Сердце дракона

      Каких только безголовых поступков я не совершал в своей жизни! Порой самому становилось дурно от того, сколько идиотских идей мне приходило в явно не обременённую мозгами голову. И, что характерно, с возрастом их — мозгов — не прибавлялось, о чём мне любезно каждый раз напоминал дед.       Например, однажды в детстве мы с Таке решили от нефиг делать с разбегу попрыгать в сугроб. Безобидное занятие, скажете вы, и мелкий я будет с вами более чем солидарен. Однако прыгать в белоснежные горы снега запросто так — скучно, а все несчастные случаи, как известно, начинаются со слов «спорим, тебе слабо!»… Поэтому в какой-то явно не прекрасный момент сигать в сугроб мы решили с крыши. Нет, не дома — на это у нас мозгов как-то хватило, знаете ли… В роли «трамплина» мы выбрали гараж. Ну а как? Пацанская честь же не позволит спасовать — я ж не трус, а идея реально прикольная. Была. Ровно до того момента, пока я, сиганувший с крыши в этот самый сугроб, эпично в него не шлёпнулся, подвернув при этом ногу. И, судя по всему, голову я ушиб тоже, ибо дальнейшее моё знакомство с травмпунктами началось примерно откуда-то оттуда. Для справки, мне тогда только-только десять в башню стукнуло.       Другим случаем стала не менее эпичная попытка спиздить соседские яблоки. Уж не знаю, чего мне дома не сиделось, особенно если учесть, что своих в саду хватало, но я полез. К соседям. Ночью. Перелез через забор, пополз меж грядок, прям как диверсант, предвкушая смачную добычу, как тут из темноты с рычанием вылетел соседский пёс. Дальше было «весело»… Я со всех ног мчусь к забору, невзлюбивший диверсантов кобель за мной. Пулей вскочив на забор, я попытался через него перемахнуть, но штаны за острый штакетник зацепились. А сзади псина клацает зубами в аккурат у причинного места. Ну, что тут сказать? Выбора нет — пришлось бросать штаньё, спасая свою задницу. Так я и сиганул через забор в одних трусах, оставив штаны висеть на штакетнике. Утром мои джинсы всё ещё развевались там, как флаг позора, а мне пришлось косо-криво объяснять матери, схуяли я по двору ночью в одних труселях расхаживаю.       Естественно, на этом приключения шила в моей заднице не закончились — меня воспитали человеком какой-никакой морали, но при этом допустили одну ма-а-ахоньную промашку: малость запамятовали объяснить такой простой житейский принцип, как выбор противников. Как итог, я частенько бывал и, в принципе, бываю бит. Помнится, как-то раз я возомнил себя борцом за справедливость и решил проучить школьного хулигана… Я тогда, кажись, только-только в среднюю школу поступил. Клянусь, этот здоровяк доставал весь класс, и я, на свою беду, решил показать ему, где раки зимуют. Подошёл на перемене, грудь колесом, и, как водится, завёл свою шарманку, мол, хватит уже к мелким прикапываться — запарил, гнида! Не успел я закончить свою героическую речь, как получил увесистым кулаком в табло. Итог был закономерным — в глазах искры, из носа кровь… В общем, да, мне наглядно объяснили, где раки зимуют, но когда это меня останавливало? Всё равно было по-моему — я ж упёртый. Но должен признать, тогда я сделал для себя один очень важный вывод: лезть на рожон, когда ты дрыщ — так себе идея.       Помимо этого, уже в куда более осознанном возрасте за мной числились попытки совладать с таким диковинным приспособлением человечества, как сковородка. Должен признать, шеф-повар из меня получился до крайности херовый, а вот пиротехник очень даже ничего. Кто ж знал, что если щедро плеснуть дедов коньяк на сковороду и эпично чиркнуть спичкой, огонь чуть ли не до потолка долбанёт. А ведь я просто решил сделать блины-фламбе, как по телику… В итоге чуть всю кухню не спалил к чертям вместе со своими блинами. Кухня закопчённая, блины угольками, дед в шоке, а я усвоил: нечего понтоваться у плиты, если руки растут не из того места.       Да, как вы видите, из своих эпических факапов я зачастую делал выводы. И, до недавнего времени, одним из самых тупоголовых моих поступков была разве что драка с лидером банды гопников в присутствии всех его гопников. Чего ради я тогда на Бенкея и всю его компашку полез — я уже и не вспомню. Очевидно, что-то высокоморальное доказывать — я же, как не единожды говорил Таке, грёбан идейный моралист, но меня кровь из носа потянуло со Скалой спорить. Слово за слово, и, как это часто у парней бывает, в ход пошли кулаки… Прилетело мне тогда знатно — аж звёзды из глаз сыпались, но мы сдружились… И да, с Вакасой у меня всё произошло точно так же. Прям-таки личный рецепт мужской дружбы: «Я, мораль и тумаки».       В общем, как бы там ни было, но до недавнего времени именно этот безмозглый поступок занимал лидирующие позиции в моём личном списке безмозглых поступков. Однако сегодня его с пьедестала нагло скинули. И да, вы, возможно, не поверите, но я сделал очередной в моей жизни вывод. Я бы даже сказал, утвердил личный жизнеутверждающий закон: прежде чем тащить девушку, которая тебе нравится, в тесную кладовку — даже если очень надо и только для «поговорить» — подумай дважды. Иначе потом будешь стоять на ватных ногах, прислонившись спиной к стеночке, и тщетно пытаться вспомнить, как дышать.       А началось всё весьма невинно: я, вооружившись горстью раздобытой Такеоми инфы, решил рассказать обо всём Наори. Вычислил, в каком кабинете у неё будет урок, вышел в коридор и принялся ждать. Нарисовалась Саито минут через двадцать и, должен признать, была далеко не в самом благостном расположении духа — она мало того, что закипала от едва сдерживаемой злости, так ещё и походу сквозь зубы кого-то душевно материла (хотя я до недавнего времени был искренне уверен, что она в принципе не знает, что такое мат). Признаться честно, я малость труханул, застав такой расклад: вдруг она уже про это идиотское пари узнала и ложные выводы сделала? А ведь я хотел ей лично рассказать… Не хотелось, чтобы она потом подумала, будто я со всеми заодно или, чего доброго, сам эту хуйню организовал. Ладно, Сано, соберись!       И вот только я рот открыл, уже даже смог выдавить из себя столь желанное «Нужно поговорить!», как тут на лестничном пролёте за моей спиной послышались воодушевлённые девичьи голоса — и всё, кабзда!       Причём кабзда в квадрате, ибо во мне моментально сработал инстинкт самосохранения вперемешку с каким-то безумным порывом, и я дёрнул её за собой, за первую же попавшуюся дверь. Осознание того, насколько это херовая идея, не заставило себя долго ждать и пришло почти сразу же, ведь к моей припизднутой удаче это оказалась кладовка. Темнота, духота, теснота — офигенное местечко для приватного разговора. Хотя, ладно, насчёт темноты я пизданул лишнего: сперва там было светло, как днём, и от того вдвойне неловко, ибо стоило мне только открыть дверь кладовки, как сработал датчик движения. Понятное дело, легче мне от этого не стало, ибо я зажал Наори рот. Просто если бы она продолжила возмущаться, нас бы точно застукали в самой двусмысленной ситуации, какую только можно вообразить.       Но, блядь, держать её вот так, силой — это было что-то с чем-то. Я чувствовал, как она дышит в мою ладонь — горячо, прерывисто; как её мягкие губы обжигают кожу моей руки; как её сердце колотится где-то напротив моего собственного — ведь мы прижимались друг к другу почти вплотную.       Ладно… Именно я прижал её всем телом к несчастному стеллажу, каюсь — но, блин, ситуация-то форс-мажорная! И да, мне было до ужаса неловко и стыдно. Однако, к моему стыду, это никак не отменяло того факта, что стоять спокойно и не дёргаться требовало от меня просто нереальных усилий. Хотелось одновременно и отпрыгнуть от неё подальше, словно чёрт от ладана, и прижать её ещё крепче. Хотя она наверняка была бы против второго — её острая коленка весьма прозрачно намекала на то, что в случае чего она не станет терпеть молча. Честно, даже удивительно, что она мне ещё с ноги не зарядила.       Близко. Слишком близко. Кровь шумит в ушах, адреналин зашкаливает — то ли от страха быть застуканными, то ли от того, что Наори в прямом смысле оказалась у меня в объятиях. Наверное, и от того, и от другого сразу. В темноте я почти нихрена не видел, лишь смутно угадывал силуэт. Но она-то точно сверлила меня глазами так яростно, что, кажется, даже в полной тьме я начал ощущать этот испепеляющий взгляд. Серьёзно, если бы взглядом можно было убить, от меня наверняка бы уже горстка пепла осталась. Я даже на секунду подумал, что она меня укусит — вон как челюсть напряглась под моей ладонью. Ещё бы чуть-чуть — точно вцепилась бы. Впрочем, заслуженно: сам виноват, довёл её до белого каления.       Как только шаги за дверью стихли, я осторожно убрал руку с её рта. Честно говоря, ладонь у меня даже подрагивала — то ли её губы меня обожгли, то ли это у меня нервишки пошаливали. Да и дыхание сбилось, будто я стометровку только что пробежал. Наори сразу воспользовалась моментом и зашипела на меня, как рассерженная кошка. Тихо, но от этого не менее грозно. Пришлось лихорадочно шептать извинения и как-то объяснять, какого хера я вообще провернул такой идиотский поступок. Спойлер: легче не стало. Услышав причины моего столь ярого желания «приватно поговорить», она едва от гнева не задохнулась. И да — вновь начала кричать. Пришлось повторно зажимать ей рот рукой, но о каком-либо воодушевлении или всепрощении во взгляде Наори после этого манёвра можно было уже даже не мечтать. Эх, плакала моя свиданка.       — Совсем охренел?!       Пусть она и шипела вполголоса, но я от этих слов аж дёрнулся. Вернее, попытался дёрнуться, да куда там: сзади дверь, спереди — она. Стоило мне дрогнуть, как датчик движения решил нас добить: лампа под потолком мигнула и вдруг ярко зажглась, вырывая нас из темноты. Я даже зажмурился на секунду от резкого света. Наори была во всей красе: лицо раскраснелось, взгляд сердитый, губы поджаты. Разъярённая, непривычно эмоциональная и от этого… пиздец какая красивая.       — Прости… Ты чуть было нас не выдала, — прошептал я виновато.       В ответ она лишь сверкнула глазами и сердито пробормотала что-то неразборчивое себе под нос. Подозреваю, мат содержащее… и винить за это её было нельзя — картина и правда была двусмысленная — вдруг кому в голову придёт, что мы сюда забрались вовсе не поговорить, а… ээм…       От этой мысли мои уши стремительно начали краснеть, но я постарался взять себя в руки. Тихонько, как можно спокойнее, начал объяснять, в чём дело. Рассказал, что узнал про эти ёбаные ставки, умолчав, правда, про Акаши, чтобы уж лишнего масла в огонь не подливать. Объяснил, что эту херню пару лет назад затеяли старшеклассники, которые уже успели выпуститься, а слух о «тотализаторе» по школе всё равно гуляет. Пока я шептался, лампа снова погасла, и, должен признаться, в темноте признаваться в таком дерьме чуть проще — хотя бы не приходится смотреть ей прямо в глаза.       Честно, мне было пиздец как стыдно. Ну вот как?! Как, блять, объяснить девушке, которая тебе нравится, что все вокруг делают ставки, повезёт ли тебе с ней? Это же просто какое-то унижение… У меня самого от злости скулы свело, когда я об этом узнал. До сих пор в голове не укладывается. Прикинь, после пары публичных отказов этим уродам, видимо, делать стало нечего, и они решили устроить из моей личной жизни реалити-шоу. И что самое охуенное — сами повеселились, выпустились, а нам теперь всё это дерьмо разгребать.       Хуже всего было признать, насколько далеко всё это зашло. Не знаю, где Таке откопал эту инфу, но по слухам, ставки уже дошли до пятидесяти штук. Пятидесяти, блять! Это офигеть какие бабки! Вот ведь гении финансовой мысли, блин… Я б на месте директора, узнай о таком подпольном тотализаторе, и ржал бы и плакал одновременно.       Её спокойное «Ну и сколько ты поставил?» резануло по ушам. Вроде бы и тихое, но меня словно по затылку ударило. Поставил? Неужели она всерьёз думает, что я мог вписаться в эту хуету? Да пошло оно всё…       — Вообще-то я не ставил! — возбуждённо шепчу я, и мой голос гулко отражается от стен. И вот мне бы остановиться, но я продолжаю, сбивчиво бормоча оправдания: — Я вообще, как только узнал, решил тебе рассказать. Не хочу, чтобы ты это… думала, будто я тебя… Короче, на спор с тобой общаюсь!       Эхо моего корявого признания повисло в воздухе, и я мысленно проклял себя за свой длинный язык. Сказал, как на духу, блин. Впрочем, чего уж там: она и так наверняка догадывается, что нравится мне. Всё же, в отличие от меня, Наори не выглядит как полный профан в отношениях и уж тем более в коммуникации с парнями. Да и чего греха таить, из нас двоих краснею тут только я. Но всё равно: взял и ляпнул, блин. Дурак.       На эмоциях я дёрнулся назад, пытаясь хоть как-то увеличить расстояние, и пускай вокруг гуляла темнота, мне почему-то жутко хотелось отвести взгляд. Или, на крайняк, ляпнуть ещё что-нибудь. Как водится — глупое. Однако, к превеликому несчастью, усугубить ситуацию вербально я не успеваю: спиной врезаюсь в дверной косяк и чувствую, как что-то с грохотом впивается мне между лопаток. От неожиданности инстинктивно дёргаю локтем — бац! — и пока я туплю, не понимая, что происходит, лампочка под потолком снова вспыхивает. Прямо мне на голову тут же обрушивается швабра. Деревяшка ручки упирается мне в затылок, по лицу расползаются хлопья пыли или хрен пойми чего. Охуенно, блять. Стою посреди кладовки с шваброй, нахлобученной на голову, как полный идиот. Для полноты картины не хватает разве что мышей, шныряющих у ног, а так — ебучая красота.       