В сердце шторма (Заморожен на время. Пока не разрешится в моей жизни тотальный ******!)

Одинокие шаги мерным шелестом разливались по улицам, замершим между ночью и первым дыханием утра. Мондштадт просыпался медленно и лениво. И хотя улочки ещё пустовали, за окнами домов уже теплилась жизнь: где-то вспыхивали оранжевые огоньки, а где-то слышался приглушённый звон посуды да скрип половиц. Скоро двери домиков заскрипят, и жители рабочего квартала плавной рекой потекут к центру зарабатывать свои кровные. Те, что побогаче, отправятся на деловые встречи и неспешные прогулки. А те, кому приходится день ото дня всё сильнее утягивать пояса, примутся за нелёгкую работу. Кто-то, теряя надежду или желая чего-то, побредут на утреннюю молитву в Часовни Света. Но всё это будет потом. А пока пространство не наполнилось гамом и топотом, можно было наслаждаться пустынностью улиц, растягивая мгновения, как тягучую ленту. Тишина и одиночество — непозволительная роскошь. Освободившись от бремени дел и долга, можно было бы и подумать над решением собственных навалившихся проблем. Но перед глазами со вчерашнего вечера упорно стоял странный взгляд Химмеля и новые откровения, породившие за собой бессонную ночь. Всё началось с того, что в тишине раздался отрывистый стук, как от глухого падения. Гуннхильдра, вырывавшись из оцепенения собственных мыслей, направилась в гостиную, откуда исходил звук. Но, едва оказавшись на пороге, вздрогнула, выпустив наружу сдавленный вздох. Химмель неподвижно растянулся на полу. Его лицо, всё ещё хранившее хрупкую юношескую мягкость и детскую безмятежность, стало болезненно бледным. Длинные ресницы тёмными полукружьями очерчивали сомкнутые веки, делая его похожим на ангела с полотен старых мастеров, чем на живого человека. Гуннхильдра приблизилась к нему и настойчиво потрясла за плечо, надеясь привести в чувство… Но это не помогло. Последующие попытки также оказались тщетны. В голове стало пугающе пусто. Недавний всплеск эмоций словно выжег всё остальное, оставив после себя тяжёлое оцепенение, заставляющее бессмысленно смотреть перед собой в надежде, что решение возникнет само. А между тем стыд медленно поднимался вдоль позвоночника, цепко смыкая пальцы на шее.       «Что же я наделала?.. Что за жалкая несдержанность? Лучше бы промолчала или вообще ушла», — отчитала себя она, а затем, хлопнув себя по щекам, резко втянула воздух, насильно возвращая мыслям ясность. — «Хватит. Соберись. Нужно что-то делать. Не оставлять же его так». Первое, что возникло в уме, — убрать юношу с холодного пола. Будить ради этого пожилого слугу в столь поздний час Гуннхильдра не хотела. Да и объяснять произошедшее сейчас казалась невыносимым. Решив справиться собственными силами, девушка бережно подхватила под руки обмякшее тело, с невольной тревогой отмечая, что живого весу в нём «как кот наплакал». Второе пришло в голову, когда уложила Химмеля на диван, — он ведь жил не в бедном приюте, а под крышей обеспеченного и уважаемого дома. К тому же деньги на содержание выплачивались более чем щедро… Но оседали они явно не на его тарелке. А стоило прибавить к этому ещё личные конфликты, что прежде вскользь упоминал отец, то картинка с побегом из дома уже выглядела иначе. И, как ни странно, даже внутренне одобрялась. Последующая мысль — найти одеяло — что тут же оборвалась, когда резкий порыв ветра распахнул дальнее окно. Неестественно яркое сияние клинком резануло по глазам, окутывая пространство комнаты в неистово чистый свет. Гуннхильдра инстинктивно зажмурилась, прикрыв лицо ладонью. Белизна вспышки прожгла остаточный след под веками и так же внезапно, как возникла, исчезла, оставив после себя привычный полумрак.       — Тысяча ветров. Что это было? Голубые льдинки глаз испуганно заозирались по сторонам. Тонкая струна вибрировала под ложечкой, натянуто звеня и накрывая чувством постороннего присутствия. Вот только в комнате были лишь она и Химмель. Сослав всё на тревожные игры собственного воображения, девушка вновь бросила обеспокоенный взгляд на юношу. Спутанные пряди заслонили его лицо, и она осторожно отвела их в сторону, едва коснувшись пальцами тёмного шёлка волос. В то же мгновение плотный ободок ресниц Химмеля дрогнул и медленно приподнялся.       — Ах! Ты очнулся. Как себя чувствуешь? От радости Гуннхильдра подалась ближе. Сердце облегчённо ёкнуло: очнулся. Но уже в следующую секунду внутри как-то неприятно похолодело. И виной тому были глаза юноши, что смотрели на неё слишком ясно и внимательно для человека, который ещё мгновение назад лежал без сознания.       — Химмель?.. — позвала она неуверенно.       — Вет-ров… Все-го… Че-ты-ре. Слова раздались непривычно тихо и глухо. И дело было не только в интонации — само звучание казалось искажённым. Будто речь доносилась одновременно и от Химмеля, и откуда-то из глубины комнаты.       — Какие ещё ветра? О чём ты? — улыбнулась она уголком губ, стараясь сгладить странность момента. — Похоже, ты всё ещё не до конца пришёл в себя.       — Бри-исс… Пос-лан… Ве-стью, — ответил юноша непривычно растягивая слоги, словно пробуя их на вкус.       — Правда? И с какой же? — чуть наклонив голову, Гуннхильдра решила не уточнять, а подыграть его… Или всё же её расшалившемуся воображению.       — Твой… Па-па… Не Мон-фа-те, — и тут-то озвученное ударило, как обухом по голове.       — Ч-что?.. Что ты сейчас сказал?       — Не в Мон-шта-те, — повторил тот, глядя в широко распахнутые, испуганные глаза. По спине девушки пробежали мурашки. Нет. Это не был бред после обморока. Слишком связно. Слишком… Осмысленно.       — Химмель, — Гуннхильдра медленно поднялась и отошла на шаг. — Ты меня пугаешь.       — Ищ-щи… Севе-ный… Ве-тер, — последнее слово прозвучало тише, чем должно было. И взгляд юноши скользнул мимо неё. Куда-то дальше. В пустоту за плечом. Необычайное сияние вновь полоснуло по глазам яркой вспышкой. Опешив, Гуннхильдра инстинктивно заслонила лицо рукой и со сдавленным стоном попятилась назад. Испуг сгрудился ершистым котёнком внутри, погрузив острые когти в самое сердце. Шагах в шести от неё парил бирюзовый огонёк по размеру не больше среднего яблока.       — Кто ты? — выдохнула Гуннхильдра, едва удерживая дрожь в голосе.       — Тс‑с‑с‑с‑с… — пронеслись жутковатые отголоски шипящего эха.       — Я… Я-я не понимаю. Лёгкий ветерок, что нежно ласкал лёгкими прикосновениями, неожиданно окатил напористым дыханием с головы до пят. Прохладные потоки воздуха зазмеились по коже, всколыхнув с мебели мелкие пылинки, из-за чего неприятно засвербило в носу и девушка сдавленно чихнула. Засуетившись, ночной гость тотчас отступил, оставляя за собой размытый нежно-лазурный всполох. Едва невесомые разводы растаяли, как всё вернулось на круги своя: в гостиной по-прежнему царил полумрак, а юноша тихо сопел, будто ничего странного никогда не происходило. И лишь судорожный гул собственного сердца не позволял поверить, что ей это просто привиделось. Сон как рукой сняло. Да только напряжённая ночь не приносила никакой пользы. Дрожащий огонёк масляной лампы битый час освещал просторное помещение. Здесь всю протяжённость по левую сторону занимал массивный стеллаж, до отказа заполненный потемневшими фолиантами. Неподалёку возвышался письменный стол на толстых резных ножках, отполированный до тусклого блеска долгими годами службы. А в дальнем углу, утопая в полумраке, темнела резная козетка. Настоящий уцелевший осколок мира до истории перелома. Раньше это был кабинет её отца. Теперь — просто комната.       — Северный ветер. Северный. Может, имелось в виду о Волке Севера? Значит… Бореалис? Еле слышно шептала она, копошась в старых свитках, письмах и архивных выписках, пытаясь вычленить из них хоть намёк на сокрытую информацию. Тонкие стопки бумаг стремительно теряли стройность, расползаясь по столу в беспорядке её поспешного поиска.       — Как же всё это понимать? Неужели за этими стенами вовсе не Мёртвые Земли Аркадии? Что-то ведь явно должно быть! Вы ведь были столь уверены в своих словах не просто так, верно, папа? И этот ночной гость… Точно ли он ваш посланник? Можно ли ему доверять? Уф-ф. Как много вопросов. И как же мало ответов. Усталый взгляд скользил по полутьме, цепляясь за разрозненные фрагменты записей, но логические связи упорно не складывались в цельную картину. Как у мозаики, в которой не хватало ключевых деталей. Стоило ей почти нащупать смысл, как он снова ускользал, оставляя после себя раздражающую пустоту. И именно в тот момент, когда поиск уже начинал превращаться в бессмысленное перетасовывание бумаги, внимание зацепилось за нечто иное. В одном из отделений письменного стола, среди забытых бумаг и мелких канцелярских вещей, лежала деревянная коробочка. Гладкая, тщательно отполированная, с аккуратными медными уголками и замком — слишком чужеродная для хаоса документов, слишком намеренная, чтобы оказаться здесь случайно. Сев на край козетки, Гуннхильдра повернула вставленный ключ, открывая доступ к потёртому старому дневнику в тканевом переплёте и белоснежному конверту с сургучной печатью. Дрожащие руки аккуратно взяли шершавый листок, с хрустом распрямляя бумажный лист. Взгляд дрогнул и быстро побежал от строки к строке, то и дело возвращаясь назад, словно отказываясь верить написанному:

«Моя дорогая доченька.

Если ты это читаешь — значит, всё произошло именно так, как я предполагал. И, вероятно, сейчас ты злишься на меня куда сильнее, чем когда-либо прежде. Прости, что оставил тебя среди этого хаоса без объяснений. Но некоторые вещи нельзя было произносить вслух раньше времени. В Мондштадте слишком много глаз и ушей… А ветер порой разносит слухи дальше, чем ему следовало бы. Ты наверняка уже давно заметила, как наш город изменился. Люди здесь привыкли жить в страхе и называть это порядком. Привыкли молчать, когда должны говорить. И чем больше я пытался изменить положение, тем яснее понимал — внутри этих стен никому и никогда не позволят ничего изменить. Потому мне пришлось сделать выбор, который ты, возможно, ещё долго не сможешь мне простить. Ведь я поставил под удар тебя, весь наш клан и самого себя. Но если всё сложилось правильно, значит дорога, прежде закрытая для нас, наконец открыта. Не бойся услышишь о том, что за стенами. И не спеши верить словам Архонта. Прошу тебя, прочитай дневник, который я оставил. Там — всё, что я не мог доверить этому письму. Когда ты узнаешь достаточно — собери клан и приходи ко мне. Буду ждать вас, где заканчивается ветер Мондштадта.

