Cherish/Ценить

— Дело не в том, что я волнуюсь, — говорю я ему через несколько секунд. — Просто я не понимаю, почему ты не говоришь со мной обо всём этом. Хадсон не отвечает сразу. Вместо этого он смотрит поверх моей головы прямо в зеркало, в котором не видно ни его отражения, ни выражения лица. Молчание длится так долго, что я не могу не задаться вопросом, пытается ли он подобрать слова, чтобы ответить на мой вопрос, или пытается придумать лучшую ложь. В конце концов, он не делает ни того, ни другого. Он просто улыбается мне и говорит: — Время нас не меняет. Оно просто раскрывает нас. На мгновение я убеждаюсь, что не так его поняла. И тут до меня доходит: — Цитаты? Ты вываливаешь на меня цитаты о времени? — Ты знаешь, откуда она? — спрашивает он, и по выражению его глаз я понимаю, что он вдруг стал очень серьёзным, что бы это ни было. — Понятия не имею, — отвечаю я. Он отходит, проводит рукой по волосам. — Цитата взята из зарисовок швейцарского драматурга. Макса Фриша. — Хорошо, — говорю я ему, перебирая в голове слова, пытаясь понять, что он имеет в виду. Обычно я эксперт в непонятных «хадсонских» терминах, но тут приходится выкручиваться. — Я хочу раскрыться для тебя, Грейс. Я хочу рассказать тебе всё, что у меня в голове. Но пока не могу, как бы мне этого ни хотелось. Я молчу несколько секунд, пытаясь понять, к чему он клонит. Я понимаю, что это что-то важное, но пока не могу. Наконец, не найдя лучшего варианта, я спрашиваю: — Это из-за Суда Вампиров? — К чёрту Суд Вампиров, — отрывисто отвечает он. — То, что они хотят или ожидают, для меня не имеет ни малейшего значения. И для тебя это тоже не должно иметь значения. — Для меня важно твоё счастье… — Я никогда в жизни не был так счастлив, как сейчас, — говорит он мне. — Быть твоей парой. Быть королём горгулий. Строить жизнь друг с другом и с нашим народом. Ты веришь в это? — Верю, — говорю я, выдержав паузу, чтобы убедиться, что это самый лучший, самый честный ответ, который я могу ему дать. — Я просто не хочу, чтобы ты о чём-то жалел. — А о чём мне жалеть? — Разве мы были неправы, что не подумали отдать трон горгульи вместо трона вампира? — спрашиваю я, когда проходит ещё несколько секунд. — А если так, то стоит ли нам сейчас об этом думать? Это то, о чём ты не хочешь со мной говорить? Если так, то я могу в это поверить. Как я могу не поверить, когда знаю, что Хадсон готов пожертвовать всем, всем, всем ради моего счастья? Неужели это ещё одна вещь, от которой, по его мнению, он должен отказаться, чтобы я была счастлива? Ещё один выбор, который он не хочет просить меня сделать, потому что думает, что проиграет? Одна только мысль об этом разрушительна. — Суд Вампиров — это твое наследие. Если ты хочешь… — Эта мерзость — не моё наследие, — огрызнулся он. Это первая настоящая эмоция, которую он проявил с тех пор, как я обнаружила разрушенный кабинет Сайруса, и я удивлённо отпрянула назад. Он замечает — конечно, замечает — и в итоге делает глубокий вдох и медленно выдыхает. Когда он начинает снова, его голос совершенно приятен, даже если взгляд его глаз всё ещё немного зол. — То, что мы с тобой строим вместе, — это моё наследие, Грейс. Суд Горгулий будет моим наследием. Наша жизнь, наши дети будут моим наследием — нашим наследием. И если я захочу сказать Суду Вампиров, чтобы они шли на хрен, то именно так я и поступлю. Но остальное? — Он качает головой и тихо вздыхает. — Позволить тебе увидеть то дерьмо, которое творится у меня в голове сейчас, когда я пытаюсь распутать всё, что есть и было? Я не готов так раскрыться для тебя. Пока не готов. И, возможно, никогда. Ты можешь с этим смириться? Я хочу сказать ему, что могу, что буду, но правда в том, что я просто не знаю. Мне не нужно, чтобы он рассказывал мне обо всём, что у него внутри, но о главном? О перестройке Суда Вампиров, о