В сердце шторма (Заморожен на время. Пока не разрешится в моей жизни тотальный ******!)

Крошечным цветком горело пламя свечи, отчаянно стараясь выгнать мрак из комнаты. Её скупой свет касался маленькой фигуры мальчика, стоявшего у окна с заиндевелым кружевом. Тихо. Слишком тихо. Время растянулось в вечность. Всё замерло, словно ожидая чего-то дурного. Вскоре тёплое восковое озерце нежно убаюкало трепещущее пламя оплывшего огарка. Тьма расползалась, заполняя каждую клеточку тела, сковывая затылок. Откуда-то из глубины покоев донёсся невнятный напев, что перешёл в жуткий протяжный вой. И страх свернулся в сердце, утягивая в неизвестность. Вырвавшись из плена сна и хватая ртом воздух, Химмель вцепился в одеяло и обвёл взглядом каморку. Никого: бармен, что разделил с ним скромную комнатушку, уже ушёл на смену, и только тихий шорох его шагов в коридоре напоминал о присутствии. Тем не менее тревога продолжала сотрясать грудь, пульсируя в висках. А от прогорклого запаха свечи во рту до сих пор чувствовался гадкий солёный привкус. Кошмар, запечатанный в памяти, вновь разбередил прошлое, не дав подробностей — лишь смазанные обрывки, пропитанные обречённостью и острым чувством безнадёжности. Всегда одно и то же, всегда ничего не объясняющее и не проясняющее. Но каждый раз оставляющее после себя холодный, липкий след, от которого невозможно было избавиться. А за небольшим окошком привычным клубящимся пеплом тянулись тучи, из-за чего трудно было понять, ещё утро или уже день. Спать больше не хотелось. Но, и устав бесцельно валяться, Химмель поднялся, опустив ноги подле кровати. Непослушные, взмокшие ото сна пряди путались в пальцах, с трудом заплетаясь в косички. Кое-как приведя себя в порядок, юноша неспешно вышел, прикрыв за собой дверь. Глаза щипало. Гудящая голова отзывалась назойливым звоном в ушах, закручивая в себе наваждение воспоминаний вчерашнего вечера: весь шум, смех и отзвуки мелодии сливались в единый пёстрый хор. Натужный скрип ступенек и половиц с каждым шагом резал обострившийся слух, пока он не оборвал его, сев за барную стойку.       — Вид у тебя неважный. Отдохнул хоть? — поинтересовался бармен, скучающе привалившись на потертую столешницу.       — Сложно сказать, — растирал виски Химмель. — Кажется, я перестарался.       — Тебе не кажется, — усмехнувшись, мужчина взял жестяные баночки и принялся что-то готовить, по привычке выполняя отточенные движения. — Хотя, признаю, вчера было оживлённее, чем обычно. Впервые гости у нас так засиживались. Пришлось даже установить правило: «С пустыми кружками долго сидеть запрещено». И знаешь?.. Подействовало. Так что ты ещё изрядно помог с выручкой. Стремительное головокружение размыло рельеф полочек в калейдоскоп, пестрящий мозаикой цветных осколков. За последние минуты юноша уже тысячу раз пожалел, что ему вздумалось играть до самого закрытия. А осознание, что все его нынешние страдания просто окупились в чьём-то кошельке, неприятно заволокло голову туманным клубком мыслей: Стоило ли оно того? Удалось ли ему произвести впечатление или хозяин таверны не счёл нужным обращать внимание? Если так, то он был просто удобным шумом, заполняющим пустоту, пока настоящий бард отсыпался, уронив голову на стойку. Но, что же тогда дальше? Сегодня — крыша над головой есть. А завтра? Послезавтра?       — Эй, — голос бармена выдернул его из размышлений. — Ты чего так хмуришься?       — Просто думаю, — Химмель обмяк на стуле, уронив голову на скрещенные руки. — Я не успел поговорить с вашим господином. И не знаю, был ли он доволен? И позволено ли мне остаться?       — Если бы был недоволен, ты бы здесь не сидел, — прозвучал ответ просто. Почти буднично. — А насчёт остального пока расслабься. За твоё проживание внесена плата. На несколько дней вперёд.       — Плата? — Химмель замер, не сразу осознавая услышанное.       — Именно, — кивнул мужчина. — Щедрый у тебя покровитель.       — Значит… — он запнулся, подбирая слова. — Сегодня можно остаться и не играть? Или всё-таки нужно?       — Ну-у, с этим тут не всё так просто. Ты не единственный, кто хочет играть под этой крышей. Но, как по мне, точно не безнадёжный. Всё будет, как решит господин Рагнвиндр.       — На этом спасибо. Мужчина неоднозначно улыбнулся и метнулся к плите. Потоки пара клокотали в вскипевшем чайнике, подбрасывая крышку. Щедрая щепоть мяты и несколько ягод валяшки упали в кипяток. Следом немного мёда — тягучего, янтарного. Слегка размешав, он позволил сладости раствориться. И вскоре прозрачное варево, источающее тонкий аромат, заискрило в чашке.       — Держи. Выпей и не мучайся. Легче станет. Он пододвинул напиток, окутанный паром. А затем хотел было вернуться к своим делам, как вдруг остановился, словно что-то вспомнив, и щёлкнул пальцами.       — Ах! Точно! Чуть не забыл, — он перегнулся через стойку. — Пока ты спал, с утра орден Нотоса устроил обход. Прошлись по каждому дому и рабочему месту. Возвестили, что в полдень всем гражданам, без исключений, надлежит явиться на площадь.       — Странно. Как-то наспех, — Химмель с усилием приподнял голову, морщась. — Обычно о таком предупреждают заранее.       — Тут ты прав. Я, к слову, попытался расспросить, что к чему. Но сам понимаешь, эти судари немногословны. Негласность, долг, служба и всё такое. На деле же ничего нового не услышишь, кроме очередных правил и сухих формулировок.       — Значит, вы не пойдёте? — опершись головой на локоть, юноша медленно провёл пальцем по гладкому ободу чашки.       — Я лучше посижу без дела здесь, чем на коленях там, — отрезал бармен. — Не горю желанием час разглядывать мостовую и бояться поднять голову. А как вспомню тот ветер и холод… — и передёрнул плечами. — Бр-р! Нет уж. Мне вполне хватит вестей от посетителей.       — Ясно, — тихо сказал юноша спустя мгновение. Тепло взвара уже не казалось таким уютным. — Видимо, придётся послушать самому. Тяжело вздохнув, Химмель приподнял горячую чашку, едва удерживая её в руках. Влажная испарина медленно таяла на пальцах. Слегка подув на поверхность, разгоняя пар, он сделал осторожный глоток. Мягкая сладость скользнула по губам, а едва заметная кислинка валяшки освежила вкус, оставляя после себя густое, обволакивающее тепло. Казалось даже, будто тяжесть в голове понемногу уступала место лёгкости. Эта приятная передышка могла продлиться дольше, если бы громкий скрип не ворвался в помещение. Тяжёлая дверь отъехала от косяка, и уличный ветер юркнул по ногам, слегка раздув плащ. В проёме появился знакомый с вечера пьянчуга-бард, что, малость пошатываясь, направился в их сторону. Исходящий едкий хмельной смрад вперемешку с кислым тошнотворным амбре мгновенно перебил аромат напитка и вызвал отвращение. Химмель подорвался с места и спешно выпорхнул на воздух, игнорируя вопросительные возгласы, летящие в спину. Лёгкая свежесть приятной волной разлилась по телу, расслабляя окаменевшие мышцы. Приглушённые голоса прохожих, бредущих по припорошенной улице к сердцу королевства, наперебой обсуждали последние новости. Слова различать не получалось, но, судя по интонациям, в них кипело возмущение. И, несмотря на остаточную тяжесть после долгого вечера, неуёмное любопытство звало пойти с ними и послушать, о чём же все столь оживлённо судачат. Лениво зевнув в ладонь, юноша оценивающе поглядел вдаль: туда, где длинный палец башни привычно указывал в небо. Минут десять до площади, если идти напрямик. Поток прохожих охотно принял его, утопив в обилии ярких пятен. Однако по недоумённым взглядам со стороны