В сердце шторма (Заморожен на время. Пока не разрешится в моей жизни тотальный ******!)

Широкая полоса гладкого дерева, усыпанного белоснежными листами бумаги, тянулась почти через весь кабинет. Дорожки из скрипта и цифр, бегущие по ровным строчкам, приводили мужчину в недоумение. В голове, среди всей какофонии мыслей, вертелось одно логичное умозаключение: со всем этим бумажным бедламом ему и за день не управиться! Максимум с парой задач. Да и то не факт, что точно. Отодвинувшись от стола, Рагнвиндр устало растёр виски. Недавнее повышение совершенно не радовало. Пусть даже оно открывало новые возможности, приблизив его к личным советникам Амос — клану Имунлаукр. Но прибавившиеся рутинные обязанности всецело изматывали, затягивая в монотонность будней. Ему не очень-то хотелось дополнительно становиться ответственным за все внутренние нужды и потребности горожан. Всё, за что ранее был ответственен глава клана Гуннхильдр. Разочарованный вздох вырвался из груди, и Рагнвиндр вновь было сосредоточенно взмахнул пером, как робкий стук в дверь заставил его недовольно рыкнуть — жирная чернильная капля сорвалась с кончика и расплылась кляксой по бумаге.       — Можно? — в открытом проёме появилась растрёпанная черноволосая голова.       — Входи, — выцедил Рагнвиндр и поспешно поднёс к грязному озерцу уголок промокашки. Бумага с жадностью вобрала чернила. Химмель в смятении зашаркал ботинками и, сделав несколько шагов вглубь, застыл столбом. Дверь за спиной глухо бухнула о косяк, закрыв дорогу сквозняку из коридора.       — Входи же, — стараясь умерить раздражение в голосе, Рагнвиндр указал на свободное место напротив, приглашая юношу присесть. Всё же время для него — ценный ресурс, а потому он не любил расходовать его впустую.       — Я внимательно слушаю вас, господин Рагнвиндр, — взволнованно пробормотал Химмель, опускаясь на стул.       — Прекрасно. В таком случае разберём пару сомнительных моментов и составим договор. Мужчина, оторвавшись от безуспешной попытки спасти испорченный отчёт, безжалостно скомкал лист. Бумага отвратительно заскрипела, и шуршащий комок полетел в каменную урну.       — Как я понял, ты — неполнолетний сирота, самовольно покинувший опекуна. И мало того, что выступаешь без лицензии. Так ещё возомнил себя бардом, не принадлежа клану Ситонов. Это ставит меня в крайне неудобное положение. Рагнвиндр сделал паузу и откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди.       — Я не намерен из-за твоих выходок пасть в немилость ордена и тем более владыки. Равно как и не собираюсь становиться твоим покровителем. Благотворительность — не моя сфера интересов. Надеюсь, здесь всё ясно?       — Вполне, — прошептал юноша, прожигая взглядом собственные колени.       — Тогда перейдём к сути договора. Во-первых, никакой самодеятельности. Во-вторых, любые выступления — исключительно с моего разрешения. В-третьих, чёткий график. В нынешних обстоятельствах — один час в день…       — Всего час? — переспросил он непонимающе.       — Ты не единственный желающий. К тому же, будет нелепо, если в приоритете я поставлю сомнительного барда, заменив его уже проверенным менестрелем, — слишком спокойно отреагировал Рагнвиндр. Шорох в кармане подсказал Химмелю, что мужчина что-то ищет.       — Но я же так ничего не заработаю… — недовольно пробормотал юноша.       — Будь благодарен и не бухти. Тебе и так сделано большое одолжение. Рагнвиндр положил на стол витиеватый медный ключ.       — Комната оплачена на неделю. Гуннхильдр настаивал тебя не выгонять. Потому, можешь пока пожить, а после вернуться к опекуну. Однако на бесплатное содержание не рассчитывай. В обмен на еду ты обязуешься обслуживать посетителей и убирать помещения.       — Предлагаете стать бесплатной рабочей силой? — вскинул голову Химмель, но осекся под тяжелым взглядом Рагнвиндра.       — Выбор есть: вернуться или принять условия, — произнес мужчина, не отрывая взгляда от юноши. — Третьего варианта нет. И не будет. Химмель с досадой вздохнул, вспомнив о паре монет, звенящих в кармане жилета. Стресс подогревал кровь, заставляя её кипеть. Он мечтал о свободе и признании, а получил лишь унизительное предложение и кабальные условия, от которых не смел отказаться.       — Можно… Спросить? — начал он робко, на что Рагнвиндр заинтересованно приподнял бровь. — Насчёт лицензии… Рагнвиндр замер, внимательно слушая.       — Говорят, для её получения нужно предстать перед владыкой Декарабианом. Мне бы очень хотелось получить это разрешение. Вот только примет ли он меня, если я не из Ситонов?       — Он принимает всех, кто к нему обращается.       — А если… Не одобрит?       — Тогда вопрос с выступлениями для тебя закрыт. Навсегда. А решишь действовать в обход запрету, то отправишься на «Мельницы» или вслед за кланом Гуннхильдр.       — «Мельницы»? — поинтересовался Химмель, не скрывая любопытства.       — Не важно… Но если настаиваешь — я помогу подать запрос на встречу с архонтом. Однако, как по мне, в твоём случае это уже безнадёжно. Неприятный холодок закрался в сердце, разливаясь жидким льдом по сосудам. Что-то в этих словах наводило на пугающие мысли, и Химмель так крепко сцепил руки в замок, что кончики пальцев онемели и побелели от напряжения.       — Вы настолько в меня не верите, господин Рагнвиндр? — в голосе засквозили лёгкие нотки разочарования.       — Я верю в факты. А факты таковы, что твои песни… — мужчина поправил воротник камзола. Было заметно, что он с трудом подбирает слова. — «Несколько» провокационны. Владыка Декарабиан ценит порядок, а не бунтарский дух, коим пронизаны все твои выступления.       — Но разве искусство не должно быть свободным? — робко возразил юноша.       — Свобода хороша в установленных пределах, — отрезал Рагнвиндр. — В нашем городе пределы определяются архонтом. Его слово — закон. И он не потерпит тех, кто попытается расшатать его устои изнутри, прикрываясь красивыми речами о вольнодумии. Поджав губы, Рагнвиндр недовольно сдвинул брови, и тонкая морщинка скользнула вдоль его лба.       — А твои песни как раз граничат с прямым неповиновением. Продолжай в том же духе — и они посеют смуту, сомнение и недовольство в умах горожан. А это уже не искусство. Это угроза порядку. Следовательно — повод для ареста. Руки задрожали сильнее. Арест? Вот уж сюрприз так сюрприз! Химмель и ранее догадывался, что его искусство было не по нраву властителям закона, ведь на это не раз обращал внимание господин Гуннхильдр, призывая быть внимательным и осторожным. Но думал, что всё дело в его нетрадиционной манере исполнения. Что его стиль недостаточно почтителен. И не догадывался, что на самом деле все его прежние выступления воспринимались как угроза обществу.       — Но я не хотел подрывать устои, — встревоженный взгляд вырвался из-под ресниц испуганной бабочкой. — Я просто хотел… Вдохновить людей. Подарить им надежду пережить эти трудные времена, просто мечтая о лучшем. Разве это преступление? Рагнвиндр тяжело вздохнул, барабаня пальцами по столешнице. В его взгляде читалась нескрываемая усталость от бесконечных пререканий.       — Намерения значения не имеют. Значение имеют последствия. Сделай неверный шаг — и обратно никто не потянет. Потому, не твори глупостей, если не желаешь нажить новых проблем и очернить старания Гуннхильдры. Это мой тебе дельный совет.       — Я вас понял, — сказал он с горечью.       — То-то же, — мужчина одобрительно кивнул головой. Разложив на столе чистый лист пергамента, он придавил его по краям. Перо с лёгким шуршанием заскользило по поверхности, оставляя чёткие ровные строки.       — Внимательно прочитай. И если согласен, подпиши, — закончив писать, Рагнвиндр подвинул его Химмелю. Химмель с опаской перенял лист и пробежался глазами по написанному, подмечая знакомые формулировки и условия, которые Рагнвиндр озвучил ранее. Договор казался строгим, справедливым, но с подводными камнями. Ведь принять правила — значило полностью потерять себя. А решись он настоять на своём, то в конечном итоге останется без ничего. В данном предложении господина Рагнвиндра одна чаша весов должна опустить другую. Но так ли это?       — Значит… — задумчиво протянул Химмель. — Я работаю на вас неделю и играю не более часа в день. Вы, в свою очередь, временно закрываете глаза на отсутствие у меня лицензии и уведомляете мадам о моём пребывании здесь. А по истечении срока, если за мной не явятся раньше, я обязан вернуться. Так?       — Всё верно, — кивнул мужчина.       — Благодарю вас, господин Рагнвиндр. Но от таких условий я, пожалуй, откажусь, — тихо произнёс Химмель, отодвинув договор и ключ. Мужчина, сощурил глаза с неподдельным любопытством. Неожиданно-решительный настрой юноши смешил его, подобно тому, как весёлое представление забавляет ребёнка.       — Позволь узнать причину отказа? — Рагнвиндр сложил замком руки, выжидая.       — Не хочу играть по принуждению и обязательствам договора. Не хочу скрывать свой талант. И уж тем более не хочу возвращаться к мадам. Химмель на мгновение запнулся, но тут же поднял взгляд и продолжил:       — Я настаиваю на встрече с владыкой Декарабианом. Если не одобрит — отложу лиру. Навсегда. Если же там меня ждёт арест — пусть так. По крайней мере, я буду жить мыслью, что хотя бы попытался. Слова рождались сами собой, с запалом вырываясь из горла юноши. Но это, по крайней мере, была правда, о которой он не стыдился заявить.       — Вот как? Тишина на несколько секунд воцарилась в помещении.       «Что-то недоброе произойдёт сейчас», — Химмель понял это по надменному блеску в глазах мужчины. Молния пробежала меж лопаток, спускаясь к пояснице. Он хорошо чувствовал расстановку сил и осознавал, кто в случае конфликта не одержит победу. Потому доводить дело до крайности было невыгодно, иначе люди из ордена точно примутся отравлять ему жизнь. Сохранить хорошие отношения сейчас — важный приоритет.       — Простите мне мою дерзость, господин Рагнвиндр. Прошу вас, позвольте мне использовать этот шанс. Мне правда очень нужна эта лицензия.       — Это смело… И глупо. Но будь по-твоему. Посмотрим, чем обернётся эта затея, — мужчина пододвинул к нему чистый лист бумаги и чернильницу. — Полагаю, элементарным формальностям тебя всё же обучили. Так что прошение составь сам. Я прикреплю к запросу рекомендацию и передам на рассмотрение. Химмель уставился на безупречно-белое пространство плотного бумажного полотна. Наконец-то хоть где-то ему пригодятся утомительные уроки каллиграфии от учителя, нанятого мадам Тильдой! Сколько чернил и слез он пролил над различными дуктами, пытаясь вывести по ним красивые буквы.       — Пиши аккуратнее. Этот завиток пониже. Какой у тебя наклон руки? — он говорил ровно, монотонно и жутко холодно. — Не пиши носом. Не свешивай локоть. Не сутулься. Слишком много замечаний за раз. Настоящая пытка, а не урок чистописания! Капельки чернил на столе, словно слезы, вместе с ним оплакивали невозможность прикоснуться к чуду, что разворачивалось за окном: тонкие, золотистые нити света, что впервые за годовой цикл пробились сквозь мрачный небосвод, так и завлекали пляшущими бликами. А завиток… Что сейчас значил этот чернильный завиток? Этакий уставший мрачный человечек, согнувшийся в тоске, как и он, что желал выпрямиться во весь рост, взмахнуть крыльями свободы и покинуть пределы душных стен.       — Не отвлекайся, — голос возвращал его в реальность, к суровой дисциплине и бессмысленным правилам. Заставляя вновь старательно выводить скрипт за скриптом. Осталось совсем немного. Он заполнил уже почти все строчки, но на последней, поторопившись, неосторожно резко дёрнул рукой — и по странице расплылось чёрное озеро.       — О чём задумался? — вывел его из воспоминаний Рагнвиндр.       — Ни о чём важном, — чернильный стержень пера мягко коснулся бумаги, выводя на снежном поле ровные аккуратные буквы:

«Милостивый архонт Декарабиан.

Не соблаговолите ли обратить внимание на приличественную просьбу.

Очень прошу, разрешите мне выступить пред Вами, дабы получить Ваше дозволение на публичное выступление.

С нижайшим поклоном и с глубочайшим почтением, смиренно жду Вашей воли.

Химмель Омбенант».