Я моргнул, чувствуя, как краска позора кипятком заливает моё лицо. Если раньше я думал, что пик моего унижения был в тот день, когда мне пришлось со всех ног драпать от соседского Рэмбо через забор, умудрившись по дороге потерять штаны, то теперь официально заявляю: тот случай — хуйня. Причём хуйня собачья. Нынешняя ситуация переплюнула ту позорную историю раз эдак в пятьдесят.       Краем глаза замечаю, как Наори прижала руку ко рту. Плечи у неё мелко дрожат, и она… смехом давится? Точно, блин, — стоит, смехом давится, старается не заржать в голос и даже сама себе рот затыкает, но её выдают тихие всхлипы да подрагивающие плечи.       Ну всё, приехали. Можете меня поздравить: моё геройское выступление официально скатилось в фарс. Хотел выглядеть серьёзным и надёжным, а вышел цирк с конями. Стою, как городское пугало, боюсь шелохнуться — вдруг эта чёртова швабра грохнется на пол или того хуже, я сам её уроню. Молюсь, чтобы свет поскорее погас и спрятал моё унижение, и наблюдаю, как Наори трясётся в беззвучном хохоте. Сказать, что мне стыдно — ничего не сказать. Я готов провалиться сквозь землю: шея, лицо, уши — всё горит, и зуб даю — я сейчас красный, как перезрелый помидор. Но, чёрт возьми, при всём при этом… она смеётся. Тихо, стараясь нас не выдать, но смеётся. Впервые за всё время, что мы торчим в этой долбаной кладовке, она не ругается и не орёт на меня, и, надо признать, смех у неё заразительный. У меня самого уже уголки губ дёргаются: ещё чуть-чуть, и я тоже, гляди, прысну.       — Извини… — просипела она, наконец, стараясь успокоиться и виновато улыбаясь, чуть склонила голову набок. — Не хотела… Бля, кажись, мне сносит крышу…       Наори быстро взяла себя в руки. Провела ладонью по лицу и сделала пару глубоких вдохов. Я наблюдал за каждым её движением, не в силах отвести взгляд, пока она не произнесла роковое:       — Не двигайся, сейчас уберу.       Вот тут-то я и застыл, мгновенно схлопотав весь «старческий букет»: гипертермию, аритмию и анемию высшей степени. А всё от того, что она придвинулась ещё ближе. Хотя куда уж ближе-то, а?!       Сердце ухнуло куда-то в пятки. Звучит нелепо, но у меня в прямом смысле слова подкосились коленки, и я медленно начал сползать вниз по стеночке, напрочь игнорируя, как спина скребётся о деревянную дверь. И вот чего я не учёл, так это разницы в росте, ибо неосознанно сползая куда-то вниз (она же тем временем, наоборот, привстала на носочки), я оказался на уровне… в общем, на весьма пикантном уровне. А глаза деть некуда. Прямо передо мной её лицо, смотреть на которое я просто не решаюсь, а чуть ниже — зона, куда в приличном обществе мне, как джентльмену, смотреть не положено. И попробуй тут смотреть так, чтобы не прослыть извращенцем.       Я гулко сглотнул и уставился на край стеллажа, словно там самая важная, блять, информация в моей жизни начертана. Челюсть сжал, плечи напряг — и нифига, сердце всё равно скачет, как бешеное. Причём так громко, что, боюсь, ещё чуть-чуть, и она это проклятое «тудум-тудум» услышит.       Её ладошка ложится мне на плечо — лёгкая, но такая тёплая, что я через рубашку ощущаю каждый пальчик. И ладно бы она просто держалась — нет же, прижимается сильнее, пытаясь дотянуться. Кажется, её грудь слегка касается меня, пока она тянется вверх, и я чувствую, как ткань её матроски трётся о мою рубашку. Твою ж мать! Не-не-не, даже не смотри туда!       Как назло, мурашки табуном пробежали от шеи до пят. Я, как дурак, прикусил щёку изнутри и уставился куда-то ей в район шеи и… Вот же ж, блять!       Шея у неё тонкая, из-под воротничка матроски виднеется изящная ключица с маленькой родинкой… Моей щеки чуть касается её выбившийся локон — может, это уже глюки, но аромат её волос щекочет мне ноздри. Тонкий такой, ванильный. Бля, это что, новый шампунь? Или духи? В любом случае, пахнет офигенно и так приятно, что мне, походу, сносит башню.       Я прижимаю затылок к двери и молюсь всем богам разом — лишь бы сейчас не случился полный атас. Меня будто током шибануло: лицо горит, уши пылают, сердце херачит так, что, клянусь, его скоро не только она, но и за дверью услышат. Дышу рвано, как будто после кросса, и от этого только хуже — кажется, весь воздух в кладовке ушёл к чёрту.       И ладно бы только сердце долбилось — хрен бы с ним. Но, сука, тело решило жить отдельной жизнью. Она чуть ближе придвинулась, и всё — я начинаю отчётливо осознавать, что кровь ушла не только в уши и мой ремень как-то уж слишком подозрительно начинает мне мешать. Вот вообще не вовремя. Будто специально решил: «О, момент неловкий? Давай я сделаю его ещё хуже. Ну, чтоб наверняка».       Я сглатываю, пытаюсь не дышать и успокоить весь этот гормональный бардак. Смотрю в стену за её плечом, будто там инструкция «Как не облажаться», а в голове только и делает, что панически носится одна-единственная зашуганная мысль с воплями: «Не сейчас, ну пожалуйста, только не сейчас!!!». Серьёзно, ей стоит сдвинуться ещё на пару сантиметров — и меня можно будет прямо здесь и закопать. Просто стой и не делай херни, Сано!       — Ты из принципа со мной одним воздухом не дышишь?       Её очередная фраза резанула по ушам. Я чуть не поперхнулся собственным дыханием, которое и правда задержал. Хотелось ляпнуть «Да!», а ещё лучше пройти сквозь дверь, и поебать, что та деревянная.       К счастью, боги, видимо, надо мной всё же сжалились, — нужно будет зайти в храм, — Наори отстранилась, сняла швабру с меня, и я, наконец, смог выдохнуть. Сердце всё ещё колотится где-то в горле, а колени ощутимо подрагивают, но самое страшное вроде позади: швабра снята, Наори отстранилась. Можно хоть чуть-чуть прийти в себя.       Я нервно провожу ладонью по затылку, стряхивая с волос пару пылинок, и, украдкой косясь на неё, пытаюсь понять, что у неё на уме. Поняла? Злится? Смеётся с меня? Да что угодно, но только не то, что сейчас замечаю.       На слабом мерцающем свету лампочки её лицо выглядит неожиданно… смущённым. Чёрт возьми, румянец? На её щеках отчётливо розовеет лёгкий румянец. Я моргаю пару раз, уверенный, что это глюки от недостатка кислорода. Но нет — присматриваюсь внимательнее и не верю своим глазам. Наори, которую я привык видеть спокойной, возможно, чуть лукавой, но практически всегда невозмутимой, сейчас явно краснеет. Охренеть… Она что, тоже смущается?!       Меня будто током прошибает: за долю секунды из головы выдувает весь стыд за собственное цирковое представление. Я только и делаю, что таращусь на неё, как придурок, отмечая каждую мелочь. Щёки у неё действительно порозовели — самую малость, еле заметно, но факт. Наори тоже покраснела. Выходит, краснею тут не я один. Выходит, ей тоже неловко? Фак!       От этого открытия у меня внутри всё переворачивается. Сердце, секунду назад бешено молотившее от паники, теперь пропускает удар и падает куда-то в область пяток, а затем пулей влетает обратно в грудь. Боги, да моя кардиограмма сведёт с ума любого врача.       Я старательно прикусываю щёку изнутри, пытаясь держать лицо. А то сейчас, не дай бог, уставлюсь ей прямо в глаза или, чего доброго, улыбаться начну, как болван — с удовольствием же, потому что выглядит она… Бля-я-яха, до чего же она милая с этим лёгким румянцем! Особенно когда старается его скрыть — нервно поправляет рукав и упрямо пытается стереть с лица любые эмоции. Да, знаю-знаю, она за считанные минуты напускает свой привычный уверенный вид. Но, бля-я-я, я ведь видел её другой. Всего пару минут — а она, наконец, перестала быть дикой шипящей лисой, которую ничем не проймёшь. Ведь, если она смущается, значит я ей не безразличен, да? Я ей хоть немного, но нравлюсь? Это типа, у меня есть шанс?       Не успела эта мысль как следует укрепиться в моей чугунной черепушке, как мы вновь вернулись к обсуждению того, ради чего всю эту кашу и начали. Сбило ли это с меня спесь? Да, гормоны немножко попустило. Офигел ли я от её идеи? Да я охуел! Причём в сотой степени!       Вместо того, чтоб официально послать меня нахер и отделаться от назойливых и явно раздражающих её слухов, она предложила притвориться моей девушкой!       Сердце, кажется, в очередной раз за эти пятнадцать минут (хотя по ощущениям мы торчим в этой кладовке целую вечность) сделало кульбит. А ведь казалось, куда уж больше? Оно же и так плясало краковяк минуту назад. Нет, мне точно не помешает заехать в госпиталь и навестить кардиолога, ибо мой «моторчик» барахлит будь здоров. И не только моторчик, со слухом, судя по всему, у меня тоже проблемы, ибо я её не слышу — у меня кровь стучит в ушах! Нет, мой мозг однозначно отказывается в это верить. Она всерьёз хочет, чтобы я стал её… мнимым парнем? Да у кого угодно крыша поедет от такого поворота, а у меня — тем более. Секунду назад я едва в обморок не хлопнулся от её близости, а теперь она сама предлагает разыграть близость на публику.       — Я… э… нет, — поспешно выдавливаю я, судорожно прочищая горло. — То есть, да! В смысле, я не против…       Так, отставить кардиолога. Мне явно нужен логопед и ещё тот чел, что проверяет людей на вменяемость, ибо я сто процентов невменяем! Гениально, Сано. Просто гений, блять. «Не против» — именно такого красноречия от тебя и ждали.        Стараюсь сглотнуть ком в горле. Во рту пересохло, голос предательски дрожит, но остановиться уже невозможно:       — Ты серьёзно предлагаешь притвориться, будто ты мне… ну, взаимностью… ответила?       Щёки горят так, что, кажется, освещают полутёмную кладовку не хуже той самой мигающей лампочки. Твою мать, да я даже спросить нормально не сумел. Звучит так, будто я и правда поверить не могу — справедливо, я не могу.       Наори фыркает тихонько, то ли смеётся надо мной, то ли просто разочарована моей тупостью. Во имя собственной самооценки решаю, что смеётся. Наори между тем делает полшажка ко мне, — и я автоматически выпрямляюсь, прижимаясь лопатками к двери позади. Чёрт, опять рефлекс срабатывает: хочется одновременно и вдохнуть поглубже её ванильный аромат, и ретироваться на безопасное расстояние, пока крышу снова не сорвало. Но отступать некуда, позади дверь, да и… вроде обошлось же, я выжил в первый раз.       — А почему бы и нет? — лукаво ухмыляясь, бросает она, и в свете вновь вспыхнувшей лампочки я вижу, как у неё предвкушающе горят глаза. — Ты же сам предложил спектакль устроить, только по другому сценарию. Как по мне, твой вариант скучноват: в него все поверят и никто не понесёт наказания. Так хоть эффектнее будет. Ну и прибыльнее…       Она пожимает тонкими плечами, наклоняет голову набок, и прядь мягких волос падает ей на лицо. Мне безумно хочется убрать её пальцами и… Стоп! Я встряхиваю головой, отгоняя наваждение, и пытаюсь сконцентрироваться на словах. Эффектнее и прибыльнее, значит. Ну, насчёт эффектности я даже не сомневаюсь — народ охренеет в прямом эфире. Особенно те, кто ставил против. Картина маслом: мы объявляем о том, что встречаемся, девчонки роняют учебники, пацаны давятся от неожиданности. И где-то на фоне лопаются пузыри ставок. Чёрт возьми, звучит сладко. Однако… Прибыльнее… Она и про деньги подумала, значит…       От этой мысли у меня в груди неприятно кольнуло. Но стоило только взглянуть на неё, как от тени обиды не осталось и следа. Это показалось чем-то правильным. Подлинным. Словно именно эта её лукавая, чуть азартная черта была настоящей.       Наори не станет жертвой в чужой игре — нет. Этой девчонке хватило смелости отвесить Такеоми леща и вести «интеллектуальные» беседы с Вакасой. Она скорее перевернёт доску к херам, да ещё и встанет с гордо поднятой головой из-за стола, чем смирится с участью «приза».       Восхищение само собой невольно поселилось внутри меня. Эта её уверенная полуулыбка, цепкий взгляд… Она держится молодцом, а вот я… Я осознаю, что до сих пор судорожно вытираю вспотевшие руки о штанины школьных брюк и время от времени сглатываю, пытаясь размочить пересохшее горло. Вот сейчас бы глоток воды, а лучше валерьянки… Лучше ведро валерьянки! Можно даже по рецепту Вакасы.       — Ладно, — выдыхаю, наконец, я и киваю, стараясь смотреть ей в лицо. И, боги счастья, как же это сложно. — По рукам.       Кажись, после планового забега по врачам и похода в близлежащий храм, в список моих дел можно добавить ещё и визит в Национальную парламентскую библиотеку. Всё же одна из крупнейших библиотек мира. Может, хоть там отыщу пособие для дипломированных даунов «Как вести себя, когда твоя фейковая девушка — девушка твоей мечты».       А с другой стороны, эта дурацкая авантюра сулит очевидные бонусы. Во-первых, мы уделаем всех этих уродов, затеявших ставки на чужие чувства. Я уже представляю их кислые рожи, когда Наори, вся из себя нежная, посмотрит на меня, как на принца на белом коне. Мне уже даже обидно слегка, что я не увижу лица того гадёныша, что больше всех в это вписался, когда он поймёт, что просрал и деньги, и выпендрёж.       А во-вторых… во-вторых, я же смогу быть с ней рядом. Не украдкой, издалека пялиться, а после случая с Такеоми так и было, не придумывать тупые предлоги заговорить, а реально быть рядом. Причём на законных основаниях.       — Тогда найди кого-то не болтливого — в этом фарсе нам понадобится ещё один актёр. А лучше несколько. И это, может, уже будем отсюда выбираться, а?       — А-а-а… Да… В смысле, да! Нет, мне однозначно стоит посетить логопеда.

