Cherish/Ценить

— Итак, что вы хотите посмотреть в первую очередь? — спрашивает Хадсон после того, как мы успели умять столько бесплатных пирожных, сколько смогли. Джексон отпрянул от стола. — Я не знаю. Чем вы двое здесь развлекались? — Думаю, тем же, чем мы развлекались в Кэтмире, — говорю я, когда мы направляемся к двери. — Правда? — Мэйси поднимает брови. — В Царстве Теней часто устраивают бои снежками, да? — Не совсем. — Я смеюсь, а потом смотрю на Хадсона. — Я знаю, где мы можем их устроить. Он усмехается. — Знак, верно? — Именно! — Что за Знак? — спросила Хизер, когда мы направились прочь от пекарни к окраине города. — Увидишь, — говорю я ей, чувствуя, как волнение охватывает меня. Мы с Хадсоном нашли это место после нескольких месяцев пребывания в Адари. Мы бродили по городу в свой выходной день в поисках чего-нибудь интересного и наткнулись на старый склад. И хотя я бы не назвала нас завсегдатаями этого места, мы приходили сюда достаточно часто, чтобы хорошо узнать его. Когда мы идём по городу, направляясь к «Марку», трудно не впасть в странную смесь ностальгии по этому месту и непонятного мне желания остаться. Мне нравится жизнь, которую мы с Хадсоном строим в Сан-Диего. Мне нравится ходить туда в школу, и мне нравится идея создания нового Двора Горгулий в моём родном городе. И больше всего мне нравится быть с Хадсоном. Но есть что-то такое в нашей прогулке по этим улицам, по этому городу, что кажется правильным. Когда мы были здесь, всё было не идеально — да и как могло быть иначе, когда драконы времени преследовали нас и пытались убить? А Свил замышлял свои ужасные планы? И всё же, несмотря на всё это, жизнь была легче, чем та, которую мы ведём сейчас — особенно после того, как мы смирились с тем, что останемся здесь навсегда. Никаких обязанностей, кроме заботы о себе, друг о друге и нашей обычной работы. Никаких решений о жизни и смерти, от которых зависели не только мы, но и все наши люди. Никакого страха совершить ошибку, которая разрушит всё, что мы с таким трудом построили. Мне не противно быть королевой горгулий. Как, когда мне выпала честь и ответственность служить своему народу? Но это не то, что я выбрала бы для себя. Не то чтобы пятнадцатилетняя Грейс сидела на кровати и мечтала о том, что когда-нибудь будет править. Королева определённо не входила в список моих мечтаний. Так что да, когда мы проходим мимо старой школы Хадсона и показываем друзьям его класс, или останавливаемся, чтобы заглянуть в витрины бутика, где я наконец-то нашла работу по душе, трудно не думать о нашей жизни здесь. Трудно не желать, чтобы та жизнь, которую мы строим сейчас вместе, была такой же простой. Обидно ли, что никто меня здесь не помнит? Да, в какой-то степени. Но чем больше мы гуляем, тем больше я понимаю, что это в какой-то степени и освобождает. Здесь я могу быть кем угодно. Я могу делать всё, что угодно. Дома я слишком занята тем, что пытаюсь совмещать учебу, Круг и трон горгульи, чтобы беспокоиться о том, кто я и кем хочу быть. — Грейс там работала, — говорит Хадсон, когда мы проходим мимо кузницы, в которой я стажировалась ровно два дня. — Ты была кузнецом? — спрашивает Хизер, широко раскрыв глаза. — Правда? — Скорее, кем-то, кто проходил стажировку, чтобы стать подмастерьем кузнеца, — говорю я ей. — Это было не совсем моё дело. — Правда? Что же такого в том, чтобы стоять над двухтысячеградусным огнём и часами напролёт лить металл, что тебе не по душе? — спросил Флинт, скрестив руки и ухмыляясь. Я закатила на него глаза, прежде чем ответить: — Хочу сказать, что я не возражала ни против огня, ни против формовки металла. Просто так получилось, что у меня это плохо получалось. Как будто я действительно отстой. — Так и было, — соглашается Хадсон, а потом смеётся, когда я легонько бью его локтем в живот. — Что? Ты. — Да, но тебе не стоило так радоваться, когда ты это отметил. — Извини. Я буду более сдержанным в следующий раз, когда буду указывать на одну из твоих неудачных попыток устроиться на работу, — обещает он, закатывая глаза. Я начинаю дразнить его ещё, но тут мы поворачиваем за угол в конце торгового квартала, и волнение охватывает меня. — Вот оно! — объявляю я друзьям, останавливаясь, чтобы получше рассмотреть. — Марк. — А разве это не просто старый склад? — спрашивает Мэйси, глядя на раскинувшееся перед нами здание. — Прикуси язык! — говорю я