ему вдруг подумалось, что выглядел он не лучше, чем пьяница, с которым пришлось недавно столкнуться. И чтобы больше никто косо не глазел на него, посильнее надвинул капюшон. Улицы постепенно менялись: по обе стороны дороги тянулись аккуратно подстриженные падубы. Камень под ногами выглядел чище. Даже ветер, казалось, звучал здесь иначе. Будто не рвался сквозняками, а плавно скользил вдоль стен. Минут пять ходьбы, и вот впереди показалась арка — тяжёлая, каменная, потемневшая от влаги и времени. А по ту сторону — площадь, что стремительно наполнялась нарастающим гулом многоголосья разных сословий: от простых крестьян и служащих до благородных аристократов, спустившихся из внутренних кварталов. В мощном шуме переплетались голоса. Они наслаивались друг на друга, перемешивались в жуткую какофонию из возмущённого бурчания, страха, раздражения, любопытства, дрожащих и срывающихся вздохов. В какой-то момент Химмель возненавидел эту суету из-за неровного напряжения людей, сыплющих ворохом искр. И тут же поймал себя на мысли, что в обычное время жить без неё не сможет. Ведь за немногие прожитые годы желание быть в окружении общества влилось в кровь и проросло в тело, как сорная трава в землю. И всё же сегодня здесь становилось слишком тесно и шумно, что юноша невольно чувствовал себя рыбой, зажатой в бочке с маринадом. Да, отступать уже было некуда. Впереди маячила безрадостная перспектива преклонения. Четверть часа ожидания утомили на нет. Химмель даже подумывал бросить эту затею и тихонько уйти, пока есть возможность. Но не вышло. Казалось, словно сам Декарабиан прочувствовал его желание и решил отрезать последний путь к отступлению, накрыв город огромной тучей. Мгновение — и безжалостный ветер налетел хлёстким порывом, сбивая непокорных с ног, заставляя смиренно склонить колени. Отбросив попытки сохранить уходящее тепло, юноша прикрыл рукой лицо и осмелился посмотреть ввысь. Никого. Лишь тяжёлое графитовое облако, что окольцевало небосвод над шпилем башни, демонстрировало всю величественную мощь божества. Грохот засова сотряс воздух. Кованные крылья, заскрипев, распахнулись в стороны. Множественные силуэты плавно выплыли из темноты и, скользнув по рельефам колонн, нырнули на помост. Среди статных фигур в доспехах и с отличительными знаками ордена замелькали знакомые лица: представители клана Гуннхильдр и господин Рагнвиндр. Последней из тёмного коридора вышла беловолосая незнакомка, что важно ступала к месту выступления. Её расправленные плечи, волевой взор, неслышная поступь босых ног придавали ей сходство с диким зверем и выдавали выучку бывалой охотницы, привыкшей брать след и не упускать добычу.       — Жители Мондштадта! Я, деснь Амос, стою перед вами, дабы огласить волю, переданную вам нашим верховным правителем — архонтом Декарабианом. То, что вы собрались здесь, уже является достаточным доказательством вашей веры, покорности и кротости. К сожалению… Кроме этой признательности, хороших вестей сегодня не будет.       — Кто бы сомневался, — донеслось за спиной девушки, и её минутная заминка стала гуще и напряжённее. Лёгким поцелуем ветерок понежился у румяной щеки, всколыхнув снежные пряди. Амос слегка помяла хартию, но открыть так и не решилась. Кончики пальцев мелко дрожали, выдавая волнение. Ей предстояло сообщить народу о его грядущей судьбе, и то, как она это преподнесёт, определит всё: поведение людей, их отношение к власти их божества и, в конечном счёте, становление мира, в котором им предстоит жить. Груз ответственности с каждой новой мыслью давил всё сильнее и сильнее. Но ей нельзя было подвести тех, кто однажды поверил в её волю и ум.       — Всем известно, в какие времена нам выпало жить. Тяжёлые — для каждого по-своему. Но наши трудности не интересуют холодного тирана Бореалиса. Угроза из Запределья возросла. И во имя безопасности Мондштадта наш владыка счёл необходимым принять новые меры. Они будут суровы. Но я прошу вас принять их с пониманием — так же, как приняли их мы. Напряжённое молчание натянулось шёлковой нитью, о которую можно обрезаться до крови.       — К сожалению, занавес не спадёт. И нам придётся потерпеть необходимые изменения. Будьте готовы: холода станут сильнее, ветра — жёстче. Во избежание несчастных случаев с восьми вечера до восьми утра вводится завесный час. Будут учащены патрули. Просим всех проявить разум… Резкий рывок свитка заставил Амос раскрошить язык о последние слоги. Абсолют очередного безмолвия настораживал, а недоумение рыцарей да мрачный вид господина Гуннхильдра, что вчитывался в пергамент, пугал до дрожи.       — Меры для светлого будущего, да? — возмутился Гуннхильдр. — Это не будущее — это яма! Общая! Какофония вдохов сотрясла воздух и тут же сменилась новым залпом тишины.       — Интендант Гуннхильдр, — холодно отозвалась Амос. — Прошу вас, следить за словами.       — Следить? — отрезал он. — Тут и следить не нужно. Всё уже написано. Если не худший исход — то что тогда? Отбор? Выживет сильнейший? Амос вздрогнула, ведь собственными словами Гуннхильдр если не подписал себе смертный приговор, то совершенно точно лишился чести, имени и подорвал репутацию клана.       — Прекратите. Ваши слова разожгут панику и навредят людям, — громко произнесла Амос и, смерив мужчину осуждающим взором, насуплено поджала губы.       — А смерть им не навредит? — упрямо переспросил Гуннхильдр, приподняв бровь.       — Что он имеет в виду? — вопросил чей-то голос, сорвавшийся от ужаса.       — Неужто взаправду сгинем? — вполголоса протянул кто-то следом.       — Как знать насколько всё дрянно? — зашелестел следующий вопрос на ветру, а за ним ещё и ещё… Каменное спокойствие Амос сменилось растерянностью, словно смерч налетел в разгар штиля. Поднимающееся волнение народа быстро разрасталось по площади. И вскоре голоса толпы прошивали батут тишины острыми отголосками эха.       — Послушайте! Успокойтесь! Я вам всё объясню! Выслушайте! Но её никто не слышал. Оттого происходящее всё сильнее напоминало сон — пёстрый, как плед, сшитый из неровных лоскутков. Ситуация стремительно начинала выходить из-под контроля. А ей нужно было найти решение. Причём срочно. Вот только как?       — Ваша Светлость, — позвал её Рагнвиндр, незаметно когда подошедший. — Вы сделали, что могли. Отдайте приказ, остальное мы сделаем сами.       — Да… Другого выхода нет, — заторможенно произнесла она. — Взять всех. Гул голосов нарастал. Стылый воздух трепетал и содрогался. А собственные слова не принесли ни облегчения, ни успокоения. Всё прошло совсем не так, как она представляла. Вот уж точно: хуже быть не могло! Хотелось зажмуриться и сбежать, лишь бы не лицезреть свидетельство своего позора. Осознание, что она не справилась и здорово подвела возлюбленного, колотилось в голове, подобно запертой в клетке птице.       «Почему? Почему именно сегодня? Зачем ему потребовалось встревать?» Ворох собственных размышлений заплутал девушку, как слепого путника в чаще. Она знала, что ответ давно проступил, только смотреть в нужном направлении пока было больно. А признавать правоту Гуннхильдра, за которую она сама ещё вчера пыталась бороться, — тем более.       — Отпустите меня! — донёсся возмущённый голос, возвращая в нежеланную реальность.       — Что вы себе позволяете?! — раздался ещё один, что появилось непреодолимое желание провалиться сквозь землю.       — Вы что-то напутали! Я ничего не делала!       — Меня-то за что?! Я не причастен!       — Прекратите! Это беспредел!       — Вы превышаете полномочия! Крики накатывали один за другим, сбивая дыхание, лишая опоры. Толпа рвалась, как перегруженная ткань, — ещё миг, и швы не выдержат. Рыцари же отвечали коротко и жёстко — не словами, движением. Чётко, выверенно, без колебаний. Чужие руки хватали, оттаскивали, отрывали людей друг от друга. Чей-то плащ остался в чужих пальцах, кто-то упал, и над ним на мгновение сомкнулся хаос сапог и криков.       — Чего вы добивались? — прошипела Амос и, шагнув вперёд, вперила взгляд прямо в переносье арестованного мужчины. Его удерживали — грубо, без прежнего почтения. Но он всё равно стоял прямо, не склоняя головы. И в этой неподвижной упрямой прямоте было больше силы, чем в любом крике.       — Того же, чего и все эти люди, — выдохнул он. — Правды. Больше ничего не нужно.       — Вам мало собственной дерзости? Решили втянуть и заплатить за ваши убеждения тех, кто ни в чём не повинен? — после некоторого промедления вклинился в разговор крепкий седобородый мужчина. Гуннхильдра сделала шаг вперёд, словно намереваясь возразить, но холодный, резкий взгляд Амос мгновенно остановил её.       — Невиновных не бывает, Имунлаукр, — ответил тот без колебаний. — Все мы в чем-то виновны. В молчании. В равнодушии. В слепой вере.       — Иными словами, вы готовы и дальше сеять раздор и рушить то, что строилось годами…       — Этот город изначально был построен на песке лжи и вымощен лицемерием архонта. Рано или поздно он всё равно рухнет. Даже без меня.       — Довольно! — Амос строго посмотрела из-под пышных ресниц. Подобное сравнение было оскорбительным и несправедливым. Она верила в мудрость и справедливость Декарабиана и всегда старалась подавлять любые сомнения. Но теперь, глядя на Гуннхильдра с его непоколебимой уверенностью, ощутила, как трещит плотина её убеждений. Сердце сжалось, но она тут же отогнала крамольные мысли. Его цель не оправдывала себя. А её долг — поддерживать порядок и закон, а не потворствовать анархии.       — Я услышала достаточно. Ваше стремление к «правде» — лишь дерзость, обёрнутая в громкие слова. И по закону, каждый из вас предстанет перед владыкой и ответит за свои деяния.       — Ваша Светлость, — не выдержав, вклинилась Гуннхильдра, делая шаг вперёд. — Я не вправе оправдывать наш клан, но этих людей… Прошу, не приписывайте их к нам! Они ни в чём не виноваты!       — Не вам диктовать условия, как и не мне принимать решения. Хотите вы того или нет, этим людям сейчас вы уже не поможете.       — Отчего же? — ровно произнёс Имунлаукр. — Юная Гуннхильдра ещё вправе заявить о поединке и оспорить их вину на арене. Победит — люди будут освобождены. Проиграет… — он пожал плечами. — Исход останется прежним. Зато зрелище будет поучительным.       — Вам, командор, лишь бы мечи скрестить, — заметила Амос.       — Я бы не стал настаивать, если бы это не противоречило закону, Ваша Светлость, — спокойно отозвался Имунлаукр. — Позвольте напомнить: «Признавший вину обвиняемый может выступить защитником и восстановить честь пострадавшего ценой собственной».       — Вы правы. Закон есть закон, и мы обязаны его соблюдать, — без тени эмоций произнесла Амос, несмотря на бушующую внутри бурю. — Я всегда уважала вас, Гуннхильдр, и старалась равняться на вашу рассудительность. Однако вы осознанно переступили черту дозволенного — и примите всё, что за ней последует. Она сделала паузу.       — И всё же… Согласно установленному порядку, дочери бывшего главы клана Гуннхильдр будет предоставлено право отстоять свободу этих людей в поединке.       — Я выступлю достойно и не посрамлю оказанного доверия, — непоколебимо ответила девушка.       — В таком случае подготовьтесь. Вы выступите завтра на рассвете, — объявила Амос. — Что же касается вашего отца… Вряд ли он останется надолго среди нас.       — Что? — ужаснулась девушка.       — Учитывая все обстоятельства… Мне жаль, — тяжело выговорила Амос, а после отвернулась. — Уведите!       — Увидимся, где Северный Ветер, — на прощание улыбнулся своей дочери Гуннхильдр, но она едва понимала смысл сказанных слов. Голос отца доносился отдалённым неразборчивым бульканьем, словно кто-то удерживал его голову под водой. Лишь громкий стук сердца перебивал эту глухую какофонию. Каждое сокращение мышечного насоса превратилось в раскатистый удар колокола. Бом-м-м — стены башни покрылись дрожащей рябью. Бом-м-м — что-то оборвалось внутри.       «Мне жаль» — эти слова прочно засели в мозг, давя на самые тонкие струны души. Блики полоснули по векам, заставив ресницы задрожать. Краски меркли перед глазами, превращая поле зрения в серую муть. Ноги внезапно подкосились, и мир рванул вниз. Прежняя жизнь, ещё вчера казавшаяся незыблемой, исчезла.       — Идёмте.       — Нет, — задыхалась Гуннхильдра, адресуя свои слова пустоте. — Оставьте меня.       — Соберитесь, моя госпожа. Здесь люди, — настойчиво повторил голос, заставляя её подняться. Она не чувствовала под собой пола: каждый шаг заставлял ступни проваливаться в упругую трясину. Путь сквозь толпу казался бесконечным. Тысячи глаз прожигали кожу, и Гуннхильдре чудилось — эти люди ждут её крови. В недобрых взглядах, резких жестах, в гуле голосов ощущалась скрытая агрессия. Пока среди чужих лиц она не встретила одно — знакомое. Химмель пристально смотрел на неё, однако в его взгляде бушевало волнение и искреннее переживание. И, возможно, она позволила себе слишком много чувств, что побудили мальчика сделать опрометчивый поступок — шаг навстречу.       — Юноша, — раздался резкий оклик. — Именем владыки Декарабиана повелеваю: повиноваться и не оказывать сопротивления. Химмель в одно мгновение захлебнулся воздухом, приоткрыв рот, как рыба, выброшенная на берег. Такого поворота событий он не ожидал.       — Постой… Гуннхильдра резко остановилась и посмотрела на помощника — пристально и тяжело. А в её глазах плескалась тревога, холодная и глубокая, как омут, где покоятся утопленные секреты.       — Прикажи ему уйти. Ему не стоит здесь оставаться.       — Не понимаю вас, моя госпожа.       — И не нужно. Никому не нужно, — перебила она. Каждый шаг приближающий рыцаря к Химмелю отдавался ударом в висках, сильнее прежнего. — Он должен уйти… Сейчас. Пока ещё не поздно.       — Боюсь, мы рискуем сделать хуже, — замялся тот.       — Выполняй. Без лишних слов. Помощник замер, сбитый с толку, — будто ждал объяснений, но не решался потребовать. Впрочем, на краю сознания он понимал: это не каприз. И такая непреклонность означала одно — дело касалось чего-то крайне важного, что нельзя было игнорировать.       — Эй, ты! — выкрикнул мужчина, привлекая к себе внимание как юноши, так и рыцарей ордена. — Да, ты там! Не стой, уходи отсюда!       — Предупреждаю: сопротивление приказу карается, — донёсся голос рыцаря. Напряжение витало в воздухе, накаляя атмосферу всё сильнее. Здравый смысл настойчиво шептал Химмелю, что этот ход вряд ли сулит что-то доброе. Оттого-то он с сомнением покосился на Гуннхильдру, пытаясь уловить хоть малейший знак, предостерегающий от ошибки.       — Беги. Это мой приказ, — тихо сорвалось с её губ. Сердце стучало как сумасшедшее. Мысли путались в один узел. А внутри будто всё горело — страх, растерянность, желание подчиниться, — и каждое чувство тянуло его в разные стороны. Он сделал робкий шаг назад, потом ещё один…       — Не делай глупостей, — резко отозвался рыцарь, сокращая расстояние. Ещё миг колебаний — и, собрав остатки воли, он сорвался с места и рванул прочь.       — Стоять! — со свистом пронёсся оклик в спину, заставив кровь стынуть в жилах. Химмель торопливо влетел на рыночную площадь. Лавируя между выпадами рыцаря, он метнулся в сторону и прошмыгнул между судачившими торгашами, оставшимися охранять свои прилавки. А после минуты резвой пробежки и круговерти между стойками и лавками едва не поскользнулся на размазанных по тротуару остатках закатника. Но успешно подрезал угол и ворвался в узкий проулок, нечаянно толкнув пожилую женщину. Заохав от испуга, она уронила корзину с яйцами. По камням заструились прозрачные ручейки белка, несущие за собой лодочки белых скорлупок.       — Извините! — бросил он на ходу.       — Дикарь невоспитанный! — прокричала женщина вслед.       — Лови его! — тут же окликнул рыцарь идущему навстречу товарищу, понимая, что парень надеется скрыться. Сорвавшись с места, тот стремительно бросился к юноше. Один мощный скачок — и вот он оказался в жалкой паре шагов. Химмель резко дёрнулся, и чужая рука чудом соскользнула с плеча. Не теряя времени, он помчался туда, где деревья аллеи сходились густыми кронами, формируя темную арку. Они бежали навстречу и, поравнявшись, уходили назад. А когда насаждения оборвались, взору открылась широкая дорога. Обувь людей ордена громко стучала по мощёной дороге. Воздух холодной стрелой врезался в горло, превращая дыхание в жалобный сип. Страх сжимал грудную клетку, мешая сделать вдох. Однако, повинуясь этому порыву, Химмель не посмел сбавлять скорость. За пару минут пробежки — показавшихся вечностью — он понял: грядёт месть. Будут бить. Да так, что он не сможет долгое время подняться с места. Если вообще жив останется после всей этой передряги… Всё прежде насущное быстро отошло на второй план. Единственное, что имело значение, — скрыться от преследователей. Вскоре улица сделала изгиб под прямым углом. Печные трубы маяками плясали вдалеке, выплёвывая в небо сгустки дыма. Двухэтажные дома по правую руку зловеще скалили решётки окон. Подгоняя друг друга, рыцари наперебой закричали ещё одному напарнику, замаячившему впереди. Быстро сообразив, тот отрезал один свободный путь к бегству. Нужно было спасать положение. Но годных мыслей в голове не хватало. И Химмель неосмотрительно рванул вверх по мостовой лестнице. Позади доносились скверная брань и громкий топот. Каждая секунда была на счету. И, как всегда в подобные моменты, больше всего хотелось остановиться и отдышаться. Тем не менее ноги механически продолжали перебирать ступени. Пятки надсадно заныли, умоляя о пощаде. Растрескавшийся гранит заскрипел под подошвами, растирая каменную крошку, что летела вниз. А когда обозначилась ровная поверхность площадки, юноша почувствовал настоящее счастье. Здесь, наверху, над самым краем жилого квартала, в тени лиственниц и раскидистых вязов обустроил своё гнёздышко клан Имунлаукр. Страх царапнул сердце. Один раз. Другой. Третий. Мысль о том, что ему придётся ворваться в чужое имение, убивала энтузиазм на корню. И только порыв внутренней паники подводил юношу всё ближе и ближе к высокому каменному забору.       «Почему нет?» — кричала тревога, спирая дыхание. Разум ворчал, но соглашался. Миновав столбы колоннады с приусадебным участком, Химмель потянул решётчатую калитку на себя. Металл жалобно заныл на низких нотах, но не поддался.       — Сто-ой, кому ска-зано! — речь рыцаря разрывала одышка. Его голос неуклонно приближался, сея внутреннюю панику. — Сда-вайся! Бежать не-куда! Дрожащей рукой юноша нащупал щеколду и со всех сил дёрнул. Пальцы свело судорогой, а ладонь прострелила боль. Лязг металла вперемешку с грубым гудением петель ошпарил изнутри. Рассудок, опьянённый испугом, отправился гулять восвояси, и Химмель заскочил во двор, торопливо задвинув засов обратно. Мало понимая, что творит, юноша нырнул в сумрак сада и, спрятавшись за мощный ствол, оглядел двор. Имение Имунлаукр смотрелось весьма знатно: добротная двухэтажная усадьба из тёмного камня, увитая диким виноградом, казалась неприступной крепостью. На площадке перед парадным входом сверкали водяные столбы, что разбивались на тысячи блестящих бисеринок, падающих в мраморное кольцо. Химмель с трудом удержал себя от желания подойти поближе к фонтану и зачерпнуть ладонями прохладной воды, чтобы избавиться от саднящей горло одышки. Звуки погони остались позади, словно дурной сон, но ощущение опасности продолжало отравлять сознание. Юноша прислушался, пытаясь уловить хоть какой-то признак присутствия хозяев дома, но сад хранил молчание. Лишь шелест листвы и плеск воды нарушали идиллическую картину. И всё же желания находиться здесь не было от слова совсем. Стараясь держаться тени, Химмель нырнул в узкий проход между посадками и домом, прижимаясь к холодному камню. Глаза отчаянно искали хоть какой-то лаз. А розы противно цеплялись своими корявыми пальцами за плащ да царапали ноги, словно желая выдать с потрохами.       — Кто ты такой? Пискнув от страха, Химмель резко обернулся и упёрся взглядом в форменный ливрей. Сверху на него, как на последнего вора, глядел высокий длинноволосый блондин.       — Кто позволял тебе проходить на территорию?       — И-искренне прошу прощения, — выдавил Химмель, пытаясь побороть мечущуюся в душе панику.       — Господин Имунлаукр не допускает пребывания посторонних на территории своих владений без личного приглашения. А у тебя его, разумеется, нет. Дворецкий чуть склонил голову, словно подводя итог к очевидному.       — Следовательно… Мне надлежит передать тебя ордену и доложить о твоём незаконном проникновении. Мелкий домушник.       — Я не вор! — сорвалось с губ. Слишком резко. Слишком отчаянно.       — Все так говорят. Да только и орден просто так никого не преследует. И уж тем более не выставляет кордоны у ворот.       — Э-это ошибка. Правда! Позвольте мне уйти… — сбивчиво пробормотал Химмель, сделав шаг в сторону.       — Не так быстро, — дворецкий вцепился в ворот плаща и прижал юношу к холодному камню стены. — Ты явно темнишь. Но если сказанное тобой — правда, то и бояться нечего, верно? Так что всё-таки пойдём и выясним, недоразумение это или повод для наказания. Химмель даже не успел сообразить, как крепкая рука резко дернула его за собой, заставив споткнуться. Сердце зашлось. Вереница деревьев поплыла по кругу. В голове заворошились тоскливые мысли, обжигая безнадёгой и отчаянием: только проблем с орденом ему не хватало. Именно сейчас, когда он почти скрылся от них. И именно тогда, когда всё привычное рушится, а он вообще не понимает, что происходит и для чего ему нужно было бежать. Однако ждать, пока придут ответы, — не вариант. Оставался лишь один выход: действовать!       — Нет! Что есть силы он толкнул дворецкого, пытаясь вырваться, но тот не отпускал. А встряхнул юношу, как нашкодившего котёнка. Да так, что тот едва не потерял равновесие. Вот только сдаваться Химмель не собирался… Правда и вторая его попытка тоже не принесла желаемого результата: тяжёлая ладонь просто сдавила плечо, возвращая обратно к стене.       — Ты очень плохо выбираешь решения, парень, — во взгляде мелькнула холодная, расчётливая жёсткость.       — Прошу, отпустите. Клянусь, я больше никогда здесь не появлюсь. Пожалуйста, — взмолился юноша, понимая перевес сил.       — Отпускать тебя вот так я не намерен. Но признаю, на вора ты не похож. Много паники. Мало расчёта, — дворецкий раздражённо выдохнул. Пальцы на вороте ослабли, но не отпустили. — Потому давай поступим иначе. Если честно сознаешься, отчего бежишь, и я решу, что ты не представляешь угрозы владениям господина Имунлаукра… То, так и быть, сообщу им, что тебя не видел.