      — Сколько у меня есть времени на подготовку и репетиции? — Химмель сосредоточенно прикусил губу, любуясь результатом. Теперь ему точно будет не стыдно, если эту просьбу прочтёт сам архонт.       — А сколько тебе потребуется? — уточнил Рагнвиндр, забрав прошение и бегло с ним ознакомившись.       — Не знаю, — пожал плечами юноша. — Ранее мне не приходилось намечать сроки.       — В таком случае вернёмся к этому вопросу позже. Рагнвиндр ткнул сургучную печать в уголок, над которой разлеталась размашистая закорючка. А затем поднял взгляд.       — Сейчас меня больше занимает другое. Что ты намерен делать дальше? Бесконтрольное шатание по городу я не допущу. Может, мне стоит уведомить твоего опекуна и распорядиться о твоём возвращении?       — Я к мадам не вернусь… Ни за что! — запротестовал Химмель.       — Раз так, тогда сразу в приют. Без промедления. К тому же, учитывая, что финансовая поддержка господина Гуннхильдра для дома Ренейт прекращена, сомневаюсь, что мадам станет переживать отсутствие лишнего источника расходов. Особенно того, что требует постоянного контроля и создаёт проблемы.       «Если возникнут новые трудности, знайте: пока двери этого дома открыты, здесь вас примут».       — Пусть так. Мне есть куда идти, — тихо промолвил он, избегая зрительного контакта с Рагнвиндром. В его голосе сквозила смесь гордости и отчаяния, выдававшая внутреннюю борьбу.       — И куда же, позволь узнать? — вопрос прозвучал скорее как констатация факта, нежели искренний интерес.       — По распоряжению госпожи Гуннхильдра, их слуги позволили мне проживать там.       — Как бы то ни было, после Праздника Света этот дом перейдёт к новому клану. А новые хозяева, как правило, начинают с полной смены прислуги. Старые люди им не нужны. Сложив бумаги в кожаную папку, мужчина взглянул на карманные часы. Эта беседа уже порядком его утомила.       — Наш разговор затянулся, но к итогу не привёл. Нужны сроки? Хорошо. Вот тебе сроки. До начала праздника осталось десять дней. Достаточно на подготовку. Окажешься не готов — отправишься в приют. Получишь запрет — туда же.       — А если будет разрешение?       — Результат ничего не меняет. Всё равно в приют, — отрезал Рагнвиндр. — До этого момента, можешь временно остаться в поместье Гуннхильдр. Считай это отсрочкой, а не привилегией.       — Вы мне вообще никакого выбора не оставили! — возмутился юноша, нервно затеребив полу жилетки.       — У тебя его не было изначально! — Рагнвиндр стукнул кулаком по столу. — Получишь разрешение, оставь при себе. Вырастешь, возможно, ещё увидимся. Надеюсь, к тому времени из тебя выветрится эта нелепая бунтарская спесь. На этом всё! Разговор окончен! Покинь помещение! Химмель проглотил горькую обиду и, кусая губы от смятения, отвернулся к окну. Улицы дразнили. Хотелось оказаться там. Стать вольной птицей и улететь прочь из города, чтобы свободно парить за навесом сизых туч. Вдали от несправедливого плена здешних правил и жестокой навязанной условности. Но суровая реальность и безысходность обступили непреодолимой стеной, заключив его в замкнутое пространство. Абсолютное равнодушие и откровенная невозмутимость Рагнвиндра закололи душу иголками, оставив желчь невысказанных слов и спёртый душок разочарования.       — Я могу хотя бы забрать свои вещи? — спросил юноша, на что мужчина, не поднимая голову от деловых бумаг, пренебрежительно отмахнулся. Больше Химмель выдержать не мог. Он вскочил с места, ринулся к выходу и, рванув на себя дверь, выбежал в коридор. Боль отчаяния распирала виски. Стучалась в грудину, нарастая с каждым ударом сердца. Всё существо трещало по швам и требовало разрядки. Казалось, ещё немного, и он разлетится по воздуху, из-за чего ему даже пришлось с силой укусить нижнюю губу. Обветренная кожица хрустнула, и рот ошпарила боль вкусом металла.       «Ну нет! Я получу это разрешение. И в стенах приюта не задержусь». Ослеплённый негодованием, Химмель бросился к лестнице. Ноги торопливо бежали по ступеням на первый этаж. Воздушные потоки со свистом проносились над ушами. Юноша выпущенной стрелой вылетел за угол и тут же столкнулся с женской фигурой в чёрном одеянии. Пришлось даже облокотиться на стену, чтобы не потерять равновесие и не рухнуть на пол.       — Вот так курьёз! — с лёгким вздохом проговорил знакомый голос.       — Вы?! — юноша задохнулся от удивления и распрямился, словно струна.       — Здравствуй, Химмель, — спокойно произнесла мадам Тильда. Голос её звучал ласково и приветливо, но каменную безмятежность лица не трогала ни одна эмоция. Мурашки побежали по плечам юноши. Губы приоткрылись, пытаясь сложиться в слова, но наружу вырвались лишь беспомощные обрывки звуков.       — Что с тобой, дитя? Ты бледен. Тебе нехорошо? — мягко произнесла женщина, протягивая к нему руку.       — Нет, мадам, — выдавил он и поспешно отступил на шаг, не позволяя прикоснуться. Её пальцы остановились в воздухе на мгновение дольше, чем требовалось, словно она ожидала, что юноша всё же послушно приблизится. Но, осознав, что так не будет, Тильда медленно опустила руку, аккуратно разглаживая складку на перчатке, будто приводя в порядок не ткань, а собственное терпение.       — Ох, и заставил же ты меня поволноваться, — вздохнула она. — Не желаешь ли объяснить своё исчезновение?       — Н-нет.       — Напрасно, — тихо произнесла она. — Сегодня я готова выслушать тебя. Даже… Побыть твоим другом, если это необходимо.       — Неправда! — резко перебил Химмель, наконец собравшись с духом. — Да и зачем вам это?       — Затем, что я по прежнему твой опекун, — женщина чуть приподняла брови. — Или ты думал, что я так просто откажусь от тебя?       — Почему бы и нет? — с горечью ответил юноша. — Вы растили и содержали меня лишь потому, что господин Гуннхильдр платил. А раз его нет, то и от меня вам никакого проку. Вот и спрашивается — зачем я вам? Чтобы впредь слушать попрёки о том, где моё место? Поверьте, мадам… Я его и без вас прекрасно знаю.       — Химмель! — лицо Тильды на мгновение потемнело, а голос стал холоднее. — Что за вздор ты несёшь? И что за тон? Это просто возмутительно — разговаривать так со старшими! Откуда в тебе взялось столько хамства и непорядочности? Вытянутая тень накрыла его. Сжатые в тонкую нить губы и ледяной блеск радужек не сулил ничем хорошим. Все смело вырвавшиеся фразы — красная тряпка для возрастной зашоренной пуританки. А расплата была рядом — на расстоянии вытянутой руки. И Химмель сжался, в готовности принять удар. Тяжёлая рука, обтянутая перчаткой, поднялась, рассекла воздух и непредвиденно резко вцепилась за хомут плаща. Тильда потянула юношу к себе, заключив угловатое тело в объятьях. Юноша в ответ замер и потупил взгляд: стремление к физическому контакту ничуть не ободряло, а скорее неимоверно напрягало.       — И где же я успела допустить столь досадный пробел в твоём воспитании, мальчик мой? — пугающе ласково протянула она.       — Прошу. Не нужно… — попытался было вырываться Химмель, как женщина ещё крепче прижала его к себе.       — Нужно, дитя, — тихо, но настойчиво произнесла она, сильнее сжимая объятия. — Похоже, из-за наших частых недоразумений у тебя сложилось обо мне весьма искажённое представление. Тебе кажется, будто я чрезмерно строга… Будто несправедлива. Но пойми: всё, что я делала, всегда было только ради твоего блага.       — Блага? — возмутившись, он резко дёрнулся и всё-таки высвободился из цепких объятий. — Как рукоприкладство можно назвать благом? Женщина укоризненно покачала головой. На мгновение что-то тёплое озарило её лицо — то ли понимание, то ли снисходительное сочувствие. Однако, тень мимолётной эмоции быстро улетучилась, вернув чертам мраморную твёрдость.       — Ты просто ещё не способен этого понять. Недостатки детей необходимо искоренять, А ты весьма несдержан, согласись. Последний твой поступок был красноречив. Если бы ты просто попросил прощения, а не грубил, то ничего бы не произошло. К чему было устраивать столько шума?       — Я сказал правду. Только и всего…       — Не нужно бессмысленных оправданий, Химмель. Я была там и прекрасно видела, как тебя разнимали с Полем. И слышала всё, что ты позволял себе говорить.       — Он заслужил! — с неожиданной резкостью выкрикнул юноша, окончательно потеряв терпение. — То, что случилось с Сабриной, — его рук дело, а не моих! Я просто заступился!       — Все говорят об обратном, — спокойно возразила Тильда. — Так что не приписывай другим того, чего не было. Пойдём домой. Там ты успокоишься, всё обдумаешь… И извинишься.       — И не подумаю! — выпалил он, дойдя до пика негодования. Женщина сердито зашипела. Казалось, столь откровенная прямолинейность обожгла её раскалённым прутом да прошлась рифлёными стержнями из стороны в сторону, оставляя обожжённые следы.       — Химмель, — процедила Тильда. Голос её был тихим, но в нём перекатывался глухой гром. — Ты переходишь границы дозволенного. Немедленно извинись.       — Мне не за что извиняться.       — Несносный мальчишка. В дальнем конце коридора громко хлопнула дверь. Следом воздух всколыхнул тяжёлый звук шагов — кто-то направлялся в их сторону. И Тильда мгновенно переменилась в лице. Крепко ухватив юношу за руку, она резко поволокла его прочь, подальше от любопытных глаз и ушей.       — Ай-яй! Больно! Отпустите! — вскрикнул Химмель. Елозя и выкручиваясь, он едва поспевал за ней, пока её острые ногти безжалостно впивались в тонкую ладонь, сдирая кожу.       — Помолчи! — холодно отрезала Тильда, таща за собой упирающегося юношу. — Твоя несдержанность отвратительна! За ближайшим поворотом она резко остановилась и буквально втолкнула его за угол. Когда её пальцы разжались, Химмеля отбросило назад к стене.       — Скажи мне, мальчик мой, откуда в тебе столько упрямой гордыни и несносного хамства? Своим поведением ты отравляешь жизнь всем и не желаешь проявить даже чуточку смирения. Ни к другим! Ни ко мне!       — Неправда. Это не так, — протянул Химмель, потирая ушибленное плечо раскрасневшейся ладонью.       — Тогда ответь честно, — Тильды подошла ближе, сокращая дистанцию. Её высокая фигура нависла над ним, отбрасывая зловещую тень. — Есть ли у тебя хоть капля уважения и благодарности ко мне?       — Есть… И достаточно, — едва слышно признался он, невольно поёжившись.       — А я вот думаю, что если бы её было «достаточно», то мне не пришлось бы унизительно узнавать о твоих «подвигах». Тильда неторопливо извлекла из складок рукава аккуратно сложенный лист и, не спеша развернув его, едва заметно провела пальцами по краю пергамента. А затем встряхнула им перед лицом юноши.       — Сегодня утром я получила весьма любезное послание от камердинера дома Имунлаукр. В нём подробно описывается появление на их территории некоего юного нарушителя, который, спасаясь от погони, счёл допустимым использовать частные владения благородного дома… Как убежище. Нетрудно догадаться, что этим нарушителем оказался ты. Химмель было открыл рот, но объясниться не осмелился. К тому же тут он действительно был виноват. Ведь ещё тогда, оправдываясь перед камердинером Имунлаукр, он понимал, что выставил мадам в дурном свете. И знал, что дойди весть о влезании на чужую собственность до её ушей, то такой поступок ему не простят… Не сегодня точно. Извинение — предлог. Дома его ждёт уже настоящее наказание, которое он заслужил по меркам мадам. А потом уже грядёт новая череда унижений, которую он заслужил по меркам Поля.       «Жить там станет ещё невыносимее…»       — Должна признать, дитя, ты проявил редкое усердие. Не каждому под силу за один день доставить столько хлопот сразу двум домам, — женщина сложила письмо, словно документ уже сыграл свою роль.       — Мне искренне совестно, что так вышло, — пробормотал Химмель, опустив взгляд к потертому полу, что казался сейчас единственным безопасным местом во всем мире.       — Совесть — похвальное начало, — проговорила Тильда и приподняла его подбородок, заставляя смотреть прямо в её ледяные глаза, в которых вспыхнул недобрый огонек. — Однако одних слов недостаточно. Запомни: поступки, способные бросить тень на честь дома, всегда имеют последствия. И уверяю тебя… Знакомство с ними не доставит тебе ни малейшего удовольствия, если ты ещё раз позволишь себе подобную выходку.       — Я услышал вас, мадам, и всё понял, — прошептал он, изо всех сил стараясь, чтобы голос не выдал страха, стягивавшего грудь изнутри. — И, прошу… Услышьте меня тоже. Я никогда не смогу соответствовать вашим ожиданиям. Не смогу стать тем безупречным воспитанником, которого вы хотели бы видеть. Мне… Мне просто не место среди вас. Поэтому, пожалуйста… Позвольте уйти.       — Уйти? — переспросила Тильда, словно сама мысль об этом была ей абсурдна. — Ты никуда ты не уйдёшь. Я не позволю.       — Мадам…       — Ты полагаешь, что мой дом — богадельня, которую можно покинуть, когда вздумается? — Тильда усмехнулась, но в этой усмешке не было ни капли веселья. — Дитя, даже с уходом попечителя, твоя жизнь и будущее — находится под моей ответственностью. А значит, и под моим распоряжением. И только я буду решать, как тебе надлежит жить. Она сделала шаг ближе, словно закрывая для него последний путь к отступлению.       — Хочешь ты того или нет, но в тебя уже вложено непозволительно много для простого сироты. А я, знаешь ли, привыкла получать отдачу от своих вложений. Поэтому сейчас ты без лишних пререканий вернёшься домой… И впредь будешь делать ровно то, что тебе велят.       — Разве можно назвать то место домом, если даже у прислуги там больше прав, чем у меня? — пролепетал Химмель в ответ и поднял на неё взгляд: растерянный, полный отчаянного непонимания. Тяжёлые шаги неумолимо приближались. Их шаркающие интонации звучали напряжённо и сердито. Вот только Химмель услышал в них собственное спасение. Ему вновь захотелось сбежать. Прямо сейчас. Прочь! Куда угодно! Лишь бы подальше отсюда.       — Добрый день, мадам, — произнёс некто, подходя ближе, на что женщина приветственно кивнула. — Я услышал шум и решил проверить, всё ли у вас в порядке?       — Это не стоит вашего беспокойства, — с лёгкой улыбкой отозвалась Тильда, вступая в нежелательную дискуссию. Уловив момент потерянной бдительности, Химмель незаметно вырвался из западни и с оглядкой бросился прочь. Массивная дубовая дверь захлопнулась, отрезав доносящийся в спину оклик. Отсчитав три ступени вниз, юноша поспешил в направлении жилого квартала: туда, где хмурый лоскут неба сходился с дорожкой. Острые углы крыш поглядывали из‑за деревьев, сверкая чешуёй черепицы, а ненавистный штаб ордена уплывал назад, всё дальше и дальше, превращаясь в размытую линию. Быстрым шагом Химмель пересек улицу. Набойки ботинок торопливо цокали, отбивая заданный ритм, а сердце внутренним эхом вторило им. Шаловливый ветерок носился по узеньким тропкам, спотыкаясь в хитросплетениях ветвей, и юноша с наслаждением подставил ему лицо. От столь невесомых прикосновений небесного дыхания проблемы улетучивались одна за другой, оставляя после себя лёгкую эйфорию. Даже мысли об отсутствии покровителей и дальнейшей безрадостной участи больше не вызывали тягостной печали. Поёжившись от неуверенности у входа таверны, Химмель потянул ручку на себя и неловко переступил порог. Знакомый аромат хмельного окутал дурманящим облаком. Посетителей в этот час было немного: несколько бездельников, пивших сидр да азартно резавшихся в «орлянку». А также пара молодых рыцарей и алхимиков, заглянувших в перерыве испить сладостно-пахучего морса. В углу таверны на табурете примостился знакомый на вид бард-пьяница. Держа в руках лиру, он на удивление красиво исполнял некую балладу. Из-за барной стойки приветственно помахал бармен, и Химмель, учтиво кивнув, поспешил подняться в некогда выделенную ему комнату. Помещение манило спокойствием и безмятежностью. Воздух, просачивающийся сквозь оконные щели, источал тонкий аромат сосновой смолы и свежих белил. Приподняв ворох перьевых подушек, юноша забрал свою любимую книгу. А на суровом шкафу из тёмного дерева, возвышающемся в дальнем углу, на него скучающе поглядывала старая лира, найденная некогда на чердаке особняка. В круглом зеркальном озере над шкафом Химмель не без удовольствия оглядел своё отражение: растрёпанный мальчишка, что на тёмно-зелёном фоне белил выглядел болезненно-бледным, став похожим на маленькое приведение. Он склонил голову к плечу, и отражение послушно повторило движение.       — Глупо было сомневаться, что это не я. Страшный, как вся моя нынешняя жизнь. Аккуратно переплетя густые пряди волос, юноша удовлетворённо оценил результат и, перекинув сумку через плечо, вылетел из комнаты. Тоскливый скрип лестничных половиц сопровождал его до последней ступени в обеденную залу, где он, стараясь не обращать ни на кого внимания, направился к выходу.       — О! Это же ты! Ты тот самый парнишка, что играл здесь, перед бучей на площади! — слишком громко донеслось из дальнего угла. Музыка оборвалась на полузвуке. Химмель вздрогнул и замер, будто налетел на невидимую стену. Надежда проскользнуть незамеченным треснула, осыпаясь мелкими осколками. Он затравленно оглянулся — мертвенная тишина и десятки глаз, что с любопытством разглядывали его. От столь пристального взора юноше даже захотелось исчезнуть, слившись с окружением.       — Вы обознались, — сдавленно проговорил он, стараясь не поднимать глаз. Недетское место. Отсутствие лицензии. И сразу два стража порядка! Разве можно представить себе ситуацию ещё нелепее?       — Не-е! Быть того не может! — опроверг полный мужчина. Насупившись, он придвинул к себе пузатую кружку, из которой щедро отхлебнул.       — Да-да! И я тебя вспомнил! — будто назло начал подтверждать второй.       — Ну-ка, давай, сыграй нам что-нибудь!       — Заодно и Минорий оценит! В дальнем углу таверны, затенённом перегородкой, засиял самодовольный лик Минория, что теперь с любопытством смотрел за разыгравшейся сценкой, потягивая пенный напиток. Две верхние пуговицы его серой рубашки были расстёгнуты, а на подбородке пробивалась чёрная, как смоль, щетина. Плечи Химмеля мелко задрожали. Огненные светляки на канделябрах, казалось, запульсировали в такт сбившемуся сердцу. Пытаясь взять себя в руки, он закусил обветренную губу. Но тут же пожалел об этом: боль-то пришла, но беде никак не помогла. И когда на языке заиграл солёный привкус, юноша торопливо прикрыл рот ладонью и поспешил к выходу.       — Ой, а куда ты?! Постой! — крепко, но безболезненно вцепился в юношу русоволосый мужчина.       — Отпустите! Что вы себе позволяете! — прокричал Химмель, вырываясь из цепкой хватки второй раз за день.       — Да всего разок-то. Чего тебе жалко, что ли?       — Я же сказал, вы обознались!       — А подружку-то свою плохо прячешь! — указал тот пальцем на уголок лиры, торчащий из сумки.       — Довольно, парни! — лениво отмахнулся Минорий. — Уймитесь. Раз не хочет играть — не надо ломать комедию.       — Как пожелаешь! Но помяни моё слово: это твой главный конкурент! — прокричал мужчина, словно желая раззадорить да добавить напоследок накала. И, усмехнувшись в лицо юноши терпким хмельным смрадом, отпустил. — Смотри в оба, как бы малец тебя раньше времени не вытеснил!       — Вытеснил? Кто? Эта недоросль? — фыркнул Минорий. — Да ему до моих высот, как котёнку до неба.       — Зря ты так, — миролюбиво вставил бармен. — Толковый он парень. Опыта, конечно, маловато, спору нет. Но играет хорошо.       — То, что струны перебирать научился, ещё не значит, что менестрель. Наше ремесло не для сопляков. Отставив кружку, Минорий встал со стула и гордо направился к юноше. Брови сошлись над переносицей мужчины, разделив лоб двумя продольными морщинками. Но, подойдя ближе, самодовольство с лица схлынуло, будто его стёрли влажной тряпкой.       — Быть того не может. Посетители удивлённо зашептались. В Химмеля вновь копьями вонзилась череда любопытных взглядов, полосуя тело. Толпа жаждала хлеба и зрелищ — богатой пищи для сплетен! А Минорий будто бы специально подогревал чужой интерес. Он долго глядел то на него, то зачем-то на приколотую к плащу брошь. А затем и вовсе, как одурманенный, приподнял её пальцами.       — Это же…       — Не троньте! — Химмель попятился и торопливо прикрыл ладошками единственную для него ценность прошлого.       — Откуда это у тебя? Где ты это взял?! — глухо спросил Минорий.       — Это моё! — отчеканил юноша, стрельнув пристальным взглядом в лицо. — Оно всегда было со мной! Гримасы на лице Минория стремительно сменяли друг друга. Прежнее удивление переросло в маску настоящего потрясения. Он поймал взгляд Химмеля, и его дыхание внезапно стало тяжёлым и сбивчивым. Уголки чётко очерченных губ судорожно дёрнулись в попытке что-то сказать — но слова так и не сорвались.       — Прошу простить… Обознался. Лишнего выпил, — Минорий выдавил кривую усмешку и отступил на пару шагов. Вытянутая тень, отпечатавшаяся за спиной, повторила его движения. — Не бери в голову, парень. Забудь… И уходи. А ещё лучше брось это дело и не появляйся здесь больше. От брошенной фразы Химмель на мгновение захлебнулся воздухом. Возмущение вскипело и рвануло к горлу, но застыло на полпути. Его остудила неприятная догадка — холодная, тревожная, слишком ясная, чтобы от неё отмахнуться: этот человек знает больше, чем говорит. И скрывает это намеренно.       — Это уже не вам решать, — смело ответил он. Смерив мужчину непозволительно дерзким для своего возраста взглядом, Химмель направился к выходу, стараясь не слышать, как за спиной вспыхивают возгласы и посвистывания. Публика получила своё маленькое представление. Пусть короткое, но яркое. Жаль только, что в этом нелепом спектакле они оказались по разные стороны сцены. Выбравшись на улицу, юноша вздохнул, и холодный воздух тут же ударил в лёгкие. Белый бисер снежинок вновь посыпался на землю, запутываясь в смолянистых волосах. Сердце стучало, как гонг колокола. Холод пробрал до самого нутра, превратив кровь в дроблёное ледяное стекло. Эмоции отравляли рассудок, становясь похожими на чувства пленника глухого лабиринта, который долго и упорно искал выход, но в итоге пришёл в тупик. За вторые сутки, проведённые за пределами особняка мадам Тильды, Химмель узнал довольно много интересного. Но имеющиеся фрагменты мозаики по-прежнему никак не хотели составлять цельную картину. И единственное, что оставалось, — восстановить их, воспользовавшись подсказкой, столь любезно оставленной госпожой Гуннхильдрой.