***

      Вечер — странное время суток. Оно словно общее настроение дня, отливающего в сумрак. Что-то вроде раздела «Перед тем, как закрыть». Послесловие. Пауза между «надо» и «уже неважно». Время, когда дневной хаос остыл, а ночная тишина ещё только набирает силу, и всё, что кричало и торопилось днём, к вечеру замедляется, смолкает, становится почти прозрачным. Словно мысли проходят сквозь фильтр — грубое остаётся за порогом, а в голове оседает только то, что по-настоящему важно и о чём стоит задуматься.       Есть в вечере что-то театральное. Последние лучи солнца — как занавес, медленно опускающийся на сцену, и всё, что не успело сыграть днём, уже не выйдет на подмостки. И от того мысли становятся глубже, чувства — обнажённее, а тишина будто подчёркивает каждую внутреннюю реплику.       Именно поэтому вечером человек склонен говорить сам с собой и, — что самое удивительное, — порой себя даже слушать. Именно в это время мы чаще всего вспоминаем, сомневаемся, прощаем, тоскуем и, как дураки, на что-то надеемся. Рефлексируем, переосмысливаем и обещаем. Обещаем, что станем лучше, непременно сядем на диету, исправим сделанный «косяк» и озвучим так и не сказанное… Но завтра! Сегодня же уже вечер.       Именно вечером приходит понимание: всё можно было сделать не так — иначе. Или что, быть может, что-то не нужно было делать вовсе.       Сидя в подсобке на чуть пошатывающемся стуле, который давно стоило перевернуть вверх ногами и подтянуть болты, я молча тасовала в руках карты, пытаясь осознать всю степень проблемы, в которую по глупости умудрилась встрять. За две недели я умудрилась: раза три поссориться с отцом на тему работы и столько же раз с ним примириться, наврав с три короба и наобещав небылиц; несколько раз продать свою совесть и сплясать макарену на могиле преждевременно «почивших» и заживо закопанных принципов; связаться с отпетыми маргиналами, заключив вполне себе аморальную сделку с одним, а у второго остаться в должниках; устроить четыре истерики — три из которых публично; побывать в кабинете завуча, оглохнув от переполненных моралью воплей физички — вторых по счёту, кстати; стать темой для сплетен номер один и, кто бы мог подумать, вляпаться в нифига не маленькую финансовую авантюру на правах «приза». А ведь если подумать, посмотреть, то половины из этого «послужного» списка можно было избежать… Где-то промолчать, где-то поступить умнее, а где-то просто не встревать. Отключить вредоносные эмоции и просто не вступать в игру с сомнительными вставками, лелея глупую надежду на то, что способен дилера обыграть.       Вот так посидишь, посмотришь на этот послужной список со стороны, и мысль о собственной невменяемости и истерии начнёт появляться чаще. Вот только… устала я. Как же всё-таки жаль, что от этой новости ничего не решится и по мановению волшебной палочки не рассосётся. Придётся всё самой решать и, как нередко любил говорить в компании Вито-сан, своё дерьмо своей собственной рукой и подтирать. Неделя, да?       Быть может, я была слишком старомодна, может, приложилась в детстве головой о какой-нибудь философский талмуд, а может, просто была чересчур чёрствая или, как любила говорить Накаи-сан, деревянная, но клясться в любви — а в случае с Сано это выглядело именно так — спустя неделю поверхностного общения казалось мне чем-то странным и даже слегка абсурдным. Особенно, если учесть, что во всю эту хрень вроде любви с первого взгляда я решительно не верила, считая её слащавой сказочкой для полоумных дур. Я даже отшучивалась перед неугомонной Канари, которая поначалу пыталась меня сосватать, мол, для подобной чуши у меня, к счастью, зрение не то. Да и когда твоя собственная мать запросто бросает семью, волей-неволей начинаешь сомневаться в красивых речах о «я полюбил и без тебя не могу».       Удивительно, наверное, осознавать, что с таким раскладом и взглядами на жизнь в моей биографии числилась глава под названием «был парень». Да-да, как бы шокирующе это не звучало, в контексте моего графика «дом — школа — работа» у меня действительно был бойфренд. Самый настоящий, хоть теперь уже и бывший. Как и всё в моей жизни, он в итоге остался лишь скупой пометкой в графе опыта — причём опыт этот оказался далеко не самый удачный.       Нет, Комуро-кун был хорошим парнем, как бы дико это не звучало в отношении «всегда ужасных козлов-бывших». Милый, скромный, вежливый, чуть стеснительный… Он раз за разом приходил в кафе, где я подрабатывала официанткой на полставки, заказывал практически один и тот же набор блюд — либо сэндвичи с яйцом, либо панкейки — и неизменно оставлял мне глупые записки на бумажных салфетках. Тогда моему неискушённому излишним притворством сердцу этот жест казался киношно трогательным: он вызывал у меня улыбку, какое-то тайное умиление и потаённую радость, что ли? Приятно ведь осознавать, что, несмотря на мою фигуру типичного подросткового «квадрата», которую я в себе люто ненавидела, я всё-таки кому-то нравлюсь — во мне видят «девушку», быть может, даже симпатичную, а не несуразную, лишённую форм девчонку, что всё ещё отчаянно примеряет на себя взрослые роли.       Возможно, именно это киношное ощущение меня и подкупило.       Комуро-кун был хорошим. Однако даже в свои шестнадцать лет я оставалась достаточно смышлёной и всё такой же «деревянной», чтобы понимать: это не любовь. Никаких ответных нежных или трепетных чувств я к нему не испытывала. Тем не менее, здравого смысла во мне оказалось ровно столько же, сколько и безнадёжной глупости, и я всё-таки согласилась быть его девушкой спустя какие-то несчастные две недели «салфеточной переписки». Просто очень хотелось поверить, что, как говорится, аппетит придёт вместе с обедом. Что я обязательно, пусть и не сразу, начну чувствовать к нему эту самую пресловутую любовь — как в книжках или кино. Что всё нормально и надо лишь немного подождать, «притереться»: узнаю Комуро получше, и в душе наступит долгожданная, воспетая поэтами до хрипоты весна. Стоит чуть-чуть приложить усилий и чувство — ну хоть какое-нибудь — проснётся. У меня, как и у всех нормальных девочек, появится романтика, отношения, парень и пресловутая любовь до гроба. Я ведь уже старшеклассница, а это, как известно, «та самая пора». В конце концов, когда ещё влюбляться, неловко целоваться, трепетно держаться за ручки, гулять и делиться глупыми школьными мыслями, если не сейчас? Проще говоря, тогда мной двигало вовсе не сердце, а желание быть нормальной. Жить «как все».       Спустя месяц или полтора я весьма драматично — а в подростковые годы мы все очень трагичны, драматичны и склонны делать из мухи слона — пришла к печальному выводу: похоже, никогда. Пёстрые крылатые насекомые в кишечнике так и не завелись, почки на деревьях не зацвели (да и с чего бы им цвести осенью?), душа при виде Комуро не запела и не пустилась в пляс. Внутри было пусто, по-осеннему грустно и, в общем-то, никак — у моей «любви» в этих отношениях так и не появилось пульса. Она умерла ещё на стадии эмбриона.       Сейчас, с высоты пусть и небольшого житейского опыта, я, кривя губы в усмешке, осознаю, что Комуро-кун просто был «не моим» человеком. Да и времени на весь этот розово-сопливый романтизм у меня тогда не было — впрочем, его нет и сейчас. Но тогда, в шестнадцать, всё казалось чем-то трагичным. До чёртиков странным, разочаровывающим и… неправильным? Девчонки-одноклассницы могли рыдать, что парни их «не любят», или, наоборот, — без умолку щебетать о том, какие их бойфренды душки. А я не чувствовала ничего — жила по старой схеме: после уроков бегом мчалась на работу в кафе, вечером помогала первоклашке грызть гранит науки в виде высокохудожественных аппликаций на тему «осень» или «пластилиновый ёжик и семья», училась правильно варить рис и… Разве что пару раз в неделю, как и положено при наличии парня, выбирались с Комуро погулять, надеясь, что, ну, может быть, сейчас?       Как известно, сбыться суждено далеко не всем надеждам и мечтаньям. По крайней мере, мои в итоге показали мне в этом деле красноречивый фак.       В конечном счёте, я набралась смелости и сама предложила Комуро расстаться. Собрала в кулак остатки воли и честности, закатала рукава и… кое-как объяснила ему сложившуюся незавидную «ситуацию». Поступок, за который я по-прежнему то ли чудовищно горда собой, то ли дико себя ненавижу, ибо иррациональное чувство вины в моменте сжирало меня только так. Ведь, с одной стороны, я прекрасно понимаю, что разбила так старавшемуся мне понравиться и тянувшему эту «телегу» за двоих парню сердце, а с другой — нашла в себе смелость признаться, что всё это едет в никуда.       Но, наверное, это всё же было правильно. В конечном итоге, если посмотреть на ситуацию трезво и не врать — мы просто хотели разного. Он — искренности и чувств. Я — понять, каково это, — быть нормальной. Наши цели просто не совпали. И ирония в том, что сейчас в моей жизни всё снова было точно так же.       В любом случае, сейчас у меня голова была не ностальгией занята. И уж точно не печалью по несостоявшейся первой любви. Меня раздирали вопросы и сомнения. А ещё, если мой метающийся из крайности в крайности мозг не передумает, мне нужно было составить план.       Не то, чтобы я сильно сомневалась в себе как актрисе… Всё же чувства — это поле зыбкое и там особо не напланируешь. К тому же мне не нужно было играть «уже пару», как это часто описывают в любовных романах. Нам-то и делать по факту практически ничего не нужно было — Савада и без того шороху навела, подогрев не хилый такой катализатор. Однако выбравшаяся из карцера совесть медленно, но верно начинала подгрызать… Да и баланс в фарсе удержать нужно было. Стоит хоть немного перегнуть, и всей игре придёт коллапс. Кого притащит этот козёл? Смогут ли эти горе-соучастнички не спалиться и не проболтаться? Какие кэфы? Насколько сидящий за столом умён? Не слишком ли короткий или, наоборот, длинный срок — неделя? — и это лишь малая часть того, что мой излишне «трудолюбивый» мозг крутил по кругу.       — Шури, у тебя такое лицо, будто ты кого-то в карты нагнула, а тебе при этом выигрыш в три миллиона отдавать не хотят, — приподняв вверх аккуратную бровь, задумчиво протянула Риэ, наблюдая за моим быстрым и, судя по всему, напряжённым перебрасыванием карт в руках. С учётом того, что я мозговым штурмом уже минут пятнадцать занимаюсь, вместо того, чтобы, как добропорядочная ученица, за выброшенный на стол учебник по литературе сесть — умозаключение было и впрямь стоящее.       — Случилось чего?       — Да так… — прекратив пересыпать карты из рук в руки, туманно отмахнулась я и поморщилась.       Дура я. Вот как пить дать, дура, а умной прикидываюсь. И ведь сперва во мне бурлила праведная злость — заслуженно и обоснованно кстати, после неё взбрыкнули гордыня и тщеславие, притащив с собой за ручки юношеский максимализм, и вот только сейчас ко всей этой богадельне подтянулся здравый смысл, ловко попав на объедки пиршества. Ему-то, к слову, это дерьмецо после банкета теперь и разгребать, а мне усиленно думать и в противоречиях теряться. Ещё и папина шутливая установка, как назло, в голове маячит: «Если не можешь определить лоха за столом в первые двадцать минут игры — этот лох ты».       — А многословно-то как… — пропела сидящая напротив брюнетка и закатила глаза. Подруга молча упёрла локоть в слегка поцарапанную столешницу и, подперев кулаком подбородок, спокойно осведомилась: — Рёта что-то натворил?       Я лишь хмыкнула.       — Не переживай, твоя, как ты говоришь, зая нервы мне сегодня испортить ещё не успела.       — А я всегда говорила, что он примерный мальчуган, — тут же вступилась за моего дикобраза Риэ, возомнившая себя, по меньшей мере, борцом за права несправедливо ущемлённых младшеньких. — К слову, как, в додзё всё ещё ходит? Не разонравилось?       В моей голове почему-то закралась мысль, что Канари была бы превосходной тётушкой. Ну а что, вкусняшками дикобраза балует — ещё ни разу без них на порог моего дома не явилась, от сестры-тирана защищает, успехами в спорте интересуется. Чем не любимая родственница? А с учётом того, что мой шкет ей ещё и на меня жалуется, когда возможность выпадает — вообще эталон детских мечтаний. Так и хочется воскликнуть «Да забирай!» разводя при этом руками.       — Ходит. Время от времени на различных более талантливых мальчишек жалуется и грозится в следующий раз им накостылять. Короче говоря, жду звонков и жалоб на малого из додзё.       — Ай, не дождёшься, — мигом отмахнулась от меня подруга, — мне это место тренер порекомендовал, когда я к нему с расспросами подлетела, а он мужик классный — хуйни не посоветует! К тому же, ты думаешь он у тебя один такой на весь Сугинами? Уж если ты с ним справляешься, то тренера и подавно справятся, так что расслабляй булки.       Подруга преспокойно махнула на меня рукой и, развернувшись, уставилась на противоположную стену. До начала смены было ещё примерно десять минут, поэтому я расслабилась, смирилась с тем, что литературу так и не открою, и уж было хотела встать и проверить перед выходом макияж — нужно было до смены зайти в кабинет к мадам Кай и уточнить касательно размера сегодняшней поставки, как тут меня весьма красноречиво усадили обратно. Я бы даже сказала, пригвоздили к стулу одной меткой фразой.       — Тебя сегодня встречают?       Стоит отдать Канари должное, звучало это спокойно и так обыденно, словно она произнесла не указ на мою экзекуцию, а «завтра будет дождь». Вот только хрен там! Дождя завтра не будет — мини шторм моей нервной системы будет сегодня и вот непосредственно сейчас. И если кто-то думает, что я драматизирую — он просто не знает Фуджимото Риэ по прозвищу Канари.       Подруга вновь повернула голову ко мне и, оглядев с головы до пят, лениво продолжила.       — Интересно просто, кто сегодня дежурный по подвозу твоей бесценной задницы?       Я едва не застонала, заранее предчувствуя сладострастно-дотошный допрос. Причём игры в «доброго и злого полицейского» не будет — это не её стиль, да и времени на такие церемонии нет. Риэ предпочитает методично, со вкусом и без спешки ковырять мои мозги барной ложечкой.       Вообще, откровенно говоря, Риэ была права — встречать Сано после работы меня всё же будет. Просто из-за того, что светить на крыше в компании сообщников я считала нецелесообразным, причём, как минимум по двум причинам: конспирация и мне на автобус нужно было не опоздать, мы с Сано условились на том, что встретимся после работы. Я всё равно на час раньше сегодня заканчиваю, так что, если он меня подбросит, у нас будет более чем достаточно времени на то, чтобы условиться о дальнейших действиях и обсудить нюансы. Вот только…       — Слушай, а у тебя талант — совмещать издевательство с заботой, — наиграно буркнула я, откидываясь спиной на стену и готовясь к… да к чему угодно в принципе. Зная подругу, мне сейчас устроят полную депиляцию нервов, так что упираться бессмысленно.       — Ох, спасибо, я стараюсь, — приторно сладко промурлыкали мне, и у меня мгновенно рухнуло настроение — будто в Марианскую впадину провалилось, хотя, замечу, особо радужным оно и до этого не было.       — Напоминаю просто на всякий случай: я не участница твоего брачного рынка.       — А я и не об этом! — с ощутимой долей яда констатировала брюнетка и мне стало как-то неудобно и неуютно. — Я, между прочим, за тебя волнуюсь.       Я вновь взялась за карты в попытке утихомирить ёрзающую в жопе чуйку. Интересно, если я буду излучать непробиваемое спокойствие и пофигизм, она быстрее утихомирится или наоборот, раззадорится? Всё же отчитывать меня за один косяк по десять раз — это не её стиль, а сватать… сватать меня бессмысленно.       — Риэ… — устало начала я и была послана с этим «началом» по определённому небезызвестному адресу.       — Да-да, это я уже слышала: «удобно», «ничего такого» и прочая белиберда, — от меня вновь отмахнулись, как от назойливо жужжащей мухи. — Не поверишь, я в это даже попервах верила, но сейчас… Серьёзно, ты даже не представляешь, насколько странно это выглядит со стороны с учётом тебя. Ты, которая даже на кофе от кого угодно, за исключением разве что Судзуки-куна, смотришь как на попытку подкупа, внезапно позволяешь какому-то типу дежурно подбрасывать себя до дома. И всё бы ничего, но с учётом того, какие выбрыки ты, оказывается, способна выкидывать — я теперь за тебя волнуюсь!       — Теперь? — лениво вскинув вверх левую бровь, уточнила я у зеленоглазой бестии и получила вполне заслуженное:       — Да, теперь! Просто раньше я думала, что у тебя с компасом всё в норме и ты к хуй пойми кому на байки не прыгаешь. Да что там, я уже почти начала подозревать, что этот загадочный тип заменил меня в твоей жизни, — хотя бы потому, что видит тебя чаще, чем я. Но теперь, знаешь… мне уже не до ревности. Теперь я просто хочу знать, куда мне бежать, если ты вляпаешься.       — Канари…       — Это он? — на максимально серьёзных щах перебила меня брюнетка, и уж было растрогавшаяся от заботы я приподняла вверх куда менее прокрашенную бровь.       — «Он» — это кто?       — Вот только дуру из себя не строй. Байкер с габаритами шкафа-купе.       Выражение на моей физиономии нужно было видеть. Сначала оно вытянулось, а потом стало напоминать уставший от жизни и тупости окружающих покер фейс.       — Сейчас обижусь, — с непроницаемой рожей выдала я и уставилась прямо в зелёные глаза сидящей напротив особы. Нет, я, конечно, всё понимаю, на вкус и цвет все фломастеры разные, но обвинить меня в романтических связях с, как она сама же и выразилась, якудзой?! Это ж какого низкого она обо мне мнении? И что обиднее всего — почему все мои «водители» вызывают у окружающих одинаково кислую мину? Андо-сан при виде Сано каждый раз недовольно морщится, Канари от одной только мысли об Араши-сане едва ли не инфаркт миокарда ловит… Неужели у меня настолько паршивый вкус? Обидно, знаете ли, до слёз. Захотелось хоть сейчас пойти в католический храм и принести обет безбрачия. У них вроде такое практикуется. А может и нет — кто их разберёт? Это у нас синтоистские и буддистские боги к священнослужителям неприхотливы — им что есть целибат, что нет — одинаково пофиг.       — То есть, это не он?       — Сейчас точно обижусь! — нахохлилась я, и пофиг, что перьев не имею.       — Не дуйся. Просто я переживаю. У тебя же даже на учебники реакция живее, чем на парней, — очень выразительно глядя на валяющийся на столе учебник по японской литературе, произнесла девушка. — А тут вдруг тебя кто-то забирает, причём стабильно… Причём ты не против, молчишь, как рыба, и прыгаешь при этом к зекам в руки.       — Я же уже говорила, что была в состоянии аффекта.       — Аффекта-фиффекта, — передразнила меня Канари, качая головой и закатывая глаза, — Мне пофиг! Я должна знать, кому мне потом морду бить, если ты вляпаешься. А то мало ли — сегодня подвозит, завтра чувства, а послезавтра ты приходишь со словами «он мне сердце разбил». И заметь, это я ещё самый благоприятный вариант описала — без ментовки и всего уголовно наказуемого!       — О-о-о да-а, ты ещё та любительница фейс начистить… Акаши по сей день с пластырем на переносице ходит.       — Ой, как мило, — наиграно протянула подруга и тут же фыркнула, уподобляясь недовольной кошке. — Если этот козёл думал, что за тебя некому постоять, то он очень сильно ошибся. Я в зал не только ради тонкой талии хожу, между прочим. Тебе бы, к слову, тоже спортом заняться не помешало бы — классная штука.       — Спасибо, но я пас. Мне моего ежедневного марафона по Токио за глаза хватает! — я махнула рукой над головой, наглядно показывая, как глубоко я в своих делах потонула. — К тому же мне и без того сегодня ящики на горбу таскать — натренируюсь.       И да, говоря это, я не лукавила — ящики и впрямь пришлось таскать. Четверг — поставка — всё как всегда: сперва у тебя отваливаются руки, потом ноги, а под конец смены ещё и скулы саднят. Ведь улыбка за стойкой — это такая же форма, как атласная блузка, фартук или бейдж. Только со временем от неё болят не плечи, а скула и психика.       Рабочий вечер — это спектакль. Только не в классическом понимании, где ты играешь одну роль с отточенным текстом, а в том, где каждая смена — импровизация. Роль выбираешь по гостю, голос — по его тону, улыбку — по содержанию кошелька. Где-то ты тихая и застенчивая, где-то — задорная и в бойкой манере шлёпаешь гостя по руке за пошлый тост. Где-то у тебя разговор о политике, а где-то «ух ты, у нас с вами совпали знаки зодиака — как романтично, да?».       К семи вечера ты уже морально разлагаешься, причём не столько от количества гостей, сколько от льющегося непрерывной патокой «миленькая, а ты откуда такая?», «ух ты, ты студентка? А давай я…» и «ты сегодня особенно хороша». К восьми ноют плечи, болят ладони, а в подушечки стоп впиваются миллиарды тоненьких игл, но ты всё равно тащишь один пятнадцатикилограммовый ящик со спиртным за другим, попутно матеря нового шофёра за то, что вместо того, чтобы помочь всё это затащить, он просто стоит и курит с видом знатока.       Гости лощёные и не очень, ароматы парфюма и перегара. Улыбки, касания, фальшивый смех. Кто-то говорит, что у меня «очень выразительные глаза», кто-то предлагает «всего один глоточек». И всё это — вперемешку с вязким гулом голосов, оседающим на коже. Звоном бутылок, скрипом льда в шейкере, лязгом кассового ящика и звонким, но фальшивым смехом.       — Всё! Перекур! — громко объявила брюнетка, вваливаясь вместе со мной в подсобку. В отличие от меня, работающей до девяти вечера, Канари тут ещё три часа кукушкой куковать и сказочную прелестницу изображать. Зато у неё ставка больше. Причём не только из-за возраста — ночные смены по закону оплачивались чуть больше.       — Тебе в зале дыма мало? — сыронизировала я, прекрасно зная, что подруга не курит. Не то, чтобы Канари была ярой сторонницей ЗОЖ — выпить она любила. Да и студенческие вечеринки не пропускала… не единожды задавая на этих «светских раутах» тон. Но вот курение на дух не переносила, несмотря на его бешеную популярность.       — Ха-ха, очень смешно. — саркастично ответила подруга и продолжила: — Серьёзно, если я не подышу свежим воздухом — сознание потеряю прямо тут. Там же учадеть можно!       Ну, тут я с ней была полностью согласна. Когда у тебя каждый второй клиент дымит как сраный паровоз, ты хочешь не хочешь, а пассивным курильщиком станешь. Опять-таки мигрени, красота — просто таки живи и радуйся. Вот только что-то было тут не так… Вездесущая чуйка так и заёрзала где-то в заднице.       Что именно было «не так», я благополучно узнала по прошествию не более чем двух минут, когда, дождавшись, пока я переоденусь из рабочей рубашки в родную чёрную матроску, хитрожопая студентка вышла из служебной двери вместе со мной. И нет, она не осталась в тёмном грязненьком проулке «подышать», что вы? Она пошла следом.       — А я то всё думала, с каких это пор тебя так сильно табачный дым душит, — мрачно протянула я, выходя к краю проулка и мысленно отмечая то, что бодро вышагивающая рядом хитрожопая зараза остановилась. — Оказалось, ты просто решила включить режим тайного агента ФБР. Признаться честно, в этой роли ты явно переигрываешь.       — Ты же не против, если я скажу: «а он ничего»?              — Против. Очень даже, — мрачно огрызнулась я, прекрасно отдавая себе отчёт в том, что будет дальше. А ведь зрителем этого театрального представления я быть не хотела… И нет, претендовать на Сано, к моему сожалению, Канари не собиралась — желторотики, по её словам, были не в её вкусе. А вот вынести мне мозг и устроить казнь моим нервам — это за милую душу и всегда пожалуйста.              — Поздно! Он правда ничего… — довольно хмыкнула Риэ, беззастенчиво разглядывая стоящего вдали и облачённого в кожанку парня. И как ему не жарко, сегодня, между прочим, уже не май.              Риэ же волновали вопросы куда более тривиальные, поэтому, подхватив меня под локоток, она без лишних церемоний потащила в сторону мотоцикла, возле которого нас, собственно, и ждал Сано. Точнее, ждал парень меня, потому как при виде нашей чудной парочки он торопливо убрал телефон в карман джинс и сначала уставился на мою мрачную персону — я-то надеялась просто тихо-мирно с работы свалить, — а уже после, спустя пару секунд, перевёл удивлённый и малость недоумевающий взгляд на сопровождающую меня заразу.              — Приве-е-ет! — бодро протянула зараза, шагнув вперёд, прежде чем я успела рот открыть. И даже не для того, чтобы кого-то представить. — А ты, должно быть, тот самый герой, который каждый вечер дежурит у входа и увозит нашу Наори в закат?              На этой фразе уже было открывшая рот, я благополучно подавилась вставшим поперёк горла воздухом. В закат?! Нашу?! Серьёзно?! Спасибо, конечно, что она назвала его героем, а не, скажем, «просто подвозящим без всякого» или «таксистом на минималках», но на этом моё спасибо закончилось.              Сано же тем временем застыл, кажется, пытаясь понять, шутит она или нет.              — Э-э-э… Наверное, я, — отозвался он, неловко улыбаясь и потирая шею. — Меня Сано… Шиничиро Сано зовут.              — Риэ, — протянув свободную от удержания меня за локоть руку, отозвалась подруга и тут же продолжила. — Можно просто Канари. Я — подруга, коллега, а так же совесть вот этой мрачной… — взгляд на недовольную меня, — пускай будет барышни, — беззастенчиво заявила она и с самым хитрым видом сжала мой уже было дёрнувшийся локоть чуть сильнее. Я только зубами заскрипела. Совесть, как же! Сейчас эта «совесть» мне всю кровь выпьет и не подавится даже.              Сано вежливо, но всё так же криво улыбнулся «совести» в ответ и аккуратно пожал протянутую ему ручку.              — Риэ или Канари? — удивлённо переспросил брюнет и, метнув быстрый взгляд на меня, — я, к слову, была мрачнее ночного неба и активно продумывала план по утоплению псевдоподруги в близлежащей луже, благо дождь час назад был, — задал уже привычный для меня уточняющий вопрос: — А как же фамилия, Риэ-сан?              — Ой, я, знаешь ли, так не люблю все эти формальности и бессмысленные пережитки прошлого… — беззаботно отмахнулась эта… нет, кошкой её назвать сейчас язык не повернётся — лиса. А ещё лучше — зараза. — Зови меня просто Канари. Приятно познакомится, Сано-кун.              — Мне тоже очень приятно, — обворожительно улыбаясь, кивнул в ответ парень. — Я о вас… эээ… слышал.              — Слышал? — удивлённо округлила глаза подруга и перевела взгляд на меня. Я же, не будь дурой, сжала челюсти и милейше ей улыбнулась, выказывая одной этой улыбкой всё, что я о ней в эту минуту думаю. А думала я очень много.              Риэ мою многословность и красноречивость оценила, кивнула и, как и любая уважающая себя подруга, решила продолжить капать на мозги со всей присущей ей любовью.              — Надеюсь, только хорошее!              — Угу, не сомневайся… — всё же буркнула я, прекрасно осознавая, что вспоминал её за глаза Акаши далеко не добрым словом. Скорее качественным, крепким, отборным и непечатным.              — В любом случае, это уже не важно, — деловито заявила всё так же держащая меня под локоть мёртвой хваткой самопровозглашённая совесть. — К слову, Сано-кун, ты не против, если я проверю одну ма-а-аленькую, но очень интересующую меня теорию? Просто ты так стоишь… У тебя Асцендент не во Льве, случайно?              Сано застыл и озадаченно заморгал, будто Риэ попросила его решить уравнение по квантовой физике на китайском. Разумеется, такого поворота он предвидеть не мог. Я же, не держи меня эта гадюка под руку, прям посреди улицы села бы в лужу и завыла белугой. Да я даже в самом буйном сне представить не могла, что эта сумасбродка выкинет такое!              — …В… чём? — осторожно уточнил черноглазый с выражением лица «помогите, мне, кажется, пытаются продать БАДы».              — Во Льве, — услужливо повторила Канари и, воспользовавшись моим временным параличом от искреннего охуевания, продолжила лепетать и превращать ситуацию в откровенный фарс. — Ну, в натальной карте. Мне почему-то кажется, что у тебя там что-то огненное. Можешь даже не говорить, если не Лев или Стрелец — я всё равно не поверю. И Луна у тебя тоже явно с огоньком. М-м-м… Овен?              — Л-луна? — продолжил откровенно не въезжать в бред этой городской сумасшедшей Сано и перевёл растерянный взгляд на меня.              — Ка-на-ри… — прошипела я, по слогам выговаривая её имя и медленно поворачивая голову. Кажется, у меня даже шея хрустнула от напряжения. Я вперила в подругу взгляд, способный плавить сталь, а ей хоть бы хны — бесит дальше.              — Что?! — искренне удивилась брюнетка, вытаращив на меня честные глаза. — Я просто вежливо знакомлюсь. Вот скажи, разве это не вежливо — спросить у потенциального водителя своей лучшей подруги, какой у него знак зодиака, есть ли склонность к изменам и когда у него Сатурн пойдёт по пятому дому? Это просто техника безопасности. В конце концов, не могу же я отпустить тебя к парню, не проверив его натальную карту. Вдруг у него Венера в Близнецах, а это, на минуточку, серьёзно — они потенциальные изменники!              Я едва повторно в близлежащую лужу не села. У Сано же от такого заявления, кажется, предательски покраснели уши. У меня, подозреваю, тоже. Я то ли пискнула, то ли хрюкнула — даже не разберу.              — Я вообще-то Ле… — начал уж было косо оправдываться парень, но договорить не успел — я взвизгнула.              — Канари! — словно спичка вспыхнула я и резко выдернула свой многострадальный локоть из её цепкой хватки. Подруга даже пошатнулась, не ожидав такого сопротивления.              — Эй, я ведь только спросить хоте… — начала было оправдываться брюнетка, недовольно надувая губы, но я и тут сработала на опережение.              — Никаких «только», — отрезала я, не собираясь давать ей и дальше развивать свою астрологическую ахинею — и без того цирк тут устроила. По этому, воспользовавшись её секундной заминкой, поспешила елейным голосом напомнить: — Ты ещё не надышалась? «Перекур» кончился — дверь бара там!              Каюсь, к концу фразы елейничать я перестала. Подозреваю, в конце это и вовсе походило на приказ генерала.              — Ладно-ладно, ухожу, — демонстративно закатывая глаза и поднимая вверх руки, примирительно произнесла подруга, нагло и самодовольно при этом улыбаясь. — Рада была познакомиться, Сано. Надеюсь, ещё увидимся! — пропела она, а затем, хитро прищурившись, схватила меня за плечи, словно кошка впиваясь ноготками в ткань: — Товар хрупкий, так что береги нашу девочку, ладно?              От её сладкого тона над ухом у меня противно глаз задёргался и, кажись, уши кипятком обдало, а вот Сано собрался — мигом выпрямился по струнке.        — Конечно, — отрапортовал он серьёзно, явно не зная, куда девать взгляд — то ли на взбешённую этой вопиющей выходкой меня смотреть, то ли на улыбающуюся змеюку.        — Вот и чудненько, — довольно хмыкнула Канари. — Весёлой вам поездочки! Я. Тебя. Убью. Зараза!       Дождавшись, пока псевдоподруга махнёт рукой напоследок и скроется во тьме проулка, я обречённо вздохнула и вымученно потёрла переносицу. Было до ужаса стыдно и неловко. Шея и уши пылали, на щеках вспыхивал жар, а в висках гулко стучала кровь. Такого позора я не испытывала уже очень и очень давно. А ещё голова болела. И да, я понятия не имела, как после выходки этой припадочной Сано в глаза смотреть. Хотелось сквозь землю провалится. Или разразиться истерическим смехом и уехать в психоневрологический диспансер. Да его друзья-маргиналы себя приличней этой поехавшей вели.       — И-извини… — всё так же стоя лицом к проулку, в котором скрылась эта провокаторша хренова, тихо просипела я, не оборачиваясь. Боги, как же мне было неловко… Вот почему бреда наговорила она, а стыдно теперь мне?              — А она забавная, — к моему удивлению спокойно отозвался Сано. — Поехали?              — Угу, — согласилась я, пытаясь улыбнуться после всего этого спектакля. Спойлер: выходило это из рук вон криво.              