Cherish/Ценить

Тошнота захлёстывает меня, желудок сводит от ужаса. Только ярость, пылающая глубоко внутри, удерживает меня от рвоты, потому что я ни за что не дам этой суке увидеть мою слабость или ужас. Поэтому я сглатываю тошноту и остаюсь на месте, скрестив руки перед собой и подогнув ноги под стул, когда наши взгляды встречаются. Я вижу в её глазах, что она ждёт, когда я заговорю, ждёт, что именно я нарушу молчание, которое тянется между нами, как разбитое стекло. Но мой отец давным-давно научил меня, что в игре ума тот, кто ходит первым, всегда проигрывает. В детских играх меня это никогда не беспокоило. Сегодня, здесь, в этом поединке взглядов с этим гнусным убийцей, меня это очень беспокоит. Ад замёрзнет раньше, чем я моргну первой. Рядом со мной Артелья неловко переминается с ноги на ногу. Но, как и подобает генералу, она не произносит ни слова. Вместо этого секунды превращаются в минуты, пока шпионка наматывает длинный кусок нейлонового шнурка на указательные пальцы, а затем затягивает его. Снова и снова, пока я просто жду и смотрю. — Ты можешь пытать меня сколько угодно, — внезапно заявляет охотница. — Я ничего тебе не скажу. — Не помню, чтобы я тебя о чём-то спрашивала, — мягко отвечаю я. — Это был генерал. Что касается пыток? Ты не стоишь того, чтобы устраивать беспорядок. Мне вообще-то нравятся эти туфли. Артелья не произносит ни звука, но краем глаза я вижу, как она выпрямляется, как будто мои слова придали ей сил. — Тогда чего ты хочешь от меня? — Она сдвигается на своём стуле, потягиваясь против своих оков. — С чего ты взяла, что мне что-то от тебя нужно? Это ты пришла ко мне в Суд, нося сердце одного из моих людей. — Я киваю в сторону её кольца, изо всех сил стараясь не обращать внимания на гнев и печаль, всё ещё бурлящие во мне. — Думаю, это я должна спрашивать, чего ты хочешь. — Того, чего хотят все охотники. Освободить мир от язвы всех паранормалов. Вы — пятно на этой земле, чума… — О, пожалуйста. — Я симулирую зевок, который я далеко не чувствую. — Ты ведь не веришь во всю эту пропаганду охотников, правда? Её глаза сузились. — Это не пропаганда, если это правда. — Это как «ты не параноик, если они действительно хотят тебя поймать»? — Я стреляю в ответ. — Просто иди и убей меня уже. Я забрала с собой достаточно таких, как ты, чтобы умереть с гордостью. — Я не представляю, как убийство кого-либо может быть поводом для гордости, — отвечаю я, вставая и переходя к столу, заваленному её вещами. — Потому что ты никогда не страдала так, как страдала я, — рычит она на меня. — Ты никогда не жила в страхе, как мы, люди, вынужденные выживать каждый день… — Друг от друга. Не от паранормалов, — вмешалась я. — Люди — жестокие существа, и мы обе это знаем. — Мы жестокие? Вы охотились на нас задолго до того, как мы создали свою армию, чтобы охотиться на вас. Как, по-твоему, Кровопускательница получила свое имя? — Она усмехается. — Она убивала людей по дюжине за раз и ни о чём не думала. Оборотни едят нас. Ведьмы накладывают заклинания, чтобы заставить нас выполнять их приказы. Драконы веками сжигали наши дома, пока мы наконец не загнали их в укрытие. Ты не думаешь, что всё это жестокое поведение? — Она фыркнула и продолжила. — Чёрт, посмотрите на последнего короля вампиров. Он собрал армию, чтобы попытаться подчинить и убить всех людей на земле. Ты думаешь, мы жестоки? Мы жестоки только потому, что вы нас так научили. Если мы не убьём вас, то вы убьёте нас. Вы доказывали это снова и снова. Она тяжело дышит, когда заканчивает свою маленькую речь, и как бы мне ни хотелось сбить с неё высокомерие, я не могу. Не потому, что я думаю, что