правдоподобный спектакль и спокойно снять сливки. А если сделать это с умом — можно даже общипать саму «контору».                    Ведь школьная версия букмекерской системы — лишь жалкое подобие оригинала: здесь нет статистики, нет аналитиков. Только сплетни, шум, домыслы и самоуверенные подростки с калькулятором в кнопочном телефоне. Кэфы тут создают не аналитики, а гормоны. Всё проще. Всё уязвимей.              И, пожалуй, самое главное: в этой версии играют не на спорт, не на результат матча, а на людей. На их чувства. А там, где есть чувства, там всегда есть место для лжи. Для тщательно разыгранной реакции, от которой у них захлопнутся рты, а у меня — защёлкнется замок на их денежном ящике.              Так что да. У школьной версии ставок много слабых мест. Она построена на вере в то, что все играют честно. И поэтому в ней так просто победить, если ты умеешь делать иначе.              Напрягало лишь одно — всё складывалось как-то слишком просто и… удачно?        Если игра ведётся уже два года, как так вышло, что о ней ещё не раструбила на всю школу Савада? И если Сано так просто узнал про неё и про «банк», неужели школа полнится сборищем дураков и дур, которые не додумались скооперироваться и разыграть влюблённый спектакль? Или у нас в школе все «дамы» больно гордые, и я одна тут живу по принципу «деньги не пахнут»?              — Как-то всё слишком просто. И странно… Либо я реально самая умная в этой школе… либо просто единственная, кто не видит очевидного. А, впрочем, ладно — и без того забот хватает, — тихо, едва слышно прошептала я и, спрыгнув с подоконника, медленно направилась по коридору в сторону лестничного пролёта.              Мой план был прост — это да, но он был не идеален. Вообще ни один план не может быть идеален, если в нём участвуют люди, но с этим, как говорится, ничего не поделать. Да, на бумаге всё выглядит просто: нужно найти парочку не болтливых пособников, которые чисто из «уебанского желания рискнуть» поставят на «да». Потом разыграть красивый спектакль о том, как невзрачная серая мышка-Наори наперекор всеобщим пересудам сдаётся под напором светлых чувств и влюбляется в Сано.              И вуаля: игра — сыграна, ставка — сделана, касса — собрана. Все довольны! Ну, разве что кроме тех, кто ставил на провал.              Но… Это была лишь теория. На практике же слабых мест виднелось больше, чем надо.              И самым первым «геморроем» были люди. Подставные — это переменная с человеческим лицом. Даже если найти самых неболтливых, всё может пойти наперекос. И мало того, что они могут сболтнуть, спалиться или передумать, их ещё нужно было найти.              Да, в этом плане мне моя личина аукнулась — я не отличалась в школе полезными «связями». Я в принципе социальными связями не отличалась и старалась не маячить, так что подруг у меня не было. Да и даже если бы были, это было бы слишком палевно. В общем, это была моя проблема «А».              Проблемой «Б» был Сано. Вернее, его душевная организация.              Это будет игра, и в чём, в чём, а в своём актёрском мастерстве я не сомневалась. У меня как бы годовой стаж работы в баре имелся, так что разыграть влюблённую дурочку на публику мне не составит труда. Проблема заключалась в ином: не смешает ли ложь и правду парень?              Нет, Сано, конечно, согласился. Не стану лукавить, был ошарашен моим предложением и «кровожадностью», но в целом даже идеей проникся. Пускай я и описала её в общих чертах и преподнесла как «предлагаю разыграть спектакль и заставить выплатить организаторов нам банк!».              Просто он… наивный и добрый сильно! А ещё абсолютно не умеет лгать.              На этом моменте я споткнулась, едва успев ухватиться за перила, дабы не пересчитать носом ступеньки. Совесть услужливо напомнила, что когда-то очень давно я клялась самой себе не играть чувствами людей вне бара и уже несколько раз нарушала это правило. Ведь действительно, в себе я не сомневалась — мною правит скупой расчёт и алчность. Я не заиграюсь! А вот он? Он не актёр! И что хуже — он не отстранён. Ему, в отличие от меня, не пофиг.              Я подняла глаза вверх и взглянула на серо-синюю железную дверь, что красовалась в конце лестничного пролёта. Там, по ту сторону двери, меня уже ожидали. Яркое солнышко, тёплый майский ветер, пушистые, как вата облака и те, кто будет со мной играть в игру на грани фола. И в голове в этот момент звенела лишь одна мысль: а стоит? Не слишком ли много переменных? Может лучше… выйти из игры ещё до её начала?              