Мне протянули висящий на руле шлем, и я по обыкновению начала возиться с положением «рабочего» высокого хвоста и застёжкой, пока парень без проблем оседлал своего железного коня. Устроившись позади и чуть поёрзав по обычаю, я уж было потянулась его за пояс обхватить, как в системе координат произошёл сбой, и я зависла. Просто раньше я это делала уже практически на автомате — особо не задумываясь, так как с поручнями у меня отношения не сложились. Я даже совесть поднатаскать успела, чтоб не грызла. Но сейчас, после выходки Риэ, у меня уши горели. «Береги нашу девочку» — да чтоб тебя Тошины блохи покусали!        Чёртова Канари!              Пока я мысленно обдумывала, какую мне следует устроить над студенткой расправу, мы выехали из моей улочки и влились в вечно спешащий куда-то город, который не собирался ложиться спать. В Токио девять вечера — это не ночь. Это просто поздний вечер в кислотно-яркой обёртке. Свет неоновых вывесок, шум голосов, рёв моторов и звон велосипедных звонков. У Токио в это время есть особая магия — он всё ещё кипит, как чайник на последнем издыхании, но уже отпустил хватку. Ты в гуще событий, но будто наблюдаешь за ними со стороны. Усталый, но бодрствующий. Загнанный, но по-своему красивый. Если, конечно, у тебя не мигрень.              Когда Сано свернул в сторону пирсов, я, признаться честно, удивилась. Мне почему-то казалось, что он поедет сразу в мой район, но я не возразила. Просто обняла его чуть крепче на очередном перекрёстке, пока мы не затормозили у набережной — той её части, что ещё не успели полностью облагородить для туристов. Никаких тебе вагончиков со сладостями, клумб, толпы, только слегка облезлый парапет, пахнущая солью и йодом вода, чёрное шуршащее море и сияющий Радужный мост вдали. Высокие белые опоры, сияющие в подсветке, а между ними тонкими нитями сверкают огни всех цветов, отражающиеся в воде и растекающиеся по ней цветными дорожками. Кажется, я не выбиралась сюда почти что вечность, всё время бегая куда-то из пункта «А». А ведь когда-то я обожала море — солёный ветер, простор, ощущение покоя у воды. Кажется, крайний раз к заливу я выбиралась года два назад, а на пляже так и вовсе не была уже лет пять. Наверно, поэтому после пьянки с Канари меня безудержно потянуло в воду.              Я тихо фыркнула себе под нос. Вот оно, запредельное романтичное клише: вечер, огни, мост, море… Будь я среднестатистической девицей на свидании, наверно, у меня сейчас бабочки в животе порхали бы от всего этого антуража. Но на деле — никаких бабочек, одни тараканы, да и те злые. А всё по тому, что у меня дико болят ноги. Всё же, как не крути, в мире существует обувь, в которой можно ходить, и обувь, в которой можно красиво сидеть. А я, как дура, два этих вида между собой перепутала. Ещё и на шестидесятипроцентную скидку повелась… В общем, ходи да и мучься. Причём, желательно молча, ибо «красота требует жертв» ну и всё такое прочее.              — Всё в порядке?              — Угу… — безропотно соврала я, опираясь локтями на прохладный шершавый парапет набережной и пытаясь незаметно перевести вес на носки, давая истерзанным пяткам краткую передышку. Серьёзно, ноги гудели так, словно я провела на каблуках не пять часов, а как минимум пять суток. Хоть я и старалась их разносить, мучаясь с ними уже не один месяц, толку мало — они всё равно безбожно нет-нет, да натирают ноги, разве что чуть меньше, чем в первые дни. Так и хочется снять их и выкинуть в тёмное море. Но, увы, вставать босиком на холодный бетон в ночном Токио — удовольствие сомнительное.              — Не передумал? — заметив, что справа от меня появилась пара сцепленных в замок рук, задала я куда более важный вопрос. По правде говоря, затея всё же была дурацкой — словно взята из сюжета какого-то дешёвого ситкома, и да, у нас всё ещё было время передумать. Однако я спрашивала скорее из корысти, ища повод усыпить не вовремя проснувшуюся совесть. — Ещё не поздно сдать назад.       — Не, не передумал, — твёрдо ответил парень, качнув головой. — Хотя вру я так себе, честно говоря…       Я улыбнулась, припоминая в голове, как впервые увидела Сано стоящим под дверьми бара и натужно пытающимся объяснить мне «причину остановки». Человек, что в самом деле не умеет врать… Навряд ли такое в мире существует, но он действительно похож на исключение из правил. Открытый, милый, честный… Он вроде как «хулиган», а ощущение, будто его мир не тронула грязь.              — Не думаю, что это плохо… — глядя на то, как в чёрной воде залива отражаются огни моста, задумчиво произнесла я. — Быть может, это наивно, но в мире, где все поголовно носят маски, а ложь стала обыденностью, быть искренним — почти что подвиг. Так что, думаю, твоя честность — это скорее плюс.              Справа от меня послышался ироничный смешок.              — В этом плане ты с Вакасой и Такеоми точно бы нашла общий язык… Они мне это частенько говорят. В особенности Вака, — криво улыбаясь, протянул парень, и я, не удержавшись, показательно закатила глаза.              — Не думаю. Меня, конечно, привлекает ум, но уж точно не… — я на мгновение задумалась, подбирая характеристику. Назвать белобрысого котяру «Чеширом» или непосредственно «котярой» было как-то не правильно, что ли? Всё же Сано — это мне не Канари. А обозвать подхалимом за глаза? Он всё же его друг… — …хитровыкрученость, — наконец подобрала я более или менее приемлемое слово. — Змеи-искусители в человеческом лице меня как-то мало интересуют — пешкой в чужих руках быть не люблю. Хотя играть с ними интересно…              — Да уж, это я заметил… — вновь хмыкнув и отчего-то потупив взгляд в пол, произнёс парень, припоминая явно что-то эдакое, ибо промелькнувшая на его губах усмешка от моего взора не укрылась. Даже интересно стало, что он уже себе в голове напридумывал. Хотя, он же парень… Навряд ли я действительно хочу это знать.              К слову, профиль у него красивый. Лунный свет не пробивался сквозь городской световой купол, зато фонари чётко вычерчивали резкую линию скулы и ровный контур носа. Тёмные, извечно уложенные в хохолок волосы чуть блестели от влажного вечернего воздуха, вызывая иррациональное и так бесящее Рёту желание их растрепать, а волевой, слегка приподнятый подбородок придавал мужественности. Нет, безусловно, его дружбан подхалимный был красив и наверняка имел гордый статус отпетого сердцееда, но, как по мне, был уж чересчур феминен, а вот Сано…              Я отдёрнула себя от беззастенчивого разглядывания собеседника и подпёрла рукой подбородок. В голове отмечая, что мыслительный процесс скатился куда-то не туда. В жизни и так дофига беспорядка, а если меня на нервной почве от выходки Канари — да чтоб она на той смене объикалась, — ещё и расквасит — вообще будет пиши пропало.              — Тебе не придётся врать — я под тебя подстроюсь, — чуть прокряхтевшись не столько для важности, сколько ради того, чтобы собрать мысли в кучку, произнесла я. — Тебе просто нужно быть собой, а об остальном не беспокойся. В конце концов, это ведь мне выпала роль изображать без ума влюблённую, так что весь спектакль на мне.              — Знаешь, обычно, когда кто-то говорит «просто будь собой», всё сразу идёт наперекосяк.              — Это в глупых фильмах так, — отмахнулась я, пожимая плечами и наблюдая за покачивающимися в воде бликами от фонаря. — В жизни всё куда проще.              — Ага, — Сано, судя по тону покосился, на меня с неприкрытой иронией, — именно поэтому мы с тобой стоим ночью у залива и обсуждаем, как бы нам половчее облапошить полшколы. Очень просто, да.              Я закусила губу, признавая, что звучит всё действительно не так уж просто. Но отступать было поздно — мы ведь вроде как с этим определились.              — Ну, тогда считай, что мы продолжили нашу игру в пикап и у тебя появилась ещё одна блестящая возможность потренироваться на мне, — разводя руками и сжимая губы в тонкую полоску, признала свою капитуляцию я. — Твоя ведь первая фраза в гараже звучала как-то так?              — Кстати, я ведь в прошлый раз выиграл. — внезапно вспомнил парень и с азартом уставился на меня. — И какой приз мне тогда полагается, леди?              Я очень медленно повернула голову и в недоумении уставилась на этого ошалевшего. Подозреваю, в тот момент я чем-то офигевшую до глубины души сову напоминала. Даже моргнула пару раз для пущей убедительности.              — Сударь, а вы никакие факты того дня не попутали? Во-первых, у нас была ничья. Во-вторых, приз в нашем пари не оговаривался. Ну, а в-третьих, если уж на то и пошло, то ваш приз, дорогой мой, — бесценный опыт, — я выразительно уставилась на парня. Поистине Сановская наглость… Она у них в роду, похоже, генетически передаётся, ибо подобный финт ушами у меня в квартире однажды младшенький предпринимал, пытаясь развести меня на дораяки. К своему стыду, должна признать, что там, под натиском малого, я всё-таки сдалась.              — Ла-а-адно, — отталкиваясь от перил и сдавая задом, заговорчески протянул парень, отчего-то довольно улыбаясь. — Значит, попытаю удачу завтра.              — Да хоть сто порций, — бездумно отмахнулась я, не имея и малейшего желания поддаваться воле идущего задом наперёд собеседника и куда-либо шагать. Мне, по мною лично поставленному диагнозу, вообще шагать было противопоказано, ибо подушечки стоп просто-напросто изнывали, напоминая, что данное положение костей противоестественно и они со своей функцией природных амортизаторов не справлялись ещё, по меньшей мере, час назад.              — И всё же, какой приз, если я выиграю?              — Сано, — устало вздыхая, протянула я. Право слово, я не могла понять, с какой такой радости ему так прикипело в этом дурацком пари выиграть, — тебе денежного эквивалента в размере пятидесяти процентов мало?              — Пятидесяти? — судя по голосу, перестав довольно лыбиться, удивлённо переспросил парень. Пришлось пояснять.              — Ну да, пятидесяти. Если всё выгорит, а оно должно выгореть, ты заберёшь себе половину, я — процентов тридцать пять, Акаши со своими дружками — пятнадцать. Всё честно.              — Как-то… не очень-то и честно, если учесть, что всё придумала ты.              — Да брось, вопреки сложившемуся у Акаши мнению, я меркантильная, но не жадная — мне чужого не надо. К тому же из нас двоих жертва — ты, а я так… всего лишь приз-однодневка. Так что тридцати пяти процентов для моей маленькой мести прогнившему школьному обществу более чем достаточно.              Я растянула губы в кривой усмешке и вновь взглянула на воду. Всё же, что бы там не говорили про клише и банальщину, а залив и впрямь был потрясающий. Мерцание огней в воде, разноцветные блики, умиротворяющий шум волн о гравий. Всё это завораживало и успокаивало настолько, что я даже невольно улыбнулась, ловя себя на мысли, что, быть может, Канари не так уж неправа — выпросить у мадам Кай махонький отпуск всё же стоит. К примеру, на каникулах взять…              — Го вниз? — внезапно раздалось близ меня. Нарушив умиротворённую идиллию, Сано, не дождавшись какого-либо ответа, одним ловким движением перемахнул через ограждение. Мягкий хруст гравия раздался мгновением позже, свидетельствуя о том, что это чудо хохлатое благополучно приземлилось на берег, усыпанный галькой.              Я только закатила глаза, нехотя отлипая от перил парапета. Конечно, зачем искать лестницу, если можно эффектно сигануть с…полутораметровой? двухметровой? высоты вниз? В конце концов, это же Сано — неисправимый любитель эффектных жестов, пусть и не всегда уместных.              — Ну и зачем? — чуть повысив голос и приподняв вверх бровь, не скрывая скепсиса, спросила я у темноты. Стоящий внизу обалдуй развёл руками и выдал:              — Ну а чего по пустой набережной ходить? К тому же отсюда лучше вид.              Пришлось глубоко вздыхать и демонстративно проходить ещё пару-тройку метров вправо, дабы цивилизованно спуститься вниз по лестнице. Нет, я, конечно, в детстве по деревьям как обезьянка лазила, но сигать через перила в юбке и на каблуках… К слову о них. Остановившись у первой же ступеньки, я ухватилась за холодные перила и, чуть поморщившись, скинула с себя туфли. Сано уже ждал у подножия лестницы, сунув руки в карманы джинс и перекатываясь на пятках. Завидев меня, это чудо с драматическим поклоном протянуло руку, будто придворный кавалер:       — Леди, разрешите вас сопроводить.              Я вскинула бровь и, ухмыльнувшись, вместо руки вложила ему в ладонь свои туфли.       — Благодарю, сударь, — пропела я сладко. — Будьте столь любезны это подержать.              Сано растерянно хлопнул глазами, сжимая вручённые ему лодочки и наблюдая за тем, как я преспокойненько ступаю босиком по лестнице вниз, напрочь игнорируя его напускную галантность. Похоже, он такого не ожидал, и мне пришлось прикусить щёку изнутри, чтобы не хихикнуть.              — Вообще-то тут руку надо было дать, а не обувь.              — Ага, а потом ещё и сердце в придачу, — спрыгивая с крайней ступеньки на берег, фыркнула я. Галька под босыми ногами оказалась неприятно прохладной и мокрой, зато шагать стало куда легче и приятнее.              — Не, ну а чё, неплохой приз — «Сердце прекрасной леди» и всё такое. Хотя от сердца вышедшей на морской берег Афродиты я, знаешь ли, тоже б не отказался, — Сано улыбнулся во все тридцать два и картинно вскинул руки, будто актёр в дешёвой драме.              — С твоим пафосом только в школьном театре играть.              — Так плохо? — добродушно хмыкая, уточнил парень, лениво следуя за мной.              — Терпимо. Но, боюсь, придётся тебе довольствоваться исключительно обувью… — задумчиво протянула я, аккуратно ступая по крупной гальке и время от времени пошатываясь.              — Это ещё почему?              — Ох, ну как тебе сказать… Только глубокое чувство может толкнуть меня под венец, так что… быть мне старой девой.              — Звучит как-то уж сильно категорично… — не смог не заметить Сано, а затем, чуть склонив голову, лукаво полюбопытствовал: — Не веришь в любовь?              — Не-а, — отчего-то абсолютно легко призналась я и пожала плечами, подходя к самой воде. Последняя, к слову, оказалась довольно бодрящая. — Эта красивая сказка не для меня.              — Но ведь она существует, — упёрся парень, и мне почему-то стало смешно. Я даже чуть хихикнула. Нет, я не смеялась над Сано… Просто его взгляд на жизнь и то, что он вроде как раздолбай и хулиган, у которого за плечами два десятка отказов, размышляет так светло и… в какой-то степени невинно, казалось мне забавным. Прям таки прожжённый оптимист.              — И чем докажешь?              — Ну, согласись, нельзя написать тонну стихов и песен о том, чего не существует.              — Пфф. Написать что угодно можно. Точно так же, как и сказать. И поверь мне, слова далеко не всегда отражают реальность. Они скорее пустой звук. Так что да, бумага стерпит любую чушь, — закладывая руки за спину и разворачиваясь к парню на пятках, парировала я и посмеялась.              — Оке-е-ей, — протянул мой собеседник, недовольно качая головой и принимая мои доводы, — но ты ведь признаёшь, что люди что-то чувствуют?              — Гормоны. Чувства — это всего лишь гор-мо-ны. И они проходят. Мы называем их любовью просто для того, чтобы обмануть самих себя. В противном случае жить становится скучно.              — Пессимистка, — обвинительно выдал мне Сано, бесцеремонно шлёпнувшись на каменный холмик и с деланной аккуратность водрузив рядышком с собой мою трижды проклятую обувь. Он даже острые носочки поставил вровень, с невиданной бережностью сдвинув левую туфлю.              — Уставшая реалистка, — поправила я с видом победителя. — И вообще, раз уж на то пошло, то в пессимизме куча плюсов.              — И каких же?              — Ну, ты либо всегда прав, либо приятно удивлён. Как по мне, оба варианта стоящие.              Почему-то, стоя на этом отнюдь не песчаном берегу и глядя на такую неестественную внимательность парня к моей обуви, в голове возникла ребяческая — нет, даже глупая мысль:        А что, если взять и растрепать?