Береги себя. Твой любящий отец.»

Отложив письмо, Гуннхильдра осторожно пролистала исписанные страницы, что поначалу почти разочаровывали своей обыкновенностью. Слишком много повседневных мелочей: обрывки мыслей, мелкие воспоминания да бытовые заметки о делах клана. А кое-где даже были вложены сухоцветы или имелись простенькие зарисовки. Вот уже три с половиной часа она вела исследование дневника в одиночку. От количества бесполезной информации пухла голова. Однако под конец тон заметок наконец начал заметно менялся на серьёзный. Почерк становился ровнее, изящнее и заметно аккуратнее, будто отец выводил каждое слово с особой осторожностью, придавая этим страницам куда больший вес, чем всем предыдущим. И не зря… Впервые за день разрозненные фрагменты прошлого, настоящего и будущего начали складываться в цельную картину. То, что ещё недавно казалось смазанным и бессвязным, теперь постепенно обретало пугающую ясность. Гуннхильдра тяжело вздохнула и перевела изнеможённый взгляд в окно. Было так рано, что, скорее, ещё слишком поздно. Начало четвёртого утра. Где-то далеко, за стенами купола, вероятно, уже занималась заря. От одной этой мысли девушка устало усмехнулась.        — Скоро увидимся, папа… Затуманенный взгляд лениво блуждал по сырой каменной кладке, разбитой сетью мшистых прожилок. Ноги сами отсчитали ступени вниз, направляясь прямиком в жалящее гнездо ордена. Туда, где с утра пораньше доносилась суета ристалища: не смолкали грубые окрики, тяжёлый топот и глухие удары тренировочных клинков.       — Шире шаг, резче удар! — гремел громовой глас господина Имунлаукра, перекрывая тяжёлое дыхание тренирующихся. — Рывок должен быть стремительным, но без суетности. Верена! Думаешь, взяла лук в руки, так меч тебе без надобности? Что ты машешь им, как палкой?!       — Да, сэр! — крикнула совсем ещё юная девушка. Выбрасывая тяжёлый вастер в воображаемого противника, она попыталась придать атаке скорость, чувствуя на себе испепеляющий взор командора. Этот взор чувствовали все его ученики. Но уважали, любили и страшились. Глава Имунлаукр казался огромным — он был выше любого из ордена на две головы и непомерно широк в плечах. Поседевшие волосы широкими волнами рассыпались по его плечам, а узкие бакенбарды, обрамляющие скуластое лицо, переходили в аккуратную бородку. Он уже встретил свой шестидесятый годовой цикл, но меча из рук не выпустил. Устрашающий на арене, почитаемый в клане и за его пределами, возвеличенный бесчисленными подвигами и служебными заслугами, он стал примером для молодых поколений. Попасть в его клан мечтал каждый, кто едва начал держать меч. Но вот пройти отбор удавалось лишь единицам. Стараясь изо всех сил, его ученики оттачивали своё мастерство, не позволяя себе ни малейшего послабления. И, как бы он ни был строг, всегда смотрели на седого мужчину с нескрываемым восхищением, ловили каждый его взгляд, каждый жест, пока тот наблюдал и подмечал любую мелочь.       — Довольно, — скомандовал он, заметив стоящую у входа Гуннхильдру. — Разбиться по парам.       — Господин Имунлаукр, — подойдя ближе, поприветствовала она с лёгким поклоном. — Я пришла, как было условлено, и готова начать.       — Гуннхильдра, — Имунлаукр тяжело сцепил руки за спиной и смерил девушку суровым взглядом, задержавшись на её измождённом лице. — Формально я не вправе запретить вам участие в поединке. Однако решение о допуске остаётся за мной.       — Что именно вы пытаетесь этим сказать? — ровно спросила она.       — То, что сегодня вы явно не в форме. И мне уже видно, как всё закончится в одно мгновение. Вашим полным поражением. Подумайте, какой удар это нанесёт духу народа и как наглядно докажет глупую самоуверенность бывшего клана Гуннхильдр. Холодные ладони заботливо обхватили плечи, словно пытаясь заставить их распрямиться, однако Гуннхильдра без лишней резкости отвела чужие руки и чуть увеличила расстояние между ними. Чужие клевки были равносильны медленной гибели под пытками. Они не убивали сразу, но постепенно превращали любой взгляд или движение в повод для новых пересудов. И потому Гуннхильдра решила встречать подобные выпады с безупречным спокойствием, чтобы ни у кого не возникло даже единой возможности хоть как-то вновь бросить тень на имя её клана.       — Ваше беспокойство трогательно, но неуместно. Я не принимаю отказ. Два оледенелых голубых озера колко вперились в мужчину из-под занавеса длинных ресниц. Разве что слишком прямая осанка да едва заметно напрягшиеся пальцы выдавали, каких усилий ей стоило сохранять невозмутимость.       — Вижу вы унаследовали от отца не только упрямство, но и привычку принимать вызов вопреки здравому смыслу, — произнёс Имунлаукр без малейшей эмоции. — Впрочем, зная это, я не стану тратить время на бесполезные переубеждения. Желаете сражения — вы его получите. Но против вас выйду не я, а один из моих учеников. Вам этого достаточно? Нотки робкого перешёптывания вмиг прорвались сквозь возникшую тишину. Ученики оживились, вступая между собой в бурные обсуждения.       — Вполне. Если это не эсквайр, едва овладевший мечом. Мне не нужны подачки. Я желаю честного сражения.       — Честного, да не равного. Что ж, — Имунлаукр обвёл взглядом присутствующих учеников, недолго выискивая достойного кандидата. — Финнеас!       — Да, командор! — оживлённо воскликнул высокий молодой парень со шрамом, пересекавшим левую бровь. Финнеас с гордостью выпрямился и подошёл к Имунлаукру. Его движения выдавали годы тренировок и жесткую дисциплину. Было очевидно, что этот молодой человек посвятил себя самосовершенствованию и теперь горел желанием продемонстрировать свою мощь.       — Это мой лучший ученик. Он будет представлять меня в предстоящем поединке.       — Для меня это честь, — ровно ответил Финнеас, встретив взгляд Гуннхильдры без тени колебания.       — На том и закончим, — Имунлаукр резко развернулся к остальным ученикам. — Остальным — довольно прохлаждаться! Мечи в руки и продолжить парную тренировку! По ристалищу тут же прокатилась волна недовольных вздохов. Однако стоило тяжёлому вниманию Имунлаукра скользнуть по ученикам, как шум быстро угас, будто придавленный невидимой тяжестью.       — Рагнвиндр, — обратился он к старшему рыцарю. — Пока меня не будет, погоняй-ка их как следует, до седьмого пота.       — Как скажете, командор! — без промедления отозвался тот. — Пока земля из-под ног не уйдёт. Имунлаукр коротко кивнул, после чего вновь перевёл взгляд на Гуннхильдру и Финнеаса.       — Следуйте за мной. Её Светлость Амос наверняка уже ждёт нас. Конфликт был исчерпан — желаемое получено, но осадок остался. Сжав кулаки до отметин, она готова была биться даже до последнего вздоха, чтобы доказать всем, что их клан хоть и потерял ценность, но по-прежнему близок к народу. И победа — единственная цель на сегодня.

☆⊱─── ⋆⋅𖤍⋅⋆ ───⊰☆

Пустота. Прострация, пугающая невесомость и одиночество. Сознание блуждало в вязкой темноте, пока та не истончилась в холодном молочном сумраке. Мир возвращался постепенно: сперва тяжестью в теле, затем холодом воздуха и только после — веки приподнялись, позволив запечатлеть кессонный потолок. События, затёртые вакуумом, проступали в памяти рваными вспышками одно за другим, болезненно сшивая разорванную нить времени: заплаканное лицо Гуннхильдры, горькое откровение, разорванные объятия, другая комната. Удушливый приступ утраты — как эпилог этой маленькой истории. И расползающаяся перед глазами темнота, как точка. В груди защемило. Душевная боль навалилась неподъёмной тяжестью, поглощая всё, что ещё недавно казалось важным. Вчерашний день с его тревогами уже казался сущей мелочью, а прежние невзгоды — незначительными трудностями. Теперь же неистово хотелось оказаться далеко отсюда. Туда, где каждый угол знаком с детства, как линии на ладонях.       — Вот и хорошо, — в размытом силуэте Химмель с трудом различил пожилого дворецкого. — А я уж начал всерьёз беспокоиться. Вы пролежали без сознания всю ночь, юноша. Не пугайте так людей в почтенном возрасте.       — Простите, — он торопливо промокнул манжетой подступившие слёзы. — Не хотел доставлять вам лишние неудобства. Преодолевая недомогание, Химмель поднялся с дивана. Вот только неожиданно стены куда-то поплыли, размывая строгую геометрию комнаты, а пол и вовсе превратился в зыбкую неустойчивость, угрожая вот-вот уронить его тело на пол.       — Да что ж такое! — тут же раздалось рядом. Пожилой дворецкий оказался ближе, чем юноша успел осознать. Твёрдая, но аккуратная рука легла ему на плечо, мягко возвращая назад.       — Вот так, — тихо сказал он, удерживая его на месте. — Давайте-ка пока без героизма. Просто посидите и придите в себя.       — Я… В порядке.       — В порядке люди не бледнеют при попытке встать.       — Голова закружилась, не более… — выдохнул Химмель, прикрывая глаза. — Сейчас пройдёт. Постепенно комната вновь обрела устойчивость. Гул в висках начал стихать, позволив наконец сосредоточить взгляд на небольшом столике у дивана. Печёная лепёшка, несколько пиал с джемами и какой-то напиток, больше похожий на мутноватый настой — простая, почти домашняя картина. Однако после вчерашнего дня это выглядело слишком обыденно… Почти неправильно.       — Мне поручили приглядеть за вами, — морщинистая ладонь протянула чашку, от которой пахло травами. — И, признаться, с учётом того, что мне сообщили, я отношусь к этому поручению с особым вниманием. Так что если возникнут новые трудности, знайте: пока двери этого дома открыты, здесь вас примут.       — Вы не обязаны… Но благодарю, — тихо произнёс Химмель, осторожно принимая чашку обеими руками. Под грудью неприятно сжалось. То ли от голода, то ли от внезапного, непривычного ощущения чужой заботы, к которой он оказался совершенно не готов. Поймав своё искажённое отражение в надутых стенках, он некоторое время помедлил и поднёс ободок сосуда к губам. От влажновато-горького запаха затошнило, но, откинув голову, юноша всё же торопливо осушил чашку. Тонкая струйка напитка побежала по подбородку и щупальцем скользнула по шее. А отвратительная тёплая горечь спустилась под рёбра, растекаясь тяжёлой сонливостью.       «Фе-е! Гадость! Как можно вообще такое пить?!» Передёрнувшись, Химмель поставил чашку на столик и протянул руку к блюду. Мягкое тесто податливо прогнулось под пальцами, согрев ладонь теплом. Отломив пальцами кусочек нежнейшей лепёшки, он аккуратно макнул её в одну из пиал и торопливо положил в рот, чтобы перебить гадкое послевкусие.       — Госпожа также попросила передать этот небольшой мемуарный дневник. В нём есть кое-что касающееся лично вас, — дворецкий присел на ближайшее кресло и положил на край столика потёртую книжку.       — Меня? — кусочек поднесенной ко рту сдобы так и застыл у губ. — Интересно… И немного страшно. Чем же я выделился, что моя скромная персона попала в мемуары клана Гуннхильдр?       — Ох, не принижайтесь, юноша. Не в моём положении интересоваться делами глав. Однако я могу кое-что предположить. Ведь накануне вы обмолвились, что клан вам не чужой. И что господин Гуннхильдр некогда проявлял к вам… Особое участие. Могу ли я полюбопытствовать, чем было вызвано столь личное покровительство?       — А-а… Я… Не знаю, — сконфуженно ответил Химмель, кроша лепёшку на блюдце. — Не скажу даже, когда именно он появился в моей жизни. Мне помнится, он был всегда.       — Значит, не знаете, — дворецкий раздосадованно сжал губы, глухо постукивая по тканевому переплёту. Сердце юноши бешено заколотилось. Он уже давно надеялся найти ответы на многие вопросы. Но теперь вопросов стало ещё больше, а возможная разгадка лежала на расстоянии вытянутой руки. И пока была недоступна. Любопытство сжирало изнутри, и Химмель с трудом подавил желание взять и открыть кладезь тайн здесь и сейчас.       — Не утруждайте себя поисками ответов, юноша. Моё любопытство — всего лишь слабость возраста. Когда служишь одному дому десятилетиями, начинаешь замечать то, что другим кажется пустяком. Пальцы его задумчиво скользнули по краю переплёта.       — Я встречал здесь многих: кого-то принимали по расчёту. Кого-то брали по долгу. А кто-то заслуживал место потом и кровью. Но ваше появление не вписывается ни в один из привычных порядков… Он неторопливо сцепил пальцы на коленях и чуть склонил голову.       — Видите ли, благотворительность не требует тайн. А милосердие не прячут между строк мемуаров. Если же ваше имя оказалось там… Значит, дело не в жалости. Возможно, поэтому госпожа решила, что вам пришло время узнать, как вы связаны с этим домом.       — Любопытная мысль. Пожалуй, мне и впрямь есть о чём поразмыслить, — отозвался юноша, макая следующий кусочек. — А-а позвольте поинтересоваться, где сейчас Гуннхильдра?       — Госпожа покинула усадьбу ещё на рассвете, — ответил дворецкий ровно. — Сегодня ей предстоит выйти на арену и в честном поединке отстоять свободу тех людей, что по неосторожности подняли бунт на площади… По вине господина.       — Фто?! — едва пережевав, Химмель задал единственный вопрос, застрявший в голове.       — Вам же известно, что наша выслуженная репутация отныне пустой звон? — спросил дворецкий, на что юноша кивнул в подтверждение. — Так вот… Если госпожа падёт на арене, имя Гуннхильдр канет в небытие. Или, что хуже, запомнится как предостережение. И это горько осознавать.       — И зачем он вообще решился на подобное? — Химмель уставился в пустую тарелку. Пышные крошки на белом фарфоре походили на снег.       — Кто его знает… — тихо отозвался дворецкий. — Быть может, ответ известен одной самой госпоже.       — Вы сердитесь?       — Сержусь? — мужчина мягко качнул головой. — Нет, юноша. Я не виню господина в несдержанности и не держу на него ни обиды, ни злобы, ни разочарования. Я слишком долго служил этому дому, чтобы сомневаться в его рассудительности. Он человек ума. И никогда не действует вслепую. Дворецкий чуть помолчал, прежде чем продолжить.       — Но люди… Видят поверхностно. Им проще не искать замысла, а верить тому, кто не даст повода усомниться. И в данном случае это не про наш клан… — он слегка постучал пальцами по столу. — Всё решит арена.       — А я могу туда попасть? — заинтересованно спросил юноша.       — Это не самое развлекательное зрелище. Если ваши нервы не подобны закалённой стали Имунлаукр, лучше туда не соваться.       — И всё же?       — Ваша настойчивость меня поражает, — дворецкий прищурился, уголки губ дрогнули в короткой усмешке. — Ну, если вы так желаете. Туда может попасть любой, кто достиг рубежного возраста. А также не сильно впечатлительный. Мой вам совет: оставьте размышления за пределами трибун. Не думайте о том, что прежде там вершились церемониальные поединки.       — Приму к сведению. Но успею ли я?       — Да. И лучше поторопитесь. Начало уже совсем скоро.       — В таком случае я покорнейше благодарю вас за яства и напутствие, но вынужден откланяться! — Химмель резко вскочил с места и умчался в сторону холла.       — Погодите, юноша! Вы забыли! — крикнул в спину старик, но тот его уже не слышал. Химмель толкнул дверь, открыв проход в сад, что пах сыростью и прелой травой, промчался по мостовой и нырнул по отвесной лестнице вниз. Эхо бусинами раскатов рассыпалось по рёбрам ступенек, пока сердце вторило поспешному шарканью ботинок:       «Хоть бы успеть» — а зачем? Он и сам не до конца осознавал. Ведь его присутствие никак не решило бы исход событий.       — Куда несёшься! — рявкнул мужской голос. Химмель в испуге отшатнулся назад, осознав, что, не заметил, как из проулка выскочил на проезжую часть. — К пращурам раньше срока уйти решил?! Пожилой возница с густым перегаром погрозил ему кулаком. Хлипкая повозка, забитая закупоренными кадушками, потащилась дальше. А её два деревянных колеса то и дело разъезжались в стороны, вихляя восьмёрками.       — Мальчик, дай корочку! — неожиданно завопил над ухом осипший женский голос. Химмель вздрогнул и обернулся. За ним стояла морщинистая женщина в грязном, залатанном платье. Нищенка заломила руки, а потом, смущаясь, протянула грубую ладонь:       — Кусочек хлеба, если есть, милый мальчик.       — А-а… У меня с собой ничего нет, — разведя руками, он торопливо попятился. — Вы уж простите, но я очень спешу.       — Беги, не беги, но от судьбы не скрыться, не спрятаться! Не избежишь и ты возмездия! Познаешь наши страдания! — заявила нищенка и, скривив сухие губы, поковыляла прочь. Сглатывая неприятный осадок, Химмель направился дальше. Отчего-то было стыдно. Но неприятные эмоции быстро притупились, едва он представил, как в следующий раз найдёт её и принесёт что-нибудь съестное. И, может быть, эта женщина впредь не станет так гневно распылять на людей незаслуженные проклятья. Миновав рабочий квартал и рыночную площадь, Химмель добрался до плаца, где собралась целая группа людей: женщины, старики, дети. И уже осторожным шагом приближался, чувствуя нервное напряжение, что нарастало с каждой секундой.       — Стоять! Детям до пятнадцати вход на арену запрещён! — выставив руку вперёд, сообщил рыцарь.       — Но мне уже пятнадцать, — «точнее будет, скоро» мысленно поправил себя юноша. Вслух же произнес: — Госпожа Гуннхильдра это подтвердит! Ну… Подтвердила бы… Если бы сейчас не выступала на арене.       — Правила известны?       — Наслышан. Рыцарь одобрительно указал рукой на дверь, и Химмель, кивнув в знак благодарности, переступил порог, оказываясь в просторном помещении с окнами-витражами во всю стену. Мозаика цветных стёкол кидала на пол пёстрые блики, окрашивая его в сказочные тона. Залюбовавшись замысловатыми картинками, он вздрогнул, когда его неожиданно подхватили под локоть и настойчиво потянули к центру, где поверхность гладкого пола очерчивала абсолютно прозрачный сияющий круг пентаграммы с таинственными знаками.       — Вам сюда, — пробухтел кастелян Декарабиана, мужчина в годах, указывая встать на платформу. Секунда — и сочные краски бирюзы ударили по глазам. Слабость сковала ноги, едва он почувствовал, как платформенный диск начал плавно спускаться вниз. Тотчас веки испуганно разжмурились, последовательно начав изучать новое пространство: свод потолка стремительно удалялся, а гранит стен был испещрён непонятными символами, напоминающими древние письмена. Наконец платформа остановилась с тихим щелчком, и Химмель, шагнув с нее, оказался в огромном зале, освещенном факелами. В центре подземелья высилась арена, откуда до него тянулся длинный ржавый след. И тут-то невовремя припомнились слова дворецкого, а воображение, будто бы назло, дорисовало картинку, как здесь проволокли кого-то раненого… Или, может, уже мёртвого. От собственных мыслей внезапно сделалось дурно. Голова отчаянно закружилась, и на миг ему показалось, что настоящее уползает куда-то далеко. Словно воздух вокруг испарился, оставив после себя один запах крови: приторный и тошнотворный. А вскоре вместе с головокружением пришла страшная мысль: «что, если и сегодня здесь кто-нибудь умрёт?»       «Глупости! Никто не умрёт!» — убеждал себя Химмель, отгоняя дурные мысли, как надоедливых мух, и поглубже вдохнул. Вскинув голову и покачнувшись, он прислонился к стене, как вскоре в середину арены вышла знакомая на вид девушка с белоснежными волосами. Она развернулась к гостям, пересчитывая головы за колоннами. Но, несмотря на безмятежное лицо, Химмель всё же заметил, как у неё дрожат руки.       «Насмотрелась за свою жизнь, небось».       — Встаньте вдоль стен! — скомандовала зрителям Амос, очертив ладонью полукруг. — Здесь поднимется барьер. Меж колонн прозрачным маревом задрожал вытянутый цилиндр защитного барьера, обезопасив любопытствующих гостей. Оставшись у стены, Химмель неожиданно обнаружил, что невысокая рыжеволосая девчонка, вставшая рядом, с интересом глазеет на него. Он поспешил отвернуться, но та, впрочем, и не думала отводить взгляд.       — Что, на мне цветы растут? — насмешливо процедила она звучным, высоким голосом.       — Ты первая начала, — слегка ошалев, буркнул юноша.       — Нужен ты мне больно! — демонстративно встряхнув волосами, девчонка встала впереди. В ответ Химмель раздражённо фыркнул, мысленно занеся девушку в список тех, кого лучше обходить стороной. Ибо адекватность ей явно была чужда. Воспитанность — и подавно. Одиночный гонг колокола сотряс воздух, подобно редкостному грому. Это значило, что начало положено и пути назад уже не будет. Но был ли он вообще? Вскоре взору открылось другое помещение. Сквозь вязкую пелену приглушённых разговоров прорезались шаги: Гуннхильдра и некий молодой человек начали своё приветственное шествие вдоль колонн. Их прямые спины да гордо расправленные плечи создавали иллюзию безразличия к предстоящему сражению. Впрочем они волновались не меньше, чем остальные прибывшие зрители. Лично Гуннхильдру уже несколько часов будоражил внезапно наступивший жизненный перелом. Но всё, что она могла делать, — молчать и покорно вышагивать вдоль колонны, умоляя собственный разум быть более сосредоточенным. Ведь иного исхода, как победа, она даже не рассматривала.       — Прошу внимания! Перед вами — представители кланов Гуннхильдр и Имунлаукр. Дочь главы дома Гуннхильдр изъявила желание скрестить мечи с представителем дома Имунлаукр. Поединок будет проведён в качестве искупления вины, возникшей из их прежней смуты. В случае её победы, по воле владыки Мондштадта, последует освобождение всех заключённых после вчерашних беспорядков на площади. Обратилась Амос к собравшимся людям, а затем обернулась к участникам.       — Напоминаю: это не церемониальный бой, а показательный поединок. Любая попытка лишить жизни будет считаться нарушением воли владыки. Победа будет признана за тем, кто сумеет обезоружить или обездвижить своего соперника. Да пребудет с вами владыка Декарабиан. Пусть ваш поединок будет честным. Гонг ударил во второй раз, и раскатистый звук вознёсся к потолку, задрожав на вензелях огромных канделябров. Действо переходило в фазу завязки. Гуннхильдра стояла неподвижно, а на противоположной стороне улыбался Финнеас. Его улыбка выглядела спокойной, даже скучающей. Но пыла и странной ярости во взгляде было столько, что девушку невольно сковал страх. Он сделал шаг. Ещё один. Левой рукой провел перед лицом и с оглушительным рёвом ринулся на Гуннхильдру. Сталь зазвенела о сталь, заполняя пространство звоном и скрежетом. Так начался поединок. Короткие яростные наскоки друг на друга и хищное лязганье сменялись длинными настороженными паузами, когда соперники замирали в стойках. Момент передышки — и мелькание мечей вновь сливалось в один блестящий круг. Но через несколько минут этого захватывающего зрелища девчонка, вставшая впереди Химмеля, непредвиденно резко заелозила и задёргалась, как бабочка, насаженная на иглу. Ощущение тревоги и так давило юноше на грудь, подобно каменной плите. А теперь к мучительному волнению примешалась скользкая змея раздражения, что подняла голову у самого сердца, готовясь зашипеть.       — Перестань мельтешить перед глазами! — не сдержался Химмель, с вызовом обращаясь к ней в спину, когда та начала ещё и привскакивать.       — Тебе-то что? — фыркнула юная особа и, с недовольством, развернулась к нему лицом.       — Я пришёл смотреть не твои дерганья, — прокомментировал он её выходку бесстрастным тоном, стараясь поставить нахалку на место.       — А может мне просто не видно! — огрызнулась она, нахмурив тонкие брови.       — Так потрудись найти себе другое место, — отрезал Химмель, не желая продолжать бессмысленный спор.       — Вот ещё, — пробурчала девчонка, но всё же замерла на месте. Химмель вздохнул, вновь обратив взгляд к поединку, где двое мечников продолжали танцевать на арене какой-то ведомый им одним танец. И лишь свист да звон стали говорили, что всё это происходило в самом центре мелькания смертоносного металла. Безумно жестокий танец, где играл значение каждый миллиметр, где чуть отклонённый корпус решал всё. Тела летали над ареной. Мрамор скрипел под ногами. Лязг стали с рёвом разбивался о колонны, словно азартный зритель в ожидании первой крови. Финнеас буравил взглядом девушку, подмечая каждое движение. Сильная, быстрая, но всё же уязвимая. Осознание этого придавало сил настолько, что направленный в него меч Гуннхильдры он остановил наручем. От удара хрустнула кость, но боль ушла на второй план, погашенная желанием обыграть до победного. Мужчина подался к девушке, резким взмахом клинка рассекая воздух. Пытаясь уйти от атаки, Гуннхильдра прогнулась, но чужое лезвие скользнуло по коже, резанув по лбу. Отстранившись от ответного выпада, мужчина уставился на сочащуюся кровь соперницы и её слишком растерянный взгляд.       — Давай, Финнеас! Сломи её! — громко выкрикнула девчонка, активно зажестикулировав.       — Совсем того? Сказано же, это не поединок на смерть! — возмутился за её спиной Химмель.       — Ты всегда такой зануда? — едко поинтересовалась она, поворачиваясь к нему всем корпусом. — А-а! Я поняла! Так ты за смутьянку болеть пришёл? Ха! Тогда разочаруйся! Её ждёт поражение!       — Может, ты глуха и для тебя это станет новостью, но здесь все пришли ради неё. Я не исключение, — юноша с долей осуждения посмотрел на девчонку. — Почему одна ты так против победы Гуннхильдры?       — Потому что я будущая Имунлаукр!       — Слишком громко и неправильно сказано, Верена, — неожиданно раздался строгий голос, привлёкший внимание сразу двух юнцов.       — Ой-ой, — сконфуженно протянула юная особа, неожиданно виновато опустив глаза в пол.       — Скромность и молчаливость явно не твоя сильная сторона, как и усердная выдержка. Немедленно вернись и за прогул выполни сто точных выпадов.       — Что?! Но, дядя!       — Двести, — неумолимо возразил Рагнвиндр, демонстративно скрестив руки у груди.       — Ух-х! Иду-иду! — зашипела она, а потом подарила Химмелю такой взгляд, что ему стало не по себе.       — А ты загляни ко мне после. Я буду ждать тебя в штабе, — бросил Рагнвиндр из-за спины, поспешно удаляясь из помещения. Тяжело вздохнув, Химмель перевёл взгляд на арену — танец стали продолжался, но осознанно подходил к концу. Льняные рубахи уже взмокли и прилипали к телам, а крошечные кристальные капли пота стекали по лицу и шее. Удар, разворот, выпад. Искусный меч вращался в ладонях Гуннхильдры, точно пёрышко. В какой-то момент мужчина едва успел увернуться, как щёку обдало жгучим холодом. А после лезвие звонко заскрежетало по клинку. Давя на рукоять, девушка нависла над соперником и, не упуская момента замешательства, зацепила перекрестьем клинок, резко выкрутив оружие из крепких рук. Стальной звон раздался за его спиной, дрожью отозвавшись по рельефному телу. Сердце ёкнуло в груди и на мгновение остановилось. Осознание поражения ещё не пришло, но догадки, которые открылись, уже показывали ему ситуацию с самой неприглядной стороны.       — Паршивка! — сдавленно процедил обидчик, заслонив щёку рукой. По тыльной стороне его кисти бежали, ветвясь, ручейки крови. Краткий миг, и темнота застелила взор плотным покрывалом — хорошо поставленный удар в скулу, прилетевший следом, стал для девушки полной неожиданностью. Губы ощутили солоноватую теплоту крови: металлический привкус разлился на языке. Мир перед глазами медленно рассыпался на осколки, а в голове задребезжал гул миллиарда голосов. Какофония звуков из-за барьера сотрясла воздух, и Гуннхильдра не решалась повернуть голову и посмотреть, что происходит. Толпа, раззадорившись, загудела подобно улью разъярённых пчёл, в который тычет палкой малолетний глупец. Гул нарастал, голоса вопиющих переполняло возмущение. Казалось, арену накрыла массовая истерия. Взгляд Финнеаса неожиданно стал острым и пронзительным, что таким и убить можно. В какой-то миг ей показалось, что в горло влетело лезвие и вышло со стороны спины, протыкая насквозь. Ощутив себя выпотрошенным цыплёнком, девушка на миг забыла, как дышать. Она потёрла горло, прогоняя иллюзию. Но не помогло. И, словно оправдывая все её ожидания, Финнеас подобрал меч и бросился на опешившую соперницу. Бой оказался не окончен. Отточенный клинок Гуннхильдры со свистом рассёк воздух. Ещё мгновение, и меч прочертил в воздухе сияющую линию, а его острие разорвало пространство над мужским плечом. Воздух вокруг насытился сладковатым запахом свежей крови, расплываясь небольшим тёмным пятнышком на одежде.       — Оцарапала, — прошипел Финнеас. — Молодец! Дать тебе третью попытку? Широкое лезвие непредвиденно смертоносно блеснуло в паре миллиметров от её груди, отчего Гуннхильдра отпрянула, а гримаса неподдельного удивления исказила её лицо.       — Ого, — только и сумела выговорить она. Высокомерно удостоив её ухмылкой, Финнеас разочарованно закусил губу. Он бросился на девушку и, ударив ногой по руке, выбил меч. Нешуточная паника вмиг одолела Гуннхильдру. Изображать хладнокровное спокойствие становилось всё сложнее. А использовать против мужчины с мечом кулаки — дохлый номер. С каждым взмахом девушка уворачивалась и отступала всё ближе и ближе к барьеру, прослеживая взглядом траекторию движения клинка. И, оказавшись загнанной в угол, Гуннхильдра ловко извернулась в коварном выпаде. Выкованный опытным мастером меч соперника, вопреки всем ожиданиям, столкнулся с каменной стеной. Достигшая своего предела сталь зазвенела, и не выдержавшее нагрузок лезвие переломилось у самой гарды. А покрытый рунами меч Гуннхильдры, будто взявшийся из ниоткуда, упёрся в миллиметрах от его шеи.       — Прими своё поражение, — рвано сорвалось с её губ, как гимн победы. Торжества её решимости.       — Твоя взяла. Довольна? — пробурчал Финнеас, отбросив рукоять. Это был его громкий проигрыш, и виноват в этом был он сам. Откинув от лица мокрые пряди, залипшие кровью, Гуннхильдра подняла взгляд. Пространство за колоннами взрывалось оглушительными вскриками и аплодисментами. Бой окончен, но сил уже не осталось. Тем не менее тяжёлый груз был сброшен с души. И теперь усталость разливалась в мышцах, как расплавленный металл. Сохранять позитив в такой ситуации оказалось крайне сложно. Контролировать себя — ещё труднее. Всё, чего она могла сейчас желать — пойти домой, надеть чистую одежду, завернуться в шерстяное одеяло и сесть у камина с увлекательной книгой в тишине и спокойствии. Пусть даже это только мечты…       «Нужно просто подождать несколько минут. Они скоро успокоятся и уйдут. И всё окончательно закончится». Барьер развеялся, растаяв в воздухе клочками элементальной энергии. Но едва успев преобразоваться в размазанные блики, как потоки воздуха смазали их в тонкие дрожащие линии. Пространство подхватило ликующий звук, растянув его по потолку, как тент. И Химмель, повинуясь необъяснимому нахлынувшему инстинкту, со всех ног бросился к девушке.       — Я верил! Верил в вас! — раскинув руки в стороны, он стиснул её в самых крепких объятиях.       — Химмель?! Как ты тут оказался? — удивилась Гуннхильдра, широко распахнув глаза.       — Это неважно, — чуть отстранившись, с лукавой улыбкой произнёс юноша. — Считайте, что сегодня я ваш самый преданный зритель. А я правда искренне за вас волновался. Гуннхильдра попыталась что-то сказать, но, передумав, тепло улыбнулась и мягко опустила ладони на мальчишеские плечи. Пальцы сжались, проминая ткань плаща, и, осторожно прижав к себе, она заключила юношу во взаимных объятиях. Ей не нужно было ни лишних слов, ни чьих-то благодарностей, доносящихся со стороны. Хотелось стоять так с закрытыми глазами, растягивая этот момент до бесконечности.