кувалде в кабинете твоего отца, о плане, который, как ты думаешь, как-то компенсирует наши обязанности перед Кругом? Да, это то, о чём я хочу услышать. Но потом я думаю обо всём, через что Хадсон прошёл, чтобы оказаться здесь, в этот момент. Боль и травма, которые будут жить в нём вечно — и которые он, возможно, никогда не раскроет для меня, чтобы я справилась с ними вместе с ним. И правда в том, что я должна смириться с тем, что он просит. Он прошёл через ад в этом Суде — от рук своего отца, да, но также и от рук всех остальных, кто знал об этом и не пытался остановить. Вполне естественно, что всё это — Суд, отречение, отсутствие руководства в Суде, пытающееся вернуть его обратно, — всколыхнуло в нём адские травмы, полученные в той жизни. Он долгое время хоронил её, игнорировал, делая себя и свою жизнь такой, какой он хочет её видеть. Но травма никогда не остаётся похороненной, и я могу только представить, что делает с ним вся эта боль теперь, когда он не может её игнорировать. Теперь, когда он не может контролировать её на своих условиях. И вместо того, чтобы помочь ему справиться с этим, вместо того, чтобы принять те части, которыми он готов поделиться, я продолжаю настаивать на большем. Продолжаю добиваться понимания того, что, как мне кажется, он сам ещё не может понять. Поэтому в данной ситуации мудаком оказываюсь я, а не он. Потому что никто не имеет права указывать другому, как, когда или даже должен ли он справляться со своей травмой. Даже их пара. — Эй. — Я подхожу к нему и обхватываю его за талию. Он прижимается ко мне, всё его тело напряжёно, словно в ожидании новой атаки, и я ненавижу, что он так себя чувствует. Ещё больше я ненавижу то, что теперь я ещё одна вещь в его жизни, от которой он вынужден защищаться. — Я не тороплюсь, — говорю я ему, поглаживая успокаивающими кругами его спину. Он слегка напрягается. — Я не знаю, что это значит. — Это значит, что я готова ждать так мало или так долго, как потребуется, чтобы ты раскрыл для меня эту часть своей жизни. А если ты никогда не сможешь, то это тоже нормально. Я просто хочу, чтобы ты знал: что бы ты ни делал, что бы ты ни говорил, что бы ты ни решил относительно Суда Вампиров, я рядом с тобой, Хадсон. И ничто этого не изменит. Он кивает, но не расслабляется, и на секунду я боюсь, что это слишком мало и слишком поздно. Что я уже слишком сильно надавила и слишком много сомневалась, и его травма не позволит ему найти путь назад. Но тут он прижимается ко мне, его руки крепко обхватывают меня, и я понимаю, что, когда речь идёт о нас, всё будет хорошо. Весь мир может сгореть, но мы будем в центре всего этого. Огнеупорные. И на данный момент это всё, что имеет значение. Я начинаю говорить ему об этом, но не успеваю — Тиола стоит у открытой двери и спрашивает: — Можно войти? — Конечно! — отвечает Хадсон, так отчаянно желая уйти от этого разговора, что чуть не спотыкается, пытаясь оторваться от меня. — Мама приготовила завтрак, Грейс, — говорит она. — Так что тебе нужно поторопиться, а то он остынет. — Ну, тогда мне лучше поторопиться. Он оглядывается на меня, когда мы выходим из ванной, и я бросаю на него резкий взгляд, давая понять, что я, может быть, и готова подождать, пока он со мной поговорит, но это не значит, что мы должны бежать в середине разговора, каким бы неудобным он ни был. Завтрак — это последнее, чего я сейчас хочу, но было бы невежливо говорить об этом, когда Мароли, очевидно, приложила все усилия, чтобы приготовить его для нас. К тому же, кто знает, когда в следующий раз у нас будет возможность поесть? — Пойдём, Тиола, — говорю я, протягивая ей руку. — Пойдём посмотрим, не приготовила ли твоя мама домашние булочки с зефиром. — Сделала, сделала, сделала! — отвечает Тиола, хлопая в ладоши. — И они должны быть достаточно остывшими, чтобы их можно было