***

      Карт-бланш. Такое себе словечко с налётом аристократизма… Будто я не девчонка, у которой в кошельке завалялось мелочи на три поездки в метро, а какая-нибудь высокородная ухоженная светская львица.              Однако, как бы там ни было, но факт остаётся фактом: вчера я в лучших традициях самоубийц вручила Сано этот белый лист, отчего-то решив, что ничего страшного не случится. Ну-ну… Этот идиот не просто взял ручку — он достал маркер и начал рисовать там комиксы, восприняв это не как красивую фигуру речи, а как инструкцию к действию. И воображение у него оказалось богаче, чем у всей нашей драмкружковской самодеятельности.              Получив полную свободу действий в отношении моей многострадальной персоны и отмашку в виде «можешь практиковаться», парень закатал рукава и подошёл к делу со всей своей, как он сам же и выразился, безответственностью. Стоило мне только переступить порог цитадели знаний и соц. адаптирования, как меня взяли в оборот. И первым в его списке было кофе.              Да, именно этот холодный напиток в светло-коричневой жестяной баночке внезапно оказался у моего носа, пока я, балансируя на одной ноге, переобувалась в сменные чешки. Шорох ткани, лязг шкафчиков для обуви, приглушённый гул утренних голосов — и вдруг:              — Доброе утро, Наори!              Улыбка на лице Сано была такая довольная, что я, признаться честно, даже слегка растерялась. Более того, невольно задалась вопросом «Это ж сколько в мире дур?», ибо не знаю, как других, но меня за кофе… Нет, не купить, но задобрить точно можно.              — С-спасибо… — беря в руки холодную баночку, растерянно произнесла я и с удивлением заметила, что напиток не классический чёрный, что в силу популярности у офисных клерков заполонил автоматы, а молочный. Прям-таки едва удержалась, дабы второй раз не поднять на Сано удивлённые глаза.              — Угадал?              — Д-да… А как ты..? — уж было начала я ошеломлённо, припоминая, где находятся ближайшие автоматы с чуть менее шаблонным ассортиментом, как меня бесцеремонно, но не менее важно и пафосно перебили.              — Ну, настоящий джентльмен же должен встречать даму с её любимым кофе.              Да, если ещё в начале нашего разговора, когда он, не скрываясь, назвал меня по имени, в прихожей стало чуть менее шумно, то сейчас… Сейчас в некогда оживлённом коридоре стремительно становилось в десятки раз тише. Школьники, переобувающиеся поблизости, притихли и уставились на нас, будто на живой сериал: одноклассницы зашушукались, прикрывая рты руками, а пара ребят из параллельного класса, в том числе и Хасегава, громко прыснули и уставились на нас, ожидая продолжения банкета. У кого-то из рук даже выпал тапок! Подозреваю, что челюсть тоже где-то рядом с ним валяется… В общем, фурор мы произвели, как для утра пятницы — колоссальный.        В каком журнале ты это вычитал, Са-ан-о-о..?              Я украдкой глянула на горе-джентльмена. Стоит, самодовольно улыбается, делает вид, что вот так и надо, а сам с ноги на ногу переминается. В общем, старается держаться уверенно-небрежно, с фирменным налётом распиздяя, словно вчера этот цирк перед зеркалом не отрабатывал.        Эх, ну вот есть же в тебе искренность… Чего ты её под дешёвым пикапом-то прячешь, а?! Хорошо ведь начал…              Переведя взгляд на баночку (Вопрос «откуда он узнал, что чисто чёрный кофе мне не нравится?» — мы, пожалуй, открытым оставим), я заметила кривоватый маркерный смайлик и надпись по-английски: Have a nice day! — явно творчество его кривых ручонок. Невольно закатила глаза, но всё же заулыбалась — почему-то представилось, как этот дурак сидит на корточках и, высунув кончик языка от старательности, напряжённо выводит сии каракули.        И как такого чудика девчонки ещё с руками не оторвали? Он же как в кино старается. Даже без ошибок написал, надо же…              — Спасибо, Сано-кун, — спецом рассматривая кривой почерк парня и съехавший смайлик, улыбаясь, произнесла я, не поднимая глаз. В конце концов, я тут вроде как смущение по протоколу изображаю, а то публика спалит. — Мне приятно.              Мда, кто-то явно доволен собой и мысленно ставит галочку в блокноте рядом с пунктом «утренний кофе для любимой дамы», начитавшись манги.              Где-то на втором этаже предупредительно трезвонит звонок, возвращая народ в жестокую и неприглядную реальность, и я, делая вид, что занята исключительно своим новым кофе, шустро со сцены удаляюсь. И вот вроде бы всё: дневную норму отыграли, новую волну кипиша запустили, план выполнили, объект сдали. Но нет, Шиничиро этого оказалось мало. Как следствие, сие чудо хохлатое материализовалось у моего класса в аккурат по звонку и, стоило мне только выйти, обворожительно, что б его, заулыбалось.              — Пошли?              Должна признать, застревая в дверном проёме, недоумевала я искренне.              — Эм… куда?              — Обедать, — пожимая плечами, спокойно парировали мне, и из глубины класса раздался приглушённый ржач одноклассника. Подозреваю, нашего главного дегенерата, что редко когда в выражениях относительно девчонок стеснялся. Пришлось улыбаться, мысленно вздыхать, напоминая себе, что мне не привыкать, и вежливо соглашаться. Ну, а что вы от меня хотите, я же сама безотказность — всё по канону.              Как выяснилось, обедать на крышу мы шли не просто так. Более того, мне по факту и пообедать-то не дали. Во-первых, при Акаши у меня физически кусок в горло не полез, а во-вторых… во-вторых, была у меня такая глупая странность — не могу есть в присутствии людей, которые не едят. Чувствую себя как-то… Короче говоря, неправильно!              Примечательным стало то, что на крыше нас оказалось четверо, и вот этого четвёртого я как раз-таки не знала. Стоящий рядом с Акаши и, кто бы мог подумать, курящий парень удивлённо вытаращился на очкастую и, судя по всему, не впечатляющую меня, затем на Акаши, затем вновь на меня и на итоге выдал, роняя сигарету.              — Это она?!              Пришлось, как дурочке, вежливо улыбаться и ждать, пока хоть кто-то удосужится мне объяснить, что за дела? А объяснять мне не спешили. Акаши лишь лениво кивнул своему коротко стриженному безымянному другу и продолжил никотином наслаждаться.              — Да не гони, Акаши-сан… — всё никак не унимался незнакомый мне… ммм… кохай? Просто на параллели я этого парня вроде не встречала, да и к мудаку он нарочито вежливо обращается… Разумеется, если на жаргон внимания не обращать.              Прекратив охреневать, явно не единожды битый парень направился ко мне. Должна сказать, что в сравнении с Акаши он был чуть ниже и менее… внушителен, что ли? Однако, в общем и целом вид имел не менее хулиганский. А в комбо со стрижкой чуть ли не под ноль ассоциативный ряд сам лез в сторону мест не столь отдалённых.              — Мияджи, — коротко представился он, изучая мой явно неказистый вид. И вот чем я ему так не понравилась? Неужели консилер под глазами не до конца утром вбила?              — Саито Наори. Приятно познакомится, Мияджи-кун, — складывая руки на юбке и едва склоняясь в вежливом поклоне, улыбаясь, ответила я, благоразумно решив, что раз не знаю, что к чему, — буду играть стандартную, всем известную роль.              — Саито, — внезапно снизошёл до моей бренной персоны Акаши, что всё это время изображал из себя подпорку для ограждения. Парень молча уставился на меня, в очередной раз смерил взглядом (нет, я однозначно зайду в уборную после данного рандеву — у меня с лицом точно что-то не так) и, отчего-то насупившись, отвернулся, куда-то в сторону бормоча: — Он с нами за одно, так что можешь не притворяться. Мияджи кэфы выяснил или что там тебе вчера было надо?              Я удивлённо уставилась на нарочито игнорирующего меня парня, абсолютно не понимая, к чему эта игра в гляделки сейчас была. Ну да ладно, чужая душа — потёмки. Да и какой смысл, если этот человек по-прежнему, как бы я не старалась, триггерил моё паническое болото? В плане взаимопонимания я давным-давно сдалась — люди не меняются. Поэтому, мысленно пожав плечами, я взглянула на нового соучастника мною организованного фарса.              — Ставки на то, что ты, как и предыдущие, откажешь — какая-то туфта — всего-то один тринадцать. Я в ахуе, что… — запихивая руки в карманы, уж было развязно начал парень, как его перебили. И кто перебил, право слово, я от такого едва в ступор не впала.              — Мияджи, давай полегче, а? — очень основательно попросил стоящий сбоку от меня Сано. Причём так попросил, что конкретно у меня сложилось впечатление, будто он этого почти-лысика в пешее эротическое послал.              — Да всё в поря…              О да, договорить мне тоже не дали.              — Понял. Сорян.              Нет, я таки впала в состояние культурного офигевания. Я как бы всё понимаю, он чисто гипотетически наш кохай, псевдоуважение проявлять надо, но так стелиться перед Сано?! Невольно покосилась на хохолка, затем на почти лысого парня, после вновь на хохолка и в конечном итоге на курящего, но внимательно слушающего нас Акаши. Пазл складываться отказывался, но форму всё же намечал.              — Короче, я и говорю: в шоке, что вообще кто-то на эту… хрень ещё ставит. А вот на «да» там доху… дофига — шесть к одному. К тому же банк… — выражение лица собеседника стало охерительно-мечтательным, — по слухам, там кусков сорок-пятьдесят.              — А можно чуть-чуть точнее, Мияджи-кун? — тактично не обращая внимание на то, как собеседник старательно фильтрует свой дворово-матерный базар, спросила я, прикидывая мозгами. Простой школьный розыгрыш стремительно превращался в нечто куда более серьёзное, и в моей голове уже вовсю щёлкал калькулятор.              Шесть — красивое, почти что сказочное число. Я бы даже сказала, что это цифра для романтиков или дураков, которым обязательно захочется рискнуть мелочью ради «а вдруг» и сорвать куш. А вот один тринадцать на «нет» — это уже ставка для толпы и тех, кто свято уверен, что извечный Санов приговор «девять отказов подряд» автоматически продлевается и на десятый заход. Или сколько их там у него было?              В любом случае, у меня оказался на сто процентов верный расчёт — у нас есть перекос. Причём явно больше, чем я могла предположить. Вот только маржа… Да, тут бы явно пригодился калькулятор. В конце концов, мне же нужно понять, насколько глубоко мы залезли в чужой карман и как красиво из него вытащить то, что нам причитается.              — Не, ну ты, конечно, интересная… — кривясь, выдал собеседник, смотря на меня сверху вниз. Фразе вот прям-таки жизненно не хватало жаргонного «малая», для полноты ощущений. — Кто мне точную сумму скажет? Слухи они на то и слухи. Мне и так пришлось инфу фильтровать.              Мда… Говорил мне папа: «Если хочешь сорвать кассу — сначала посчитай, сколько в ней лежит и кто держит банк. Знай, во что ты лезешь и с кого спросишь, если всё пройдёт по плану.» И вот что делаю я? Как последняя дура, махаю «И так сойдёт!» и резво прыгаю на граблях, ожидая почему-то другого результата. А всё потому, что тщеславие взыграло…              Вот вы, к примеру, знаете, как вычисляется маржа? Берёте их красивые цифры, выворачиваете наизнанку, превращая в скупую математическую вероятность, и складываете. Если в сумме получилось один — поздравляю, вы нашли лоха. Осталось только выяснить, кто из вас не умеет считать — вы или букмекер, ибо в таком деле обязательно должен быть лишний кусок пирога. И вот эта жирная запятая «чуть больше» и оседает у оргов в карманах. В моём же случае маржа примерно процентов пять. И знаете что, я — лгунья. Лишнее мне надо!

***

      Июнь — самый обыкновенный месяц, который в Японии обычно ассоциируется с началом сезона дождей, зонт у нас в это время года почти как паспорт: забыл — беда. А так как в этом году он начался ещё и на полторы недели раньше, ливни уже далеко не сенсация, а бытовая мелочь. И не сказать, что я главный их хейтер. Лично мне дожди нравятся как-то по-своему: они приводят в экстаз моих любимых квакушек, которые после каждой ливневой оркестровки довольно прыгают по улицам, вызывая нервный тик у кошек и изумление у туристов, что не ожидали увидеть жабу в центре Токио… Но в то же время, согласитесь, приятного в дожде немного, особенно когда ты забыла тот самый зонт.              Я мрачно уставилась на серую стену дождя за порогом школы. Пятничный «вечер», если так, конечно, можно охарактеризовать пол четвёртого дня, шёл наперекосяк: конечно же, именно сегодня я забыла зонт дома. Небо хмурилось, лило почти как из ведра, и тонкие струйки воды сбегали по ступеням крыльца, словно насмехаясь над моей забывчивостью. Хорошо хоть Рётину сумку я проверяла в дверях, и брат с такой проблемой не столкнётся, а вот я…              Я смотрела на серую занавесь дождя и наблюдала за тем, как более предусмотрительные одноклассники, шумно переговариваясь, уже расходились по домам под пёстрыми куполами зонтов. Кто-то спешил в клубы, кто-то хохотал, толкаясь локтями и наскоро натягивая капюшоны. Некоторые счастливчики по двое прятались под одним зонтом, близко прижавшись друг к другу — картина хоть сейчас на обложку сентиментального романа. Я фыркнула: мне же оставалось только провожать их взглядом, пока школьный двор стремительно пустел. Ещё немного, и массивное здание, именуемое цитаделью знаний, стихнет, превратившись в безлюдную декорацию под монотонный шум дождя.              На крыльце кроме меня действительно никого не осталось. Отголоски уроков стихли, по коридорам доносились редкие шаги, уборщица уже хлопнула дверью кладовки и исчезла под навесом — свои дела у всех. Я вздохнула, прижала школьную сумку к груди и уже начала примерять в голове варианты, как добраться до автобусной остановки, не промокнув до основания, как позади раздались шаги. Тихие, уверенные — в пустой школе каждый звук будто стал громче, и я, признаться честно, уже никого особо и не ожидала, как на ступеньках появилась моя кара. Нет, судьба явно стерва, имеющая если не меня, то на меня планы.              Такеоми, мать его, Акаши. Только его мне для полного счастья не хватало…              Заметив меня, доставший из своей школьной сумки складной зонт, парень остановился в проходе. Я тут же отвернулась, выпрямилась, по привычке придавая лицу выражение «мне плевать», хотя внутри сердце гулко стучало о рёбра. Я старалась его избегать.              — Забыла зонт? — голос Акаши прозвучал низко и даже насмешливо, отчего я стиснула зубы и прикрыла глаза.              — Бывает.              Играть в любезность и делать вид, что рада его видеть, не было ни сил, ни смысла, ни желания. Да, мы теперь «союзники», считай, товарищи… но это ничего не меняет — между нами было и будет всё по-старому. Хотя мне всё же нужно закрыть один гештальт.              — Извини за нос… — тихо пробормотала я, отворачиваясь. Всё же, как бы Риэ не хохлилась и не защищала свою научную диссертацию на тему «Общие признаки Акаши и козла», бить ей не стоило. У него по-прежнему на переносице синяк, пускай тот уже и приобрёл желтоватый оттенок.              — Планируешь торчать тут до утра? — напрочь игнорируя мои извинения, спросил этот… этот. — Дождь не думает заканчиваться.              — Я не спешу, — буркнула я, хотя, по хорошему счёту, до работы у меня было не так уж и много времени. Нет, зазор, конечно, в сорок минут у меня был. И это не считая дороги на автобусе, но ведь и этот ливень навряд ли за пол часа пройдёт. А с другой стороны, что я там буду делать раньше? Восторженные визги Канари слушать? Эта зараза меня ещё утром успела своими СМСками достать. Хотя она сегодня вроде не работает…              Краем глаза заметила, как Акаши усмехнулся. Видимо, мой угрюмый, горделивый вид этого козла забавлял. Конечно же, какой смысл строить из себя гордячку, когда я дважды при нём упала мордой в грязь. Причём истерики были лично моей инициативой.              — Хм. Тоже стратегия, — протянул он с оттенком иронии. — Простудиться под дождём — отличный способ саботировать наш и без того дерьмовый план.              Я чуть ли не до скрипа сжала зубы и недовольно покосилась на него. Сарказм оценить мне не удалось — слишком всё было на взводе. Но и спорить, что сама виновата, тоже не хотелось.              — Если мне память не изменяет, тебя никто не заставлял! — с напором, сквозь зубы процедила я и всё же зыркнула на стоящего рядом парня. Просто образец наглости, блять. Руки в брюки, грудь колесом, взгляд «падите ниц, я — царь». — Если так не нравится — никто не держит. По крайней мере, я.              — Поздно, я своё уже отдал.              — Могу вернуть. — моментом огрызнулась я, смотря прямиком в зелёные глаза. Стоя напротив, мы, наверное, с минуту смотрели в глаза друг другу, пока один из нас не сдался. Первой отвернувшейся, к сожалению, оказалась я. Всё же не могу ему в глаза после всего случившегося смотреть — маски язвительности на это уже не хватает.              Акаши цокнул языком и вдруг шагнул вперёд, выходя из-под навеса. Я не сразу поняла, что он задумал, но он просто открыл зонт и выставил его под проливной дождь, проверяя, как тот держит удар стихии. Крупные капли застучали по натянутому тёмно-синему куполу.              — Я ведь уже извинялся… — недовольно пробурчал он скорее себе, нежели мне, но от ответа я не удержалась.              — Я не просила. К тому же, согласись, нам обоим бы было значительно проще без этого «извини». Каждый остался бы при своём мнении…              Акаши криво усмехнулся, в голосе звякнуло железо:              — Тем не менее, это случилось. Мне, знаешь ли, тоже не в кайф признаваться, что я мудак. Так что, либо смирись, либо… хер его знает, придумай себе что-нибудь умное. Варианты же у тебя всегда есть?              Он шагнул ближе. Глаза прищуренные, губы скривлены в той самой полуухмылке, от которой у многих парней в нашей школе бегали мурашки.              — В любом случае, пошли. Тебе, как и мне, наверняка малого забирать нужно. Нам по пути. А тебе ещё спектакль разыгрывать, — он нарочно выделил последнее слово, — и я что-то не припомню в сценарии пункта «героиня выбывает из игры, потому что под дождём сопли простудила».              Я замерла на секунду, чувствуя, как ветер заносит под козырёк холодные капли. Глупо, но почему-то оправдание сорвалось само собой:              — У Рёты зонт есть, а мне на остановку нужно…              Акаши хмуро уставился на меня с выражением лица «И где ты взялась на мою голову, имбецилка?», а после, сунув руку в карман, вытащил оттуда телефон. Настрочив кому-то ряд СМСок, попутно цедя сквозь зубы то, что приличные люди обычно тактично заменяют многоточием, парень ещё раз взглянул на меня и, судя по взгляду, мысленно добавил ещё одно особо длинное многоточие в мой адрес.              — Ладно, — бросил, наконец, Акаши, убирая телефон обратно в карман. — Делай как знаешь.       Он шагнул с крыльца под дождь, но, чуть помедлив, негромко добавил:              — И насчёт носа… проехали.              С этими словами он развернулся и двинулся прочь, твёрдо вышагивая сквозь ливень. Мне же оставалось лишь угрюмо смотреть, как его силуэт под тёмно-синим куполом зонта быстро растворяется в серых потоках воды.              — Придурок, — выдохнула я себе под нос, хотя сердце в груди уже билось не так тревожно. Конечно, чувствовалось облегчение — он свалил, к тому же принял извинения, но легче от этого не становилось. Я осталась одна, как гордая дура.              Чуть поёживаясь от порыва ветра, что безбожно заносил капли под школьный козырёк, я отступила назад, в тёплый полумрак пустого вестибюля. Снаружи всё так же хлестала водяная стена, ветер завывал между колонн крыльца, но теперь я любовалась этим апокалипсисом хотя бы из-за стекла.              Шлёпнув сумку на пол у стены, я, придержав юбку, опустилась рядом и прислонилась спиной к холодной плитке. Делать было нечего — хоть вой. Поэтому, сунув руку в сумку, я нащупала свой серенький мобильник. Не сказать, что он у меня был по последнему писку моды — без наклеек и сто одной побрякушки, зато на нём была парочка игр. К примеру, «Змейка».       Должна признать, примитивное шуршание пикселей по маленькому экранчику немного успокаивало, хоть я и умудрялась проигрывать каждые полторы минуты. Впрочем, сейчас эта глупая игра здорово отвлекала от досады — я самозабвенно и со вкусом материла себя и свою глупость. Ну вот почему нельзя было воткнуть кляп и переступить через гордость? Почему нельзя было включить грёбаное здравомыслие? Акаши ведь, по сути, предлагал добежать под его зонтом хотя бы до остановки. Но нет — я же непреклонная, блять, принцесса. Её высочество горделивая дура! Естественно, зачем оставаться сухой и здоровой, если можно упрямо торчать в школе до ночи?              — Идиотка тупая, — пробормотала я, в который раз отправляя змейку в объятия собственного хвоста.              Я уже начала продумывать безумные тактики побега по типу метнуться до остановки с портфелем на голове, когда в коридоре послышались шаги, заставляющие меня оторваться от экрана. Признаться честно, надежд у меня было мало — наверняка какой-нибудь учитель идёт в учительскую сдать журнал или, на худой конец, уборщица — милая, но строгая старушка. Вариантов было не то чтобы много, но они уж точно не включали в себя Сано. Взъерошенный, запыхавшийся, будто бегом мчался.              — Эм… — только и протянула я, припоминая, как он вообще-то собирался с Мияджи остаток школы прогулять. Ну да ладно.              — О! А я думал, ты уже ушла… Ты чего тут делаешь? — расплываясь в улыбке, поинтересовался сей раздолбай, выровняв дыхание.              — Мокну, — буркнула я, подтягивая ноги ближе и кивая на дождь за стеклянной дверью. — А ты?              Сано театрально закатил глаза и усмехнулся:              — А я — лучший ученик на потоке, представляешь? Лично беседовал с завучем о ценности посещаемости.              Он попытался изобразить страдальческую мину примерного ученика, но расползающаяся по лицу улыбка помешала. Я же несколько офигела.              — Опять?!              — Ну, мне, в отличие от тебя, в жизни везёт мало, и Кавамото-сан меня в тот день таки засекла… Плюс мои прогулы опять всплыли, так что… — парень легкомысленно развёл руками. — В любом случае, как там говорят? Не везёт в жизни — повезёт в любви? — брюнет многозначительно заулыбался, и я, посчитав своим святым долгом спустить с небес на землю чудака, невозмутимо поправила:              — Там вообще-то про карты говорят.              — В моём случае это не столь важно, — не оценил мой скепсис Сано, и я усмехнулась.              — И что, сильно досталось?              — Да, как обычно. Сначала лекция о «светлом будущем», потом угроза вызвать деда, — Сано махнул рукой, явно не слишком обеспокоенный. — В общем, попили кровь по полной. Но из-за этого я и задержался.              Фраза прозвучала несколько странно, но я не стала вникать. Парень же быстро сгрёб рюкзак и принялся лихорадочно рыться в своих закромах. Сначала выкинул на пол учебники, потом пару тетрадей. В процессе ревизии из сумки выпала пачка сигарет, штук пять карандашей и ручек, с десяток смятых до состояния шарика листов бумаги, недоеденный бутер и даже упаковка покемоновских наклеек, но искомого хозяин так и не нашёл.              — Блять… Я же точно его брал… — бормотал он, заглядывая даже в боковые карманы. Наконец Сано смирился с неизбежным и, судя по всему, очевидным и выдал с кривоватой ухмылкой: — Похоже, я тоже без зонта.              — Добро пожаловать в клуб рассеянных, — отсалютовала я двумя огрызками карандаша, что в процессе выворачивания школьной сумки наизнанку укатились в мою сторону. А ещё говорят, что это у девушек в сумочках бардак. — Что будешь делать, отличник?              Сано небрежно сунул книги обратно в рюкзак, особо не заботясь об их сохранности, и пожал плечами:              — Ждать с моря погоды и тебе компанию составлять. Разрешите где-то рядышком упасть?              Я добродушно хмыкнула и гостеприимно указала на место справа от меня. Настроение отчего-то вниз не падало. Сано каким-то волшебным образом умел обстановку разряжать, да и в принципе походил на человека-солнышко, которому в роддоме забыли отсыпать пессимизма. Такие люди, признаться честно, меня умели восхищать. Взять, к примеру, ту же Канари.              Сано, бросив сумку под жопу, шлёпнулся рядом, в то время как я снова уставилась в телефон. Экран тускло мигал, змейка уныло ползала, собирая точки, и стабильно впиливалась в свой же хвост каждые пару минут.              — Эй, дай-ка попробовать, — неожиданно оживился брюнет, заметив моё скудное занятие. Он придвинулся ближе, практически касаясь меня плечом, и я, глубоко вздохнув, отдала ему телефон. В отличие от меня, он управлялся с кнопками куда проворнее: большие пальцы щёлкали по клавишам с такой уверенностью, будто он этим на жизнь зарабатывал. Змейка на экране вдруг обрела второе дыхание — ни одной случайной петли, ни одного срыва. Она двигалась быстро, почти грациозно, ловко обходила углы и собственный хвост, собирая точку за точкой, и всё это с какой-то издевательской лёгкостью. Да и сам Сано выглядел до неприличия спокойным.              — Серьёзно?.. — сунув свой озадаченный нос в экран, не удержалась я, наблюдая, как счётчик растёт с пугающей скоростью. Сано лишь пожал плечами, не отрывая взгляда.              Я скрестила руки на груди, делая вид, что вот вообще ни разу и нисколечки не впечатлена, хотя внутри уже закипало раздражённое уважение — у меня этот глист припадочный никогда не пересекал отметку в трёхзначное число, чего нельзя сказать о Сано. На отметке в четыреста тридцать единиц змейка закрутилась в безумную спираль и всё-таки врезалась в свой хвост.              — Вот тебе новый рекорд, — с самодовольной ухмылкой протянул он мне гаджет и встретился с недовольно-завистливым взглядом.              — И как прикажешь брату эти цифры объяснять, когда он вновь стащит со стола мой телефон? — буркнула я, возвращая сотовый и глядя, как он даже не пытается скрыть довольную мину.              — То есть двести тридцать — это не твой рекорд?              Я насупилась и предупредительно прищурилась.              — А у тебя тогда сколько?              Кое-кто, и этот «кое-кто» — я, отвернулся и надул щёки.              — Ну, скажи… — откровенно заныл распираемый любопытством распиздяй, и мне фиг ведает с какой радости нехотя пришлось признаться:              — Восемьдесят…              На весь школьный вестибюль раздался бессовестный ржач. Неистово сильно захотелось взять тетрадь, свернуть в трубочку и треснуть этим свитком по голове Сано. А впрочем, с чего вдруг мне отказывать себе в радостях?              — Э-э-э-э!.. Ты что делать собралась? — поспешно отодвигаясь в сторону, благоразумно начал парень, пока я рылась в сумке и скручивала в трубочку тетрадь по истории.              — Непомерно наглых мух гонять.              — Это типа драться?              — Типа да!              — Ты же леди.              — Кто сказал?              К сожалению или к счастью — тут уж для кого как, мой мобильник начал призывно пищать, уведомляя тем самым о том, что вопрос с логистикой нужно всё же как-то решать. И желательно вот прямо сейчас.              — Чёрт… — запихивая тетрадь обратно в сумку и быстро выключая поставленный будильник, недовольно процедила я и захлопнула раскладушку. Дождь за окном и не думал стихать. Ветер, конечно, поутих, но вода как лила, словно из ведра, так и продолжала.              — Чё такое?              — У меня до смены полчаса, а я всё тут сижу из-за дождя.              — На работу?              — Ага…              Сано задумчиво кивнул и внезапно вскочил. Его чёрные волосы малость растрепались к концу дня и слегка торчали из хохолка, на лице появилась шалость, похожая на вспышку озорства у мальчишки, который вдруг решил, что самое время сделать какую-то пакость.              — Тогда выбора нет, — заявил он с видом супергероя и принялся стягивать с себя школьный пиджак, аккуратно расстёгивая пуговицы. Я недоумённо захлопала глазами: где-то на подкорке так и подмывало сказать «я стриптиз не заказывала», но я молча прикусила язык и попыталась не поддаться дурному влиянию студенческой компании Канари.              — Что ты делать собрался? — спросила я, подозрительно косясь на его действия, хотя догадка, в каком направлении мыслит мой «приятель», уже скреблась где-то в мозжечке, но я упорно от неё отмахивалась.              Парень широко улыбнулся и, набросив пиджак себе на голову, словно плащ-накидку, кивнул мне.              — Ваше такси подано, мадам! — провозгласил он почти торжественно. — Маршрут: школа — автобусная остановка.              Я как сидела на полу, так и осталась сидеть. Разве что чаще ресницами захлопала.              Один беглый оценивающий взгляд в сторону двери — за ней бушевал классический июньский апокалипсис и ливень, как из душа; другой на парня — на нём плащ-пиджак, как у Гарри Поттера; снова на дверь, потом опять на него. Вывод был неутешительный:              — Ты в детстве с дерева свалился, да?              — Не… Один раз только в сугроб с крыши гаража, — честно признался он, выкатив свои чёрные глаза так, что на секунду показалось, будто он нарочно примеряет на себя роль циркового актёра.              — До остановки метров… — очень хотелось сказать честное «дохрена», но я всё же пыталась быть культурной по мере возможного, поэтому пришлось прикинуть что-то более реальное, — триста-четыреста, не меньше. Мы промокнем до нитки.              — Ну и что? — беззаботно пожал он плечами под своим импровизированным капюшоном. — Ты ведь всё равно промокнешь без зонта, а так успеем.              — Это как бы да… Но тебе ведь мокнуть не обязательно.              — Ну не буду же я тебя в беде бросать. Давай! Ты ж умеешь бегать.              Он протянул мне руку, глядя прямо в глаза. В его взгляде плясали смешинки и читалось мальчишеское озорство. Он словно говорил: «Пошалим немного, а?»              — Ладно, — выдохнула я, поднимаясь и хватая свою сумку. Сердце, казалось, подпрыгнуло — то ли от предстоящего спринта через ливень, то ли от его решительного вида. — Только имей в виду: если я заболею, всю вину свалю на тебя!              — Обещаю носить тебе апельсины, — столь же серьёзным тоном отозвался он, хотя по глазам было видно, что мы оба играем роли для того, чтобы не показать, как нам смешно.              Мы подошли к двери, и Сано тут же оказался рядом, раскрывая передо мной свой пиджак, как широкие крылья. Пришлось вплотную прижаться к нему боком, укрываясь под чёрной тканью. И, должна признать, от данного манёвра кое-кто был не в восторге — девичья честь, та самая, которая не так давно устраивала в моей душе скандал, вновь начала ворчать.              Сано наклонился чуть вниз, чтобы спрятать меня под собой, и теперь я буквально ощущала, как от его рубашки идёт живое человеческое тепло — такой себе хороший зонт с подогревом и… Ну хоть тут спасибо — запахом табака. Его хвойно-древесный одеколон или что там было в прошлый раз, моя внутренняя высоконравственная истеричка точно бы не пережила.              Рука Сано как-то робко, но в то же время как-то… неправдоподобно естественно легла на мою талию, и по мне прошёлся электрический разряд — тот самый, что мгновенно вырубает логику и включает рефлекс «морская фигура замри». Внутренняя девица девятнадцатого века — эпохи, когда торчащие из-под юбки щиколотки считались вульгарностью — оглушительно завопила благим матом, требуя немедленно вернуть всё взад, исповедаться и уйти в монастырь. Да и я, признаться честно, малость охренела от такого нахальства.              Хотя было ли там нахальство? Меня никто не лапал и лапать не собирался. Всего-то приобняли за талию, чтоб моя тушка в процессе беготни из-под козырька не выскочила. И с чего тогда разряд по позвонку пускать и орать благим матом, что псевдо-джентльмен коснулся дамы без перчаток?              В любом случае, что-либо делать по этому поводу было поздно — отскакивать-то некуда: с одной стороны дверь, с другой — Сано, над головой трепещет его пиджак, как парус у двух особо глупеньких пиратов, а впереди маячит перспектива на смену опоздать. Так что культурный кризис пришлось отложить до лучших времён, пришикнув на нравственный сброд, и обозначить сие действие в разряд «что поделать — так надо».              — Готова? — хрипло спросил сей джентльмен без перчаток, поворачиваясь ко мне. Пришлось на мгновение прикусывать внутреннюю часть щеки и настойчиво просить высоконравственных внутренних куриц не визжать и не бить веером по полу в истерическом припадке.       — Если я скажу, что «нет», это поможет? Мне по-прежнему кажется, что эта затея от адекватности далека…              — Другой у меня, к сожалению, нет, — признался мне Сано, поправляя край пиджака. Пришлось с досадой признать, что у меня тоже. — Ну что, марш-бросок?              — Погоди, дай я морально попрощаюсь с сухой одеждой, — в очередной раз мысленно обругав себя на чём свет держится, выдохнула я, стараясь не думать о том, как глупо и неловко это всё выглядит со стороны.              Я крепче вцепилась в свой край пиджака, а он подтянул меня ближе — чтобы не выскользнула, мол, и дождь не пролез. И всё. Пространство схлопнулось до тесного неуклюжего «мы», где слышно только дыхание и стук сердца. Причём хрен пойми, чьего именно?              — Три… два… один… марш! — скомандовал он, и мы рванули с крыльца.              Честно, если бы этот момент кто-то снял на видео, я бы точно припрягла Риэ и подала на монтажёра в суд за манипуляции с контентом — слишком романтично это для реальной жизни. И выглядит всё это абсурдно — мы разного роста, бежим невпопад и всё время норовим наступить друг другу на ноги. Мы летим через пустой школьный двор, скользя по мокрому асфальту, взрывая лужи и не разбирая дороги. Вода брызгает в стороны, и я уже давно не различаю, где брызги от луж, а где сам дождь — всё слилось и перемешалось. Пиджак хлопает на ветру, спасая разве что наши головы, в то время как всё остальное давно промокло. И, право слово, я бы уже, наверное, начала ворчать, если бы мне вдруг не стало смешно. По-настоящему. До дрожи в животе и истерического хохота.              — Шиничиро, мы же промокнем! — визгливо крикнула я, хотя он и без того был уже мокрый.              — Уже поздно! — заорал он в ответ и расхохотался. Сано выглядел так, будто ему принадлежит вся планета. Чёрные, извечно уложенные в хохолок волосы прилипли ко лбу, рубашка промокла и облепила плечи, а на лице — та самая беспардонно счастливая улыбка, от которой, как бы ни хотелось, не отмахнёшься. И мне вновь стало смешно. Разумеется, через какие-то жалкие десять-пятнадцать минут я об этом пожалею, а чувство мимолётного детского счастья забуду, но сейчас смех рвался наружу, сливался с гулом дождя, и на секунду показалось, что этот серый мир вокруг вдруг стал чуточку ярче. К тому же, если смотреть на это с другой стороны, я бы всё равно промокла… Так хотя бы в задорной безбашенной компании.              Мы добежали до остановки, почти спотыкаясь от смеха. Я влетела под навес первой, отдуваясь и едва дыша, он следом — с пиджаком, превратившимся в тряпку. С него действительно капало, будто с выжатого полотенца.              — Фух… живы! — выдохнул Сано, откидывая с лица мокрую чёлку. Пряди прилипли к виску, вода стекала по шее и краю воротника, а глаза блестели так, будто в них отражался весь этот чёртов ливень. — Ну как, цела?              — Вроде да… — хрипло ответила я, тяжело дыша и упираясь ладонями в колени. Мокрая форма неприятно липла к коже, балетки чвакали, набрав воды, но почему-то хотелось смеяться снова. — Идиотизм, конечно.              — Зато не скучно, — пожал плечами мокрый идиот, всё так же улыбаясь. Рубашка прилипла к плечам и груди, обозначив под тонкой тканью силуэт не накачанного, но довольно крепкого юношеского тела без показного рельефа. Плавные гибкие линии, выточенные скорее чем-то естественным, нежели спортзалом. Прямая спина, не самые широкие, но уверенные плечи, руки, под кожей которых видны мышцы…        А он… не дрыщ…              В животе что-то странно сжалось, будто внутри кто-то провернул пружину, и я тут же поспешно отвернулась, чтобы, ни дай боги, не задержать взгляд дольше положенного. Нечего впадать в астрал и пялиться на человека, который пару минут назад нёсся с тобой под дождём, как герой рекламы шампуня для идиотов: мокрый, довольный и — что раздражало сильнее всего — с этой беспардонной, заразительной лёгкостью на физиономии.              — К тому же смотри — ты улыбаешься, а то до этого хмурилась, будто Акаши тебе на ногу наступил.              Я прикусила губу, пытаясь спрятать улыбку, но бестолку — уголки губ всё равно предательски дрогнули. Он стоял рядом: промокший до нитки, взъерошенный, довольный собой, как кот после удачной кражи сливок. И при всём при этом из него будто сочилась эта заразная лёгкость. Да и выглядел, если уж по-честному, очень даже симпатично…              Серьёзно, ну что это вообще за вселенская несправедливость — промокнуть по уши и выглядеть при этом как живое доказательство того, что вселенная всё ещё балует идиотов?!        Нет, я абсолютно точно не понимаю наших девчонок. Вот что им не слава богу?.. Опрокиньте его в бассейн и пускайте себе тихо слюни. Хотя стоп! Я ведь сейчас такая же мокрая.              Лёгкий флёр как ветром сдуло. Я машинально взглянула вниз, дотошно изучая собственный внешний вид. Вывод: мокрая курица.              Не знаю, что там на голове — есть нехорошее предчувствие, что воронье гнездо отдыхает, но моя чёрная матроска превратилась в нечто между второй кожей и компрессионным бельём. Приятного в этом, скажем прямо, мало. Мокрая ткань липла к спине, к животу, к бёдрам, и казалось, что с каждым вдохом я шуршу, как пакет.              Сано, кстати, всё это прекрасно видел, но, к его чести, виду не подал. Или делал вид, что не подал — тут уж чёрт его знает. Просто стоял рядом, поправлял рукав, отжимал край рубашки и улыбался. Ему, похоже, и в этом виде было весело.              — Да уж… — поджимая губы и слыша, как противно хлюпает вода в балетках, протянула я, инстинктивно перекидывая школьную сумку поближе к груди. — Видок у нас… В любом случае, спасибо тебе.              — Всегда пожалуйста, — с самым напыщенно-геройским видом ответил парень, расправив плечи. — Всегда рад спасти прекрасную даму из беды.              Я закатила глаза, но всё же мысленно поставила ему плюсик в карму за тактичность. И за геройство… И за кофе…              Ай, ладно! Поставлю ему три плюса!