Ведь пока я строю весь план на логике, цифрах и сценарии — есть часть меня, которая всё равно видит, что это не просто игра. Что это — месть. За шепотки. За ставки. За унижение. За то, что они сделали из меня развлечение. И вроде бы это глупо — обижаться на шоу, в конце концов, если б не Сано, я б и вовсе о нём не узнала, но…              Но я качаю головой и упрямо иду вперёд, как далеко не самая умная. А всё потому, что во мне взыграла гордость и тщеславие. И будь рядом папа, он бы сто процентов подметил, что толковый выбор приходит с опытом, а к нему приводит выбор бестолковый. Так какого я, его умная дочурка, не учусь на его ошибках и лезу в откровенную глупую авантюру?              И знаете что? Он был бы чертовски прав! Но мы с ним, к сожалению, родственники. А это значит, что он бы в своё время поступил точно так же, и теперь моя очередь на грабли наступать и шишки набивать. Поэтому продолжим!              Самой главной моей проблемой была система. Будь она реальной, я б в неё и не сунулась. Начнём с того, что реальная система такой хуйнёй бы и не занималась, но даже б если… Я бы проиграла! Без вариантов. Всё дело в том, что настоящие букмекеры не дураки. Они умеют считать, следят за потоками ставок, регулируют кэфы и никогда не дают выиграть «по глупости». Ведь для изменения коэффициентов на непопулярные события, на которые почти никто не ставит, достаточно сделать буквально несколько ставок. Иногда даже один человек может спровоцировать падение котировок.              И вот тут возникает вопрос, за который бы меня папа стукнул, и это при том, что он на меня в жизни руку не поднимал: кто держит банк?        Если хочешь сорвать кассу — сначала посчитай, сколько в ней лежит и кто её держит. Ибо прежде чем затевать что-либо, надо понимать, во что ты лезешь. Ставки ради принципа — это путь дурака, Наори. Играет не тот, у кого злость, а тот, кто знает: банк есть, банк стабилен, и у него будет с кого требовать выплату, если всё пройдёт по плану.              У меня был план, знание системы, но не было понятия, кто сидит на другом конце стола. Ведь если мои горе-букмекеры умные и заподозрят неладное, кэф могут обвалить или и того хуже — ставку просто не принять. Да и гарантий у меня нет. Ведь если кто-то из организаторов окажется не дураком, он поймёт, что можно не выплачивать. Шанс этого, конечно, маловероятен, но всё же есть.              И всё же… Несмотря на эти трещины, я всё ещё считаю, что игра стоит свеч. Потому что если уж меня решили посадить за этот стол — я хотя бы выберу, какие карты держать и сколько ставить. И даже если вся эта затея в итоге обернётся щелчком по носу, я в ней ничего не потеряю.              Я толкнула тяжёлую металлическую дверь на крышу, которая, должна признать, поддалась не сразу — пришлось надавить сильнее и тут же зажмурится от яркого дневного света. Сано спокойно стоял в углу у парапета, а рядом с ним, привалившись спиной к металлической решётке ограждения, докуривал сигарету он.              Акаши.              И моё сердце, как бы это поэтично не звучало, пропустило удар. В груди всё сжалось так резко, что у меня на миг перехватило дыхание. Я почти физически ощутила, как просела внутрь себя — инстинктивно захотелось сжаться, сделать шаг назад, развернуться, сбежать вниз по лестнице, прочь по коридору. Просто исчезнуть. Убежать. Потому что вся моя броня в один короткий миг спала, и от тёплого майского ветерка, что трепал косички, стало невыносимо холодно и зябко.              А ещё тошно. Тошно настолько, что к горлу подступила мерзкая, охватывающая корень языка горечь. Та самая, от которой выворачивает желудок, и, кажется, вот ещё чуть-чуть — и наизнанку вывернет уже тебя.              А ведь прошло уже несколько дней. Я даже убедила себя, что в норме. Что всё случившееся — просто вспышка, глюк, результат переутомления. Но стоило нам пересечься глазами, и я словно вновь оказалась в той проклятой подворотне. И это так забавно. Я разговаривала с Сано буквально позавчера и я была в норме — привычной маске «всё нормально — мне плевать». А с ним… я словно разучилась играть. Словно голая.              Акаши. Один человек, а сколько жгучих, противных эмоций. И гнев, разъедающий изнутри, как кислота, и паника, та самая, липкая, парализующая, когда хочется провалиться сквозь землю, лишь бы не быть здесь и не стоять перед ним, и страх. Но не тот, от которого ноги подкашиваются — нет, куда хуже. Страх, что тебя видели без маски. И вот ты стоишь, а он знает, как ты выглядишь изнутри, — и это пожалуй, страшнее любого удара. Но самое отвратительное чувство из всех — отвращение. Причём даже не к нему, а к самой себе. Потому что рваная, несшитая до конца рана ещё слишком свежа, и я знаю, что дело не в его словах, не в том, что он сделал или не сделал. Дело в моей реакции. Я сорвалась. Причём дважды.              