ей, когда начинаю торопить всех к нему. — Это гораздо больше, чем то, чем оно было раньше. — Это был старый склад, — повторяет Мэйси. — Ты пожалеешь о своих ранних суждениях, как только мы окажемся внутри, — говорю я ей, прежде чем бегом преодолеть ступеньки, ведущие к входной двери. — Это потрясающее место! И вот я уже распахиваю дверь и впускаю своих друзей в одно из самых крутых мест, где я когда-либо была. — Это музей? — спрашивает Джексон, глядя на огромные произведения искусства, висящие на стене напротив входной двери. -Скорее, это кооператив художников, — говорю я ему, ведя его внутрь. — Здесь живёт и работает множество художников, которые совместно используют пространство и инструменты, создавая самые потрясающие произведения искусства, которые я когда-либо видела. — Вы здесь рисовали? — спрашивает Хизер, ещё раз напоминая, что она знала меня в другой жизни, отличной от моей здесь, в Норомаре, и моей жизни в Кэтмире. — Да. Всё время. — Мой взгляд метался по комнате, пока я не нашла то, что искала. Старая фиолетовая кушетка, задвинутая под окно в углу. Пружины местами наполовину вывалились, подушки прохудились, но Хадсон мог лежать на ней часами, читая и наблюдая за тем, как я рисую при свете, проникающем через огромные окна. Когда я рассматриваю коллекцию картин на соседней стене, я понимаю, что она больше похожа на святыню, чем на выставку: около пятидесяти картин разного размера — все с одним и тем же сюжетом. Хадсон. И тут я вижу еë. Она висит среди коллажа других картин. Сердце бешено колотится, я подхожу и встаю в тридцати футах перед одной из картин, зрение внезапно затуманивается от непролитых слез. — Чувак. — Флинт издаёт протяжный свист, тоже уставившись на стену. — Серьёзно, — говорит Джексон, подходя к витрине чуть ближе, чем я, его голова поднимается, когда он рассматривает картину за картиной. — Я понимаю, что люди благодарны за то, что ты их спас, но это какое-то дерьмо нового уровня. В этих словах нет ни капли укора или зависти, и я это понимаю. Когда мы впервые попали в «Вегавиль», я подумала, что это забавно. Потрясающе. Удивительно, что так много людей видят, какой замечательный у меня парень. Но теперь я понимаю, что это не просто поклонение герою. Есть картина, на которой Хадсон играет в писби с группой людей в парке: Хадсон ухмыляется на переднем плане, а остальные — в самом дальнем конце поля. Есть картина, на которой он в одиночку поднимает над головой гигантское бревно перед полуразрушенным домом. Хадсон бросает огромные валуны из входа в пещеру, заваленную оползнем. Хадсон машет рукой с крыши с маленьким ребёнком на руках. Есть даже фотография Хадсона со скрещенными руками и поднятой бровью, когда он пытается не рассмеяться над группой детей, вымазанных в краске, и зданием рядом с ними, также покрытым случайными брызгами краски. И мой личный фаворит: Хадсон, стоящий одной ногой на шее мёртвого дракона времени, согнув колени, положив руки на бёдра, а вокруг него толпятся горожане и аплодируют. Не хватает только плаща… — Боже мой, — шепчу я. — Вегавиль — это Смолвиль! Хизер сразу улавливает связь, как и должна была, учитывая нашу общую любовь к комиксам. — Хадсон не просто спас город, когда на него напала королева, Джексон. — Она поворачивается к нему, затем машет рукой на все картины, после чего жестом показывает на Хадсона позади нас. — Кларк Кент там никогда не надевал очки. Он жил с ними. Оберегал их. Заставлял их чувствовать себя любимыми. Иден усмехается. — Представляешь, как бы ты росла, если бы Супермен жил по соседству? По-настоящему? — Ну, есть любимые, а есть самые любимые, — говорит Мэйси, глядя на картину размером два на четыре фута, лежащую передо мной. — Я бы опасалась, что этот художник думает сшить платье из твоей кожи. — Эй, — говорю я и игриво тыкаю её в руку. — Я на такое обижаюсь. Пять голов, как одна, поворачиваются от картины ко мне, и мои щëки вдруг становятся очень, очень тёплыми. Я никогда не была художником, которому нравится, когда люди смотрят на мои работы, так что сейчас это десять уровней ада для самой себя. — Ты нарисовала это, — говорит Иден, в её голосе звучит гордость, и я быстро киваю. А потом мы все просто стоим и смотрим на картину Хадсона. Я точно помню, когда я её нарисовала. Это было на следующий день после того, как он впервые признался мне в любви. Когда я сказала ему, что тоже люблю его. И