***

      — Шури-и-и… — по меньшей мере в шестой раз протяжно тянет восседающая на моём стуле студентка и получает уже порядком приевшийся за эти двадцать минут вполне обоснованный игнор. — Ну Шури!              Позиция отвечающей стороны не меняется, и она отвечает радиомолчанием на психи облюбовавшего чужую кухню оккупанта.              — Ну блин, Наори, извини! Да, немножко перегнула — признаю. Но кто ж знал, что ты будешь так по этому поводу беситься?!              Доселе мирно трущая кастрюлю жёлтая пористая губка размашисто впечатывается в раковину, а взбешённая я резко разворачиваюсь спиной к кухонному гарнитуру, попутно хватаясь за висящее на левом плече полотенце.              — Немножко?! Беситься?! Да ты, блять, шутишь, да?! — сверкая глазами и остервенело вытирая мыльные от мытья посуды руки, рычу я, едва ли не пуская в подругу молнии.              — Извини… — делая бровки домиком, а губки сраным бантиком, покаянно пищит Риэ, устремляя на меня свои виноватые глазёнки. Вот только нет там раскаяния. У неё чувство вины, в принципе, ещё в роддоме отобрали — отрезали вместе с пуповиной за ненадобностью.              — Ой, да не пизди! — швыряя в сердцах на кухонный стол полотенце, огрызаюсь я. — Ты, блять, понимаешь, насколько мне было стыдно, а?!              — Понимаю, — абсолютно спокойно кивает брюнетка, соглашаясь. — А ещё, в отличие от тебя-обиженки, я прекрасно понимаю, к чему эта комедия привела и какие факты раскрыла. Так что всё, прекращай попусту дуться — было познавательно, — небрежно подпихивая мне пластиковый лоток с моим немытым виноградом, миролюбиво отмахивается эта девица и откидывается на спинку стула, аки царица, не забыв при этом левый локоть на спинку закинуть. Так и хочется взять и послать подругу на три буквы.              — Само собой, узнать все оттенки, на которые способно моё лицо — очень познавательно! — не прекращала кипеть я.              — Вот видишь, и это только малая часть наших вполне конкретных выводов, — поднимая указательный пальчик вверх и напрочь игнорируя мой язвительный выпад, нравоучительно заметила зеленоглазая. — Я ж не просто так этот цирк устроила. Ты, между прочим, парню нравишься.              — Да что ты говоришь, а я не знала! — выпучив глаза и театрально всплеснув руками, съязвила я, едва ли не подскакивая на табуретке, на которую только-только упала.              — Ну, раз знала, чего носом крутишь? Он, между прочим, более чем нормальный, — флегматично подметила подруга, отрывая от гроздочки зелёную виноградину, и, не удосужившись её промыть, вкинула в рот. Мне же только и оставалось, что скептически следить за тем, как эта гусень мою недельную норму витаминов методично сокращает.              — И когда ты только успела подкупить его врача-психиатра? Мне казалось, врачебная тайна конфиденциальна…              — Боже, детка, откуда в тебе столько яда? — вскидывая глаза к потрескавшемуся потолку, взвыла эта баглодитка.              — А откуда в тебе столько придури? Ты его видела минуты три, но уже успела сделать выводы, блять. Куда подевалось твоё «вокруг одни маньяки» со спизженой статистикой из УгРо, а?!              — Ты себя недооцениваешь, — печально, а главное, спокойно покачала головой Канари, — всё же в восьмидесяти восьми процентах случаев ты ведёшь себя более чем адекватно.              — Восьмидесяти восьми?              — Да, если не брать в расчёт твои безумные игры в карты и недавний инцидент. А вообще, с темы не съезжай! Ты видела, как он на тебя смотрел? Серьёзно, я думала, у него сейчас сердечки в зрачках появятся. Стоило тебе только выйти из бара, как он телефон моментально спрятал в карман, хотя до этого явно строчил СМСки кому-то. Да и дальше всё время на тебя поглядывал — твою реакцию проверял.              — Угу, отмигивал мне азбуку Морзе и искал спасение от одной припадочной… — злобно скрестив руки на груди, съязвила я, отчётливо осознавая всю безнадёжность ситуации. Мало того, что Риэ завела эту старую, отношения агитирующую шарманку, так ещё и вещать начала у меня в доме, лишая хоть какой-нибудь возможности сделать рокировку или и вовсе ретироваться. Однако, не могу не признать, сердце всё же мелко дрогнуло. Впрочем, на доли секундную аритмию не стоит внимание обращать — то всё кофеин поганый.              — Наори, парень стоял и буквально ел тебя глазами, пока ты там от своего псевдо позора сгорала, — едва ли не стуча кулаком по столу, настаивала Канари.              — И как только ты меня такому ганнибалу в руки-то отдала?.. А я ведь искренне верила, что мы подруги… Вот беда, — ни на йоту не уступала я в своём параде искреннего недовольства. Вообще, единственный способ остаться при живой менталке был слушать спустя рукава, но я, к сожалению, непомерно зла на цирковое представление с конями.              — Ага, беда и ещё какая! Ты в курсе, что твой Сано за всё время ни разу, я повторюсь, ни разу не одарил моё рабочее декольте взглядом, хотя где там начинаются пуговки, ты прекрасно знаешь, — Канари выразительно уставилась на меня, а я… А я закусила щёку. Мадам Кай, несмотря на специфику работы и личный опыт в сфере хостес, терпеть не могла открытую пошлость, считая, что лёгкий флёр куда результативнее плотского интереса. Наверное, исключительно благодаря этому мы, в отличие от многочисленных конкурентов в данной сфере, не ходили за стойкой в латексных боди с кроличьими ушами и вырезом примерно до пупка. Весь полёт мужской фантазии сводился до фирменной атласной рубашки, которая на большинстве из нас смотрелась хоть куда. А всё потому, что «нищих» там не было. Ну, за исключением разве что меня. Не имея пышных форм, я спасалась бархатной лентой, умело повязывая её вокруг шеи и смещая акцент не «туда». А вот Канари с таким заморачиваться не приходилось, у неё от природы декольте было очень даже, на что она не единожды мне жаловалась, мол, парни забыли, в каком месте у неё глаза.              Уголки моих губ дрогнули. Всё же, как бы мне не было по-женски завидно, осознавая что в этой генетической лотерее я не выиграла ни фига, но данный аспект «богатства» меня не прельщал. Канари так и вовсе порой впадала чуть ли не в отчаяние, жалуясь на то, что львиная доля её окружения пялит не в те глаза. Так что дополнительное замечание подруги о том, что Сано не озабоченный мудак — радовало. Больше вам скажу, будь я в чуточку другом настроении, я б уже саму Канари с ним сватала, но…              — Бедняжка, такой удар по самолюбию, да? — покачала я головой с притворным сочувствием. — Не переживай, может, он просто робеет при виде таких сокровищ или же… — я прыснула со смеху, — у него ориентация другая.              Не знаю, с какого перепугу меня понесло шутить в ту сторону, но мысль зацепилась. Ну, а что? Парню двадцать раз подряд отказали. Двадцать! Это ж, по сути, уже какая-никакая статистика. Если бы такое произошло в каком-нибудь научном исследовании, то на основании этих данных давно бы выдвинули гипотезу, что у объекта имеется серьёзная дисфункция — либо он слишком хороший, чтобы в это верилось, либо… у него действительно глаза смотрят не в том направлении. Я прямо представила себе график: вот кривые отказов растут вверх, а подпись снизу гласит: «исследуемый, вероятно, перепутал сторону баррикад».              От этой мысли я фыркнула громче, чем собиралась, прикрываясь рукой, будто закашлялась. Канари, к счастью, не стала копать глубже — иначе пришлось бы объяснять, что я тут в уме не просто скабрёзность сморозила, а целую научную теорию вывела.              — Да не пизди ты, — ядовито отмахнулась подруга, даже не обратив внимания на мой колкий тон и внутреннюю истерику по поводу кое-чьих жизненных координат. — У него просто все взгляды были прикованы к одной мрачной персоне, чью задницу он так любезно вызвался домой каждый вечер подвозить. Узнаёшь себя в описании или мне ещё чуть красок подмешать? Серьёзно, Наори, ты знаешь многих парней твоего возраста, что не будут пускать слюни на старшекурсниц и не будут бесстыдно на их сиськи палить? Говорю же, парню было откровенно на меня плевать.              — Это сейчас был комплимент мне или упрёк ему? — добродушно хмыкая, пробормотала я себе под нос, чтобы сменить тему и за одно не вспоминать случай на автобусной остановке. — Допустим, ты права. И чего ты от меня хочешь? Чтобы я растрогалась и бросилась ему на шею?              — Я хочу, чтобы ты хотя бы признала очевидное: парень-то достойный, — упрямо заявила Канари. Она подалась вперёд и загнула палец. — Во-первых, он искренний, ведёт себя как джентльмен. Во-вторых, он при тебе нервничает, словно первоклашка у доски, — продолжала назойливая муха, попутно загибая второй пальчик. — Когда я начала весь этот цирк с «героем, увозящим в закат», он аж застыл: уши пунцовые, глаза бегают — ясно же, что парниша вовсе не против этим самым героем быть, ну, или, по крайней мере, стать. Бедняжка, на тебя глазеет — и боится, как бы какую глупость не сказать.              Я закатила глаза, но промолчала, стоически сжимая зубы и гоняя воспоминания о вчерашнем дне дихлофосом.              — Да блин, стоило мне только сказать ему «береги нашу девочку», как он тут же вытянулся по струнке. Ну чисто рыцарь, получивший квест королеву домой сопровождать. Вот скажи, неужели тебя не зацепило, а?              Я сдержанно поморщилась, вспоминая ту минуту с тихим ужасом.              — Если честно, то нет, — пробормотала я хмуро. — Скорее из себя вывело. Зачем ты вообще ляпнула этот бред? — я покосилась на Канари, стараясь не выдать того, что щёки малость горят.              — М-м-м, я прямо-таки вижу, как кое-кто мне пиздит… Шури, будь тебе на этого мото-принца пофиг, ты б меня двое суток не игнорила. И не краснела бы сейчас, как переваренный в томате рак, — довольно пропела подруга, уплетая виноград и внимательно изучая мою излишне румяную физиономию.              — Это от злости.              — Да хоть от запора. Шури, ты реагируешь, и это факт! Так что проверку на профпригодность прошёл не только он, но ещё и ты.              — И что, сертификат мне выпишешь? — скрипя зубами, зашипела я. — Или в вашей шарашкиной конторе сразу выдают благословение на брак?              Канари неодобрительно сузила глаза и, недолго думая, запустила в меня виноградиной. Меткости ей, в принципе, было не занимать, а на таком смешном расстоянии… в общем, «снаряд» попал.       — Эй! — возмутилась я, вытирая брызнувший на лоб сок.       — Не хмурься — морщины появятся, — фыркнула она в ответ, отзеркаливая мою недавнюю позу и скрещивая руки на груди. — Мне ведь правда хочется, чтобы ты была счастлива. А ты — как кремень…              Я прикусила губу, чувствуя мимолётный укол совести: эта хитрюга ведь и вправду за меня переживает. Пускай и очень своеобразно.       — Я счастлива, Канари. По-своему, но счастлива. Не всем ведь нужна большая любовь до гроба для полного счастья.              Брюнетка печально улыбнулась, окинув меня ленивым взглядом, и развернулась к оконной раме.       — Образ матери одиночки с тремя ипотеками тебя совсем не красит, — невесело констатировала подруга, спустя более чем минуту молчания. — Шури, не все мужики козлы — взять хотя бы твоего папку. Знаю, у тебя на это нет времени, и ты позиционируешь себя как человека разума, но… — зеленоглазая поморщилась, мысленно решая, стоит ли резать правду-матку, — порой мне кажется, что на самом деле ты просто боишься… кого-либо впускать.              В груди странно заныло, будто тонкий лёд под моими ногами вдруг дал трещину. Страх, который я годами гнала вглубь себя, запирая в чертогах души посильнее совести, всплыл на поверхность и приковал меня к месту. Неужели она права? Неужели я правда не умею впускать людей просто потому, что до смерти боюсь снова быть раненой? Что когда сгустятся тучи, обо мне забудут. От этой мысли по коже прошёл холод, а сердце, казалось, и вовсе забыло, как биться. Я словно стала маленькой испуганной девочкой — беспомощной и такой одинокой.              — Со мной всё в порядке, — как можно спокойнее прохрипела я, пытаясь унять предательскую дрожь в губах и проглотить комок, сдавивший горло спазмом. Натянув привычную улыбку, я посмотрела подруге в глаза. Возможно, если эта улыбка окажется достаточно «настоящей», ей удастся обмануть даже меня — хотя бы сейчас.              Канари внимательно посмотрела на меня и, тяжело вздохнув, примирительно подняла руки:       — Ладно, сдаюсь… Не буду больше тебя агитировать… — грустно пробормотала девушка, поднимая руки и прекрасно понимая, что оказалась права. — Хотя зря, совместимость тебя и Льва — просто замечательная.              Брюнетка быстро сместила акцент и, фыркнув, потянулась было к лотку за новой порцией ягод, сетуя на то, что я, такая-сякая, не дала ей вычислить кое-чью деньрожденческую дату, как я, подыграв перемене, ловко выхватила тонкий пластик.       — Эй, верни! — возмутилась она. — Совсем страх потеряла, да?              — Сказал человек, который объедает меня… Верну, гусень, только помою сначала, — качая головой, заявила я и направилась к раковине под насмешливо-шокированным взглядом Канари.              Не успела я включить кран, как со стороны входной двери раздалось громогласное «Дин-Дон!», заставившее подскочить не одну меня — облюбовавшая мою кухню тоже дёрнулась, ошарашено уставившись сперва на дверной проём кухни, а затем на меня. Да-да, знаю, звонок и вправду стоит поменять. И, быть может, мы бы его уже давно поменяли, да всё никак — у папы на это рук не хватает.              Бросив в миску наполовину сожранный виноград, я уж было хотела пойти открывать, но Канари дала отмашку. Эта, явно решившая, что моя квартира — её дом родной, брюнетка невозмутимо встала и пошла открывать. А я что? Я не возражала. К тому же, на кого она там может попасть? Папа эту саранчу знает и уже смирился даже, Рёте пофиг, кто его будет встречать, а в случае соседей или проблем подруге не влом повысить из коридора голос и позвать меня. К слову, из доносящегося от входной двери «утю-тю-тю» тона можно сделать вывод, что конкретно сейчас у нас второй вариант.              Сполоснув виноград и слив из миски излишки воды обратно в раковину, я уж было хотела что-то сказать, как на кухню, право слово, как к себе домой, ввалилась Риэ и с порога заявила:              — Заю не ругать!              — Значит, ничего хорошего мне не ждать… — обречённо вздыхая и ставя миску на стол, пробормотала я и пошла своего мелкого прибивать встречать.