Cherish/Ценить

— Артелья больше ничего не рассказала тебе о пленнике? — спрашивает Хадсон, когда я догоняю его, по возвращению в замок. — Нет. Только то, что есть заключённый, которого нужно допросить — и под допросом, как мне кажется, она подразумевает пытки, — отвечаю я, глядя на своего парня. Его челюсть напрягается, но он сосредоточенно смотрит на двойные двери в тридцати футах перед нами, его длинные шаги съедают расстояние так быстро, что мне приходится немного добавить скорость, чтобы не отстать. — Превосходно. Давненько я не наслаждался хорошей пыткой. — Его акцент звучит чётче, чем обычно, когда он говорит это, и я не могу понять, шутит он или нет. Я пытаюсь сказать себе, что да, но правда в том, что я просто не знаю. Наш студенческий образ жизни в Сан-Диего позволяет легко забыть о том, что Хадсон вырос в жестоком обществе. И что он чувствует себя в миллион раз комфортнее, чем я, в этом смертоносном мире, в который я всё ещё отчаянно пытаюсь вписаться. Поскольку я не знаю, шутит ли он, а мне нужно знать, прежде чем мы войдём в эту комнату, я протягиваю руку и хватаю его за локоть, останавливая его. — Эй, ты же не серьёзно, да? — Когда он не встречает мой взгляд, а смотрит через плечо, мой желудок наполняется цементом. — Мы не пытаем людей, верно, Хадсон? Мышцы на его челюсти подрагивают ещё несколько секунд, прежде чем он переводит свой напряжённый взгляд на меня, и мои колени дрожат от бури, бушующей в их голубых глубинах. — Это зависит от того, каковы его намерения, Грейс. — Намерения? — В этом вопросе ему придётся объяснить мне всё по буквам. — Это значит, что я сделаю всё, чтобы сохранить тебя и наш народ в безопасности. Это не означает пытки. Это не может означать пытки. Кроме того, я знаю, что Хадсон чувствует ко мне, знаю, чем он готов рискнуть и на что готов пойти, чтобы сохранить мою безопасность. И теперь, когда он обрёл дом здесь, в Горгульем Дворе, когда он так заботится о наших людях, трудно представить, что та же защита не распространится на них. Мы вместе. Королева и король горгулий, а это значит, что он имеет такое же право голоса в том, что здесь происходит, как и я. И не то чтобы я думала, что мы во всём будем сходиться во мнениях, когда дело дойдёт до руководства, но это… это большая проблема, с которой нельзя не согласиться. Тем не менее, сейчас не время обсуждать это. Не сейчас, когда Артелья и пленник ждут внизу. Может, нам повезёт, и он запоёт как канарейка, как только увидит выражение лица Хадсона. Я знаю, я бы так и сделала. Решив, что сейчас не лучшее время для споров о том, что может никогда не случиться, я наклеиваю улыбку, которую на самом деле не чувствую, и говорю: — Ну, тогда будем надеяться, что до этого не дойдет, — а затем открываю дверь замка. Напряжение между нами настолько велико, что к тому времени, как мы достигаем подвала — который, теперь, когда я здесь, я понимаю, на самом деле просто подземелье. И на удивление жуткое. Чёрт побери. Я искренне считала, что горгульи, хранители равновесия и арбитры справедливости, выше того, чтобы держать людей в плену, но, судя по цепям, вделанным в стены, я была слишком наивна. Хотелось бы мне знать, что с этим делать. К счастью, Артелья бросается ко мне, прежде чем я успеваю ещё больше погрузиться в свои мысли. — Прости, что я так долго, — говорит она, доставая из кармана длинный скелетный ключ. — Кто там? — спрашиваю я, кивая на деревянную дверь комнаты для допросов без опознавательных знаков. — Я имею в виду, кого вам может понадобиться допрашивать прямо сейчас? — Мы нашли одного, — отвечает она с мрачным удовлетворением. — Кого нашли? — Я моргаю, озадаченная. — Охотника, — отвечает Хадсон, и глаза Артельи сужаются. — Да, — только и говорит она, прежде чем защелкнуть ключ и повернуть замок. Мы все знаем, что Старуха обучает охотников убивать паранормальных существ, но, честно говоря, мы не видели никаких доказательств этого в течение нескольких месяцев. По крайней мере, с тех пор, как она освободилась из своей островной тюрьмы. Конечно, на последнем заседании совета Круг обсуждал возможность дальнейшего изучения этого вопроса, следя за их деятельностью, но я понятия не имела, что этот план перерос в разновидность «давайте похитим одного». Артелья наклонила голову и поправила себя: — Вообще-то, она нашла нас. — Она пришла сюда? В Горгулий Двор? — спрашиваю я, щёки пылают, а кулаки сжимаются. — Неужели у неё хватило наглости показаться на наших скалах? Негодование, ледяное и сияющее, пронзает меня насквозь. Не настолько, чтобы я хотела пытать эту женщину, но более чем достаточно, чтобы я хотела надрать ей задницу в честном бою. Кем, чёрт возьми, она себя возомнила, маршируя прямо к дому моего народа, моих бабушек и дедушек, со своей дезинформацией и необоснованной ненавистью? — Мы думаем, что она шпионка, хотя я не уверена, так как у меня не было возможности расспросить её. — Я удивлена, что Старуха рискнула подойти так близко, ведь до сих пор она делала всё, чтобы оставаться скрытой, — говорю я. — Потому что мы — её самая большая угроза, — отвечает Артелья, выглядя оскорблённой. — Армия Горгулий — единственное, что сейчас стоит на их пути, когда дело доходит до паранормального геноцида и мирового господства. Я не уверена, что это единственное, но я не говорю об этом. Вместо этого я смотрю, как она тянется к дверной ручке, и спрашиваю: — Мы знаем, пробирались ли они и в другие Суды? — Пока нет, — говорю я ей в то же время, когда Хадсон отвечает: — Да. Я поворачиваюсь и бросаю на него взгляд «мы поговорим об этом позже», на что у него хватает ума ответить полукивком. Артелья поднимает брови, затем спрашивает: — Готова? Даже близко нет. Я совершенно не представляю, что я должна делать в этой комнате. Но я уже год притворяюсь, пока не делаю это. Что значит ещё один час? — Безусловно, — решаю я. Затем делаю вдох и следую за Артелью в промозглую, мрачную комнату. И тут же мечтаю оказаться где-нибудь в другом месте.