она права, потому что это не так. Но потому что очевидно, что она фанатик, и как любой настоящий фанатик, она выбирает свою правду. Пытался ли Сайрус убивать людей? Безусловно. Остановила ли его группа паранормалов от осуществления его плана, рискуя собой? Чертовски верно. Люди не остановили его. Мы остановили, регулируя свою собственную деятельность так, как я хотела бы, чтобы люди регулировали свою. Но как они могут, когда такие контингенты, как этот, настолько заняты тем, что обвиняют кого-то другого, что им и в голову не приходит попытаться решить свои проблемы с помощью чего-либо, кроме насилия? Не говоря уже о том, что она буквально сидит здесь и капается в трофеях убитых ею паранормалов, в то время как я за всю свою жизнь не причинила вреда ни одному человеку. Чёрт, я провела большую часть своей жизни, считая себя таковой. — Нечего мне сказать? — насмехается она, пока я снова изучаю все эти странные флаконы и мешочки, разложенные передо мной. Это какое-то оружие — в этом я уверена. Я просто не знаю, что они делают и какой ущерб причиняют. Они предназначены для убийства паранормалов, или они причиняют вред любому на своём пути? И если да, то действуют ли они на всех паранормалов или только на некоторых? Это вопросы, ответы на которые нам нужны для нашей собственной защиты. Но я не верю, что любое количество допросов поможет получить ответы на эти вопросы от женщины передо мной. Что означает, что держать её бессмысленно. Что также означает, что в этой ситуации можно сделать только одно. — Генерал, идёмте со мной. — Это настолько близко к приказу, насколько я когда-либо отдавала в мирное время, и я вижу, как расширяются глаза Артельи, когда она поворачивается спиной к пленнице. Однако она не говорит ни слова, пока они с Хадсоном следуют за мной из комнаты. Никто из нас не говорит, пока дверь не закрывается за нами. — Ты видишь, что с ней невозможно договориться, — начинает Артелья. — Да, это так, — соглашаюсь я. — Но и допрашивать её будет пустой тратой времени. Она ничего тебе не даст и… — Ты этого не знаешь, — перебивает Хадсон. — Я знаю. И ты тоже, если ты честен с собой. Артелья выглядит так, будто хочет возразить, но в конце концов она этого не делает. Потому что она знает, что я права, как и Хадсон — я вижу это в их глазах. — Ты же не думаешь, что я просто отпущу её, правда? Ты видела, во что она была одета? — Возмущение сквозит в каждом слоге. — Видела, — отвечаю я, пламя гнева всё ещё превращает мои органы в пепел. — И нет, ты определённо не собираешься ее отпускать. — Ну, слава небесам, что… Теперь моя очередь перебивать. — Ты позволишь ей сбежать. — Ты хочешь, чтобы я сделала что? — Губы Артельи сжались от ярости. — Я хочу, чтобы ты позволила ей сбежать, — повторяю я. — Без всех этих маленьких зелий и порошков, которые у неё с собой. А потом я хочу, чтобы ты и пара твоих лучших солдат последовали за ней и посмотрели, куда она пойдёт. Пытки не подействуют на такую женщину, но уловки могут. — Она уже считает себя умнее нас, — добавляет Хадсон, и Артелья кивает, когда план складывается в голове. — Тогда мы должны дать ей шанс доказать это самой себе, — говорит она. — Именно, — говорю я ей. — И если нам повезёт, она приведёт нас прямо к Старухе и той «армии», о которой она говорила, и мы сможем покончить с охотниками раз и навсегда. — А если нам не повезёт? — Хадсон приподнял одну бровь. — Если нет, мы перейдём этот мост, когда доберёмся до него. А пока… — А пока у нас есть бог, с которым мы можем рассуждать, — напомнил мне Хадсон. — А у меня есть план побега, — говорит Артелья, и по её лицу наконец-то расползается ухмылка.