Первый раз — когда пыталась уязвить, но в попытке ударить самой же себе распорола кожу до мяса. Когда всё сказанное перестало быть «наотмашь» — стало исповедью, сломанной, грязной, неприглядной. Просто потому, что он попал в самое больное. Второй… мне до сих пор мерзко это вспоминать. Потому что это была паника — самая настоящая и всепоглощающая. Я тряслась, как ребёнок, и он это видел. Да, не осудил, не прокомментировал — просто сидел на диване и так же, как Рьоко с Канари, охреневал от того, что скрыто под всем тем ворохом искусно сделанных лиц. А от этого становилось только хуже. Словно я упала лицом в грязь, и он, не делая ничего плохого, просто наблюдал, как я валяюсь. Не хватал, не поднимал, не смеялся — и вот в этом, в этой его тишине, была какая-то особенно унизительная ясность.              А теперь вот мы стоим. Он — там, у решётки, докуривает сигарету, будто ничего и не было, в то время как я просто молча распадаюсь на части.              Не знаю, что в тот момент удержало меня на месте. Скорее всего, гордость — мой маленький якорь, не позволяющий рухнуть. Я просто не могла позволить себе упасть ещё ниже.              Я и не позволила. Глубокий вдох — прикрываю глаза и на секунду задерживаю дыхание — нужно собраться! Подтянуть эмоции, как плохо зашнурованные ботинки — натянуть потуже, чтоб не развалились на полпути. Плотнее затянуть узел на том, что творится внутри. Достать из недр души алчность и ретировавшуюся в испуге расчётливость. И да, утопить это паническое болото обратно, вглубь, в самые трясучие земли, пока никто не заметил, как оно уже зашевелилось, булькнуло и вылезло наружу парой неловких движений и лишним взглядом. Потому что сейчас — новая сцена и он… он, судя по всему, мне будет нужен.              — Этого мало, — глядя исключительно на Сано, с порога бросила я и прикрыла распахнутую дверь за своей спиной. Да, я позволила себе такую слабость, как не смотреть Акаши в глаза. В моём состоянии это вообще казалось чем-то за гранью реального. — Нужны ещё.        Ну, хотя бы с кассой не нагнут — хоть за что-то можно не волноваться.              В следующую секунду эта маленькая позитивная мысль меня уже не радовала, ибо кое-кто докурил сигарету и решил не быть «исключительно фоном».              — План — дерьмо, — ёмко выразился бэкстейдж нашего погорелого театра, и я вынуждена была принять, что характеристика была восхитительной — тут уж не поспоришь. С учётом того, сколько в плане дыр и переменных, я, быть может, с ним даже согласилась, но упрямая гордость живьём сожрёт, а потроха алчности и тщеславию отдаст — чтоб не голодали. Поэтому я мысленно выдохнула и, с силой заломав пальцы за своей спиной, дабы голос не дрожал, вопросила:              — А у тебя есть идеи получше?              Да, на Акаши я по-прежнему не смотрела — меня хватило лишь на мимолётный, скорее периферический взгляд, а дальше сила духа дала осечку, к моему глубочайшему стыду. Поэтому, уделив всё своё внимание раскрывающемуся с крыши школы пейзажу, я продолжила:              — Нет, безусловно, можно пойти и всем рожи надрать, — меланхолично пожав плечами, предложила я другой вариант развития событий, любезно подсунутый Сано и явно имевший больше отклика в глазах этого… просто этого. — Как бы ваше право — я не принуждаю. Вопрос лишь в том, будет ли от этого толк? К тому же, бить только организаторов или всю школу будешь — чтобы неповадно было?              Отчего-то зачесалась мысль, что мы не сработаемся. Причём основательно и бесповоротно. Это, в общем-то, было и так очевидно, но сейчас почему-то прям алым перед глазами замигало, как пожарная лампочка. С другой стороны, от меня в «завлекании в аферу» толку мало — аутсайдер, а Акаши как раз таки не болтливый. Плюс ко всему местный «авторитет», да и у него «мотив» есть…              Парень ничего не сказал, только хмыкнул и уставился на меня, а я… Я взглянула на него лишь на секунду и мельком, но этого было с головой достаточно. Он смотрел не так, как обычно — без этой фирменной лениво-надменной ухмылки, без полуопущенных век, будто всё, что вокруг, недостойно его царского внимания. В его взгляде не было раздражения или равнодушия — ничего из привычного мне арсенала. Только какая-то странная тишина и что-то ещё.              Брюнет медленно выдохнул, затушил сигарету об решётку коротким выверенным движением и ещё секунду постоял так — молча, с опущенной головой, пока пепел не скатился на кроссовок, а потом плавно выпрямился и вновь взглянул на меня.              — И что ты предлагаешь, разыграть спектакль? Думаешь, кто-то купится на эту авантюру?              — Купится, — спокойно, даже буднично произнесла я и каким-то чудом — не знаю, как — подняла на него взгляд. — Люди верят лишь в то, что им удобно, тебе ли не знать? — голос, к моей чести, звучал ровно, я даже нашла в себе силы не ломать пальцы и смотреть прямо в глаза. — А я, к счастью, — горькая усмешка, — лживая и лицемерная змея, так что не стоит волноваться.              Кто-то с силой стиснул челюсть, и этим кем-то была не я.              Да, я, как уже говорилось однажды, отличалась злопамятностью. И пускай это далеко не самая благостная черта характера, скорее, наоборот — негативная и отдельно порицаемая моей бабушкой, но она была очень важной частичкой меня. Помогала не наступать на одни и те же грабли, а ещё давала топливо — заставляла пахать.              Сейчас же она стала бронёй — дополнительным щитом в этой отнюдь не равной схватке, где раны ныли. А всё потому, что достаточно только дать людям понять, что их слова тебя ранят, и тебе никогда не избавиться от насмешек. А вот если сделать их своим именем, принять, облачиться, как в броню, — они уже больше не смогут ранить. К тому же, какой смысл что-то доказывать? Если мир заведомо решил, что ты гнусная, подлая и безнравственная — другой быть просто нет смысла.              — К тому же авантюра — это не совсем верное слово — я предлагаю махинацию… — всё же сдавшись, уклончиво поправила я и вновь уставилась куда-то, где не «на Акаши».              — И в чём разница? — с отчётливо ощущающейся неприязнью осведомились мало приятные мне собеседники. Пришлось пояснить.              — В азарте. Авантюра — это рискованная, необдуманная затея с налётом азарта. В то время как махинация — это чистой воды мошенничество. Игра не азартна, если знаешь, что победишь.              Честно говоря, я не была уверена на все сто в своей «победе» — какое там. Мои шансы скорее укладывались в жалкие шестьдесят, может, семьдесят, если подкрутить тщеславие. Но всё же это было больше, чем банальные пятьдесят на пятьдесят, так что… Да, я искренне считала свою затею финансовой махинацией с целью наживы, а не авантюрой. Стоит ли говорить, что мой умудрённый опытом отец мне бы за такое отвесил по макушке? Если бы я пацаном была.              На какой-то миг на крыше повисло молчание, в период которого два друга в гляделки между собой играли. Потом Акаши и вовсе тихо шипеть на Сано начал. В их нечленораздельном шёпоте из внятного были только маты, и те, односторонние. Но мне, честно говоря, было уже как-то наплевать. Даже жажда мести поутихла. А ещё я себя чувствовала максимально неудобно в присутствии одного, со всё ещё подбитым носом, кстати, придурка, так что я задрала голову и уставилась на проплывающие мимо пушистые облака. На безупречно голубом небе они смотрелись как взбитые сливки.        Скорее всего, скоро будет гроза…              — Придурок… — вроде бы и тихо, но с отчётливо читающимся недовольством и усталостью выдал этот с пластырем на переносице.              — С ума вы все посходили, — стало его второй нервной фразой.              — Ладно… — было третьей.              Акаши нервно отвернулся в противоположную от друга сторону и с секунду злобно сверлил взглядом парапет. Последнему, к слову, от такого пристального внимания в пору уже было начать плавиться.              — Хорошо, допустим, ставку я возьму на себя, — наконец выдал он спустя пару мгновений и наградил своим недовольством уже мою алчную персону. — Убедительность нужна? Будет. Деньги — будут. Кого на…              — Сама дам! — резко перебила я и не менее злобно уставилась на Акаши. Не хватало ещё у него быть в должниках. — От пары тысяч не обеднею, знаешь ли.              Урод высокопарно хмыкнул, уставился на меня, но всё же тираду закончил:              — Кого надо, могу подогнать. На этом всё?              — Да! — в голосе булькнул яд. Вообще, изначально хотелось выяснить, как «информатор» Сано обо всём узнал, какая сумма, кэфы, ставки, кто их принимал? Но с учётом того, что почтовым голубем был Акаши, что-либо спрашивать мне расхотелось сразу. По крайней мере, у него.              — Сано, а как быстро ты девушкам встречаться предлагал? — куда более мирно и доброжелательно вопросила я и слегка наклонила корпус в сторону, дабы лучше разглядеть собеседника и вообще откреститься от одного небезызвестного миру мудака. Хохолок замялся и демонстративно отвёл от меня глаза. Куда-то вверх и вправо… На радиоантенну в аккурат. Акаши поступил примерно так же, только в отличие от неловкости, его взгляд красноречиво выражал что-то из разряда «грёбаный дурак».              — Спустя неделю… — тихо, максимально неловко выдал недо-бабник, и я с чувством высказала лишь одно слово:        Блять!