Cherish/Ценить

Я не отношусь к тем, кто сильно интересуется дизайном интерьеров — это, безусловно, больше по части моей бабушки, теперь, когда она вышла из стадии замороженных пещер-убийц, но даже я могу сказать, что это место нуждается в работе. Просто находиться здесь мне страшно. А может, в этом и есть смысл. Я привыкла к окружению оружия — горгульи любят свои мечи и боевые топоры, — но то, что находится в этой комнате, на шаг выше всего этого. Большой шаг. От цепей, вбитых в стены, до различных ножей и инструментов, применение которых я даже не могу себе представить, выставленных на огромных крюках и полках, до каменного пола, окрашенного в тусклый оранжево-красный цвет, эта комната явно имеет только одну цель: причинить много боли. Мой желудок скручивает от ужаса, но я сглатываю желчь, подступающую к горлу. Сегодня здесь ничего подобного не произойдёт, даже если мне придётся повалить Хадсона на пол. Это практически единственное, что я могу гарантировать в отношении того, что будет дальше. — Как тебя зовут? — спросила Артелья, когда Хадсон с неприятным лязгом закрыл за нами дверь, а затем прислонился к ней, чтобы окинуть шпиона хищным взглядом. Охотница, которая сейчас сидит на стуле в центре комнаты, её руки и ноги скованы цепями шириной с мою руку, не отвечает. Более того, она даже не смотрит в нашу сторону. Вместо этого её взгляд устремлён на стену прямо перед ней. Освещение тусклое, но я не могу не заметить, что стол у задней стены завален множеством мешочков и склянок разных размеров и цветов. Орудия пыток, гадаю я, подходя ближе к витрине, или что-то совсем другое? Я склоняюсь к последнему, учитывая, что чем ближе я подхожу к баночкам и прочей атрибутике, тем более взволнованной становится охотница. Она всё ещё ничего не говорит, но я чувствую, как волнами от неё исходит беспокойство. Поскольку её реакция меня интригует, я наклоняюсь вперёд и беру один из стеклянных флаконов. Он маленький, в форме песочных часов, с пробкой, которая не дает выливаться вязкой жёлтой жидкости. Я совершенно не знаю, что это такое и что оно делает, но как только я подношу его к свету, охотница напрягается, сопротивляясь своим наручникам. Мы с Артелью обмениваемся взглядами, и я откладываю пузырёк в сторону, отдавая предпочтение королевско-синему мешочку с завязками. Любопытно, я открываю его, но внутри оказывается лишь странный белый порошок. Я быстро закрываю его, в голове пляшут мысли о конвертах с сибирской язвой. Даже повернувшись к ней спиной, я чувствую, как злость охотницы ослабевает, как только я кладу мешочек на землю. — Как тебя зовут? — снова спрашивает Артелья у меня за спиной. И снова тишина. — Что ты делаешь в Горгульем Дворе? Вообще ни звука. Даже дыхания нет. Я бросаю взгляд на Хадсона, желая узнать, не собирается ли он вмешаться, но он всё ещё прислонен к двери, между двумя очень большими булавами по обеим стенам. Его руки скрещены, он изучает пленницу со скучающим выражением лица, но его глаза сфокусированы. — Я задам тебе ещё один вопрос, и тебе лучше ответить на него, — говорит Артелья, и я слышу, как раздражение растёт с каждым словом, которое она отчеканивает. Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть, смогу ли я разрядить ситуацию, и как раз вовремя, чтобы увидеть, как охотница отталкивает Артелью. Зубы Артельи сомкнулись с резким щелчком, от которого волосы у меня на затылке встали дыбом. Прежде чем я успеваю подумать об этом, я становлюсь между ними, что заставляет Хадсона ощетиниться, но он не двигается. Артелья издаёт тихий звук, но она стоит на месте, когда я беру инициативу на себя. Или то, что я сейчас делаю. Для начала я подтаскиваю стул, чтобы сесть лицом к охотнице. Я стараюсь держаться на расстоянии нескольких футов, вне досягаемости её рук и ног и цепей, которыми она сейчас скована, и впервые внимательно смотрю на неё. По человеческим меркам она не молода, но и не особо стара. Может быть, лет сорок, сорок пять, светлые волосы неровными волнами прилегают к коже головы. Она высокая — даже прикованная и сидящая, я вижу это, — и левая половина её лица, очевидно, была сильно обожжена в какой-то момент, потому что её кожа на ней изрезана и обесцвечена. Но самое интересное и ужасающее в ней — это не ожоги и не необычная прическа. Это одежда, в которую она одета. Сначала я подумал, что на ней штаны из змеиной кожи, но теперь, когда я сижу напротив нее, я поняла, что рисунок рептилии — это не змея. Это дракон. О. Боже. Боже. На ней штаны из драконьей кожи — а поскольку драконы не линяют, есть только один способ получить их. Внезапно, ожог на её лице обретает гораздо больший смысл. Когда я делаю глубокий вдох, чтобы побороть желчь, снова бурлящую внутри меня, я понимаю, что драконы были не единственной её добычей. Её куртка — настоящий мех, красивая, пушистая бело-серая шуба, которая, как я знаю, является волчьей шкурой — отчасти из-за цвета, а отчасти из-за когтя, который она оставила прикреплённым как брошь и который сейчас висит у неё на плече. На запястье у неё браслет из вампирских клыков, а на шее висит цепочка с кольцом. Я замечаю большой лунный камень прежде, чем вижу костлявый палец ведьмы, просунутый сквозь кольцо. А на её руке, прямо из центра кольца, которое она носит сама, торчит кусок ярко-красного камня сердца горгульи. Внезапно допрос кажется не таким уж плохим.