есть. — Ну что ж, пойдём. У меня уже во рту пересохло. — Это потому, что моя мама делает лучшие в мире булочки с зефиром. Я начинаю говорить, что это действительно так — я ела много сладких булочек на завтрак, когда жила в Адари, так что я должна знать, — но потом понимаю, что я бы не знала этого, если бы была здесь впервые. Я бы даже не знала, что такое булочки с пармелоу. Эта мысль тяжестью оседает у меня в желудке, но я игнорирую её, следуя за Тиолой на кухню. Вместо этого я говорю: — Не терпится их попробовать! Когда мы приходим в столовую, остальные уже там, болтают с Арнстом и Мароли, пока те едят. Когда я сажусь за стол, я осматриваю лица своих друзей, пытаясь понять, как у всех дела. Кажется, всё в порядке. Флинт и Джексон сидят на противоположных концах стола друг от друга, что, к сожалению, в последнее время кажется обычным делом, но в остальном они ведут себя совершенно нормально, так что я не знаю, что и думать об этом. Иден и Хизер держат головы близко друг к другу, разговаривая о чём-то, чего я не могу расслышать. А Мэйси… ну, Мэйси выглядит точно так же, как и вчера. Её зелёные волосы растрёпаны во все стороны. Глаза, как и вчера, подведены чёрной подводкой, а сегодня тот же оттенок чёрного нанесен на губы и ногти. Почему-то это ей так же идёт, как и радужные волосы и блёстки, которые она носила, когда мы только познакомились, — в таком виде она выглядит чертовски круто, но мне всё равно грустно. Уф. Неудивительно, что они с Хадсоном такие хорошие друзья. Под всеми этими поверхностными вещами они справляются со своим дерьмом совершенно одинаково. Запирают его глубоко внутри себя и вывешивают повсюду таблички «Не входить», чтобы страдать в одиночестве. Тот факт, что они больше не одиноки, не облегчает их жизнь, как бы мне этого ни хотелось. Но для меня это важно, и как только мы вылечим Мекая и Лорелею, я постараюсь, чтобы они оба знали, что я — горгулья, я могу быть терпеливой, как камень. И пока они оба чертовски решительно настроены, я буду ждать столько, сколько потребуется, стану той стеной, на которую они обопрутся, когда будут готовы впустить кого-то. Именно эта мысль заставила меня взять тарелку и наполнить её из разложенных на кухне тарелок, а затем занять место рядом с моей кузиной. — Привет, — говорю я ей, садясь. — Мне нравится новая помада. Она только кивает, откусывает огромный кусок булочки с зефиром и делает жест «не могу говорить — рот переполнен». Мне остаётся только закатить глаза. Но всё в порядке. Как я уже сказала, я могу быть терпеливой. Завтрак проходит быстро, Арнст и Мароли дают нам советы, как лучше добраться до Адари, поскольку в прошлый раз, когда мы были здесь — или, по их мнению, здесь был Хадсон, — нам пришлось бежать через горы. Хадсон и Смоки присоединяются к нам на полпути, и моё сердце всё ещё слегка подпрыгивает при виде его. Он только что вышел из душа, его волосы ещё влажные и спадают на лоб в естественном виде, который мне больше всего нравится. А когда он опускается в кресло рядом с моим, от него приятно пахнет. Действительно хорошо — амброй, имбирём и чуть-чуть сандаловым деревом. Я ничего не говорю ему, но когда он задевает мою ногу под столом, я не могу не взглянуть в его сторону. И его кривая полуухмылка — такая, какую он использует, когда знает, что попал в беду и готов из неё выбраться, — заставляет меня растаять, несмотря на все мои лучшие намерения. Это выводит меня из себя настолько, что я сужаю на него глаза. Что только заставляет его ухмыляться шире, потому что он знает, что поймал меня. Придурок. Но я ничего не говорю. Вместо этого я просто мило улыбаюсь, наливая ему чашку чая. И исполняю небольшой праздничный танец, когда вижу, что в его взгляде появляется настороженность. Видимо, он знает меня так же хорошо, как и я его. Думаю, скоро мы узнаем, хорошо это или плохо.