Cherish/Ценить

У меня есть несколько мгновений, чтобы посмотреть вниз и убедиться, что у меня действительно не идёт кровь, прежде чем Хадсон выходит из дома, как будто он прогуливается ранним утром по Темзе. Придурок. — Ну, это было весело. — Сарказм просачивается из его слов, когда он протягивает руку вниз, чтобы помочь мне подняться. — Без шуток. Что это, чёрт возьми, было? Он выглядит так, будто хочет что-то сказать, но в итоге просто пожимает плечами и отходит от портала. Что заставляет меня задаться вопросом, через какой именно портал мы только что прошли. Потому что что-то в этом мне показалось неправильным, и реакция Хадсона только подтверждает этот факт. Как только я встаю на ноги, я отряхиваю пыль с задницы и осматриваюсь, пытаясь понять, куда нас забросил портал. Я знаю, что мы в Суде Вампиров, но мы определенно не в той его части, которую я узнаю. Суд Вампиров, который я знаю, — это ползущие тени, пыточные устройства и бетонные склепы. Эта комната оформлена в трёх различных оттенках… белого. Белый на белом, как бы белый на кремово-белом. Мебель минималистична, из тёмного дерева. Белые подушки. Белые поясничные подушки. Даже массивный ковер, покрывающий тёмный паркетный пол, состоит из вихрей различных оттенков белого. И всё это чертовски великолепно. Но это определённо не Суд Вампиров. — Без обид, но мне кажется, что на этот раз внутренний GPS Мэйси немного сбился, — комментирует Флинт, выходя из портала моей кузины несколько секунд спустя. Он тоже выглядит не лучшим образом. — Я не думаю, что это так работает, — говорит ему Иден, но, оглядываясь по сторонам, она звучит не очень убедительно. Или убеждённой. — Ну, что-то точно не так, потому что это не похоже на дом, милый дом. — Джексон подходит к ближайшему дверному проёму и заглядывает в коридор. — Как будто в твоём доме было хоть что-то милое, — пробормотал Флинт. — Итак, если мы не в Суде Вампиров, то где именно мы находимся? — спрашивает Хизер. — В Суде Вампиров, — наконец отвечает Хадсон, возвращаясь к нам, — обновлённое издание. Джексон поворачивается к нему. — Чувак. Что ты сделал? — Придал немного класса. — Хадсон улыбается в своей наглой манере, которая заставляет нервничать всех, кроме меня. Судя по удивлённым взглядам на лицах моих друзей, сегодняшний день не исключение. — Я думаю, это потрясающе, — говорю я, мой взгляд смягчается на Хадсона. — Как будто кто-то распахнул окна и впустил свет. Наконец-то. Хизер медленно кружится, глаза немного мечтательно смотрят на каждую деталь комнаты. — Это прекрасно. Очень, очень красиво. Я всегда считала готическую архитектуру великолепной, с её летящими контрфорсами и сводчатыми потолками, но этот белый минимализм — не знаю, как его ещё назвать — выходит далеко за рамки элегантности. Здесь чувствуешь себя как дома. Потолки всё такие же высокие, но вместо остроконечных арок и декоративных колонн, которые были здесь в прошлый раз, когда я посетила это здание, теперь всё гладкое, округлое, парящее. Комната, в которой мы находимся, явно служит местом для встреч — длинные, обтекаемые диваны и удобные кресла сгруппированы в различных по форме секциях вокруг, всё в оттенках белого и тёмного, которые так и просят людей собраться вместе. Полы — тёплого каштанового цвета, стены отделаны панелями, напоминающими тёмную, богатую, окаменевшую древесину — смесь цвета дроблёного эспрессо с вкраплениями меди и нефрита. Задняя стена выложена от пола до потолка книжными шкафами кремового цвета, до отказа заполненными книгами в переплетах из чёрной, серой и коричневой кожи. Стрельчатые окна закрыты шиферно-серыми экранами, чтобы заслонить солнечный свет, если не вид на Лондон внизу, а люстры сами по себе являются произведениями искусства. Каждая из них состоит из десятков флейтоподобных цилиндров, расположенных на разной высоте, которые, будучи соединенными вместе, каким-то образом умудряются выглядеть как деконструированная, хрустальная версия сталактитов. Эффект внушает благоговение и в то же время притягивает. И это ещё не считая парящих серо-чёрных Ротко, висящих в стратегических местах по всей комнате. Я узнала их по картинкам, которыми Хадсон был одержим пару месяцев назад. Когда он попросил меня выбрать мою любимую, я не понимала, что это для того, чтобы он мог купить её и повесить здесь. — Это… — голос Джексона прерывается. — Новое начало, — тихо говорит Хадсон. — После всего, что случилось с Сайрусом, это место и наш народ заслуживают чего-то другого. Чего-то лучшего. — Но как тебе удалось добиться согласия Суда? — спрашиваю я. Учитывая, что ни один из Вег в настоящее время не желает занять трон… Хадсон приподнимает одну властную бровь. — Мне не нужно их разрешение. Это дом моей семьи. Я могу делать с ним всё, что захочу, включая решение о том, позволю ли я Суда остаться здесь. Ох. Мои глаза расширились. То есть, я знала, что это дом, в котором он вырос, но я полагала, что здание принадлежит Суду Вампиров, а не его семье. — Чёрт, Веги почти так же богаты, как дракон, — шутит Флинт, толкая Джексона локтем, и мы все смеёмся. — Но Сайрус всё ещё владеет этим, не так ли? — спрашиваю я, не понимая, почему я говорю о том, что Хадсон сделал здесь. Но меня просто не устраивает, что все остальные узнают факты о доме детства моей пары в то же время, что и я. Хадсон пожимает плечами. — Моя мать заставила его отдать его мне в прошлом месяце в обмен на то, что она не будет кормить его в течение следующего года. Думаю, первый отрезок был тяжёлым, и она действительно неравнодушна ко мне, в конце концов. Он говорит последнее, как будто это не имеет значения, но я знаю, что имеет. На самом деле, я знаю, как много всё это должно значить для него. И какая-то часть меня невероятно гордится тем, что он это сделал. Я имею в виду, что избавиться от отпечатков пальцев Сайруса здесь — отличная идея — шанс для Суда снова расцвести, шанс для Хадсона вернуть себе пространство после тысячелетия страха и боли здесь. Жаль только, что он не спросил моего мнения не только о картине Ротко — или, если уж на то пошло, не сказал мне ничего об этом. Я привлекала его к каждому шагу планирования административного крыла Суда Горгулий, который я строю в Сан-Диего, начиная с выбора архитектора, разработки проекта Суда и заканчивая утверждением плана, на котором мы сейчас находимся. И я намерена вовлекать его во все остальные этапы, которые будут происходить. Или, по крайней мере, собиралась. Теперь, стоя здесь, я не уверена, стоит ли это делать. Он не только не вовлекал меня во всё это, он даже не упомянул, что делает это. Я не могу не задаваться вопросом, почему. И я не могу не написать свои собственные сценарии, чтобы ответить на этот вопрос. Тот факт, что ни один из сценариев не является хорошим, не даёт мне покоя. Особенно после того, как я поговорила с бабушкой и дедушкой. И с ним. Он сказал, что не заинтересован в том, чтобы возглавить Суд Вампиров, но он не похож на человека, который не заинтересован. Если участие в Суде — это то, что он чувствует, что ему нужно сделать, тогда я поддерживаю его — конечно, я поддерживаю его. Но он должен поговорить со мной, а не отгораживаться от меня. И не кормить меня фразами о том, что он никогда не уступит своё место в Суде Горгулий вампирам. — Тебе не кажется, что ты должен был обсудить со мной что-то из этого? — спрашивает Джексон, и на мгновение мне кажется, что он читает мои мысли. Но потом я понимаю, что он чувствует себя преданным так же, как и я. Может быть, даже больше, ведь это и его наследие тоже. — Ты был очень занят, играя дома при Суде Драконов, — отвечает Хадсон. — Я подумал, что если ты хочешь узнать, что происходит здесь, то заглянешь к нам. Или хотя бы спросишь об этом. На секунду кажется, что Джексон собирается наброситься на своего брата, но потом он просто пожимает плечами. — Знаешь что? Это не имеет значения. Это место не стоит того, чтобы из-за него ссориться. — Именно, — соглашается Хадсон. Что кажется странным для парня, который, очевидно, потратил столько времени, энергии и денег на перепланировку этого места, сколько он. Тем не менее, любование новой архитектурой и чувство обиды от того, что Хадсон остался в стороне от любых решений, принятых здесь — это не то, зачем мы пришли в Суд Вампиров. У нас есть дела поважнее. Кроме того, у нас с Хадсоном всё хорошо. Он любит меня. Я люблю его. Он мой лучший друг и моя пара навеки. О чём ещё может просить девушка? «Кого-то, кто доверяет ей так же, как она доверяет ему?» — маленький голосок глубоко внутри меня шепчет чуть-чуть лукаво. Но я отталкиваю его, заталкиваю все крошечные капельки страха, которые приходят вместе с этим проницательным вопросом, глубоко внутрь себя. Говорю себе, что я несправедлива по отношению к Хадсону или к нашим отношениям. А затем сосредотачиваюсь на чём-то более насущном и гораздо более легко определяемом. — Мекай в склепе? — спрашиваю я, поскольку именно туда Хадсон, Джексон и Иззи были помещены для своих Спусков. Хадсон выглядит удивлённым сменой темы, но затем его лицо становится непостижимым. Это ещё одна вещь, которая меня расстраивает — невозможность понять его, когда он этого не хочет, но я снова заставляю себя сосредоточиться на его ответе, а не на неуверенности, которая внезапно бьётся у меня внутри, как раненая птица. — Я думаю, что ваша бабушка перевезла его в один из гостевых апартаментов, прежде чем отправиться в Ирландию. Он быстро отправляет сообщение. — Сейчас я узнаю, в какой именно. Затем он протягивает руку к моей, и в тот момент, когда наша кожа прижимается друг к другу, весь шум внутри меня затихает. Потому что, несмотря на моё беспокойство, несмотря на то, что я чувствую, что что-то не совсем правильно, неопределённость уходит на задний план под влиянием чувства правильности, которое возникает, когда я рядом с ним. От любви к нему. — Мне действительно нравится, что ты сделал с этим местом, — говорю я, когда мы направляемся к двери. — Это невероятно. Ещё одна вспышка чего-то в его глазах, которая проходит слишком быстро, чтобы я могла определить. — Я рад. Его телефон пикает, и, бросив на него быстрый взгляд, он поворачивает нас налево по коридору. — Он на третьем этаже, в восточном крыле, — говорит он, когда мы направляемся к ближайшей лестнице. Пока мы идём, Хадсон больше ничего не говорит. И я тоже. Позади нас все говорят о разных вещах. Иден рассказывает Хизер о Мекае. Джексон и Флинт каталогизируют все изменения — а их много — которые они видят по пути. По крайней мере, до тех пор, пока Хадсон не проходит между двумя членами вампирской гвардии, которой, очевидно, поручено защищать Мекая, и не стучит в дверь. Пока мы ждём, пока он ответит, я не могу удержаться от того, чтобы мельком взглянуть на двух охранников. Я не узнаю их с тех пор, как мы провели здесь время в плену, но это не мешает моему желудку сжиматься. Хадсон ещё не успел сменить форму — что меня удивляет, учитывая все остальные изменения, которые он произвёл, — и, видя их, невозможно не думать обо всём, что случилось с нами здесь и на поле боя возле Академии Кэтмир. Невозможно не думать обо всей боли, потерях, пытках и опустошении, которые мы пережили. Когда ответа нет, Хадсон стучит снова, на этот раз сильнее и громче. Звук вырывает меня из плохих воспоминаний, и я говорю себе сосредоточиться на том, что здесь действительно важно: Мекай. Он не отвечает и на второй стук, и когда Хадсон собирается постучать в третий раз, брат останавливает его, положив руку ему на запястье. — Просто открой дверь, — говорит Джексон, и в его голосе слышится страх, который повторяет ужас, подкатывающий сейчас к моему животу. Хадсон делает, как он просит, толкает дверь и отходит в сторону, чтобы Джексон мог первым войти в комнату. Но он успевает сделать всего пару шагов, прежде чем издаёт полный боли крик — такой, что мы с Флинтом вбегаем в комнату прямо за ним. Я хочу утешить Джексона, но первый же взгляд на Мекая стирает из моей головы всё, кроме полного и абсолютного ужаса.