это видно по каждому движению кисти по холсту, по каждому оставленному мазку краски. Я сглатываю океан слëз, забивающих мое горло. Я не хочу, чтобы кто-то видел, что я сейчас чувствую, но Хадсон видит. Он всегда видит. И когда я чувствую, как он обхватывает меня за талию и прижимает к своей груди, я обхватываю его руками и держусь так крепко, как только могу, даже когда море эмоций поднимается и грозит захлестнуть меня. И дело не только в смущении от того, что мои друзья изучают картину Хадсона, которую я нарисовала, и мне вдруг становится трудно дышать. И даже не любовь к этому парню, проявляющаяся в каждом мазке кисти, изображающем складки возле его глаз и вкрапления тёмно-синего цвета в его ярко-голубой радужке, скручивает мой живот в узлы. И не осознание того, что передо мной — прямо передо мной — наконец-то появилось доказательство того, что я была здесь, что я имела значение в этом месте, которое решило забыть меня, заставляет сейчас дрожать мои колени. Дело в том, что эта картина представляет собой нечто большее, чем просто её части. И одна из других вещей, которую она представляет, одна из причин, почему она так важна, заключается в том, что акт рисования теперь — это просто ещё одна вещь, которую я когда-то делала. Ещё одна вещь, которую я любила. Ведь кроме того, что я рисовала на уроках рисования в Кэтмире, я не брала в руки кисть с тех пор, как поселилась в Адари. Конечно, у меня остались старые краски и кисти, но за последние несколько месяцев я ни разу на них не взглянула. Более того, я даже не уверена, в каком шкафу они лежат в Сан-Диего. Моя любовь к живописи — это ещё одна вещь, которую отнял у меня этот мир, ещё одна часть моей сущности, которая потерялась под натиском королевы горгулий. Хизер бросает на меня странный взгляд, но больше ничего не говорит о моём искусстве, за что я ей благодарна. Хадсон успокаивающе поглаживает меня по лопаткам, направляя нас влево от входа. Я благодарно улыбаюсь ему, но он не улыбается в ответ. Вместо этого он просто изучает меня внимательными глазами, которые видят слишком много. И мне ничего не остаётся, как повернуться к друзьям и начать лепетать об этом месте. — Так с какого этажа мы хотим начать? Они как бы разделены по видам искусства, так что различное оборудование легко доступно всем, кто в нём нуждается. — О каком оборудовании ты говоришь? — спрашивает Иден. — О ввсе, — отвечаю я. — На нижнем этаже в основном работают художники и фотографы, а если подняться на второй этаж, то там находится студия скульптуры со всеми видами резцов, которые только можно себе представить. А также гончарные круги, печи и тонны глины. — А на третьем этаже есть ткацкие станки, швейные машинки, куча пряжи и текстиля, — добавляет Хадсон. — Это самое интересное, что я когда-либо слышала, — говорит ему Мэйси, её губы цвета вишни слегка улыбаются, когда она стоит в центре склада и смотрит на все фрески на стенах вокруг нас. — А художники сами за это платят? — Вообще-то, за это платит город Норомар, — говорю я. — Именно поэтому он открыт для публики. Это один из любимых проектов городского совета. Мои друзья так же, как и мы с Хадсоном, очарованы кооперативом, и мы проводим несколько часов, бродя по разным этажам, рассматривая произведения искусства и встречаясь с художниками. Это немного смущает, потому что более чем один из них в данный момент работает над произведением Хадсона, что его немного пугает, особенно когда они просят его попозировать для нескольких фотографий, которые они могут использовать в своей работе. Однако к тому моменту, когда мы прошли все три этажа и вышли на улицу, он уже вполне спокойно относится к одной из моих любимых частей кооператива — гигантскому саду граффити, протянувшемуся по всей длине склада. Между двумя массивными стенами, идущими параллельно друг другу, раскинулся сад с цветами, каменными дорожками и скамейками, на каждой из которых изображён свой сюжет. В центре сада — огромный фонтан, вокруг которого также стоят скамейки, чтобы люди могли посидеть и полюбоваться на стены с граффити. Обе они покрыты небольшими фресками, надписями и случайными фразами, которые вызывают у меня улыбку. Всё — от сердечек с инициалами людей внутри до высказываний о жизни, как позитивных, так и негативных, до цитат из любимых стихов и песен. — Что это? — спрашивает Флинт, подходя к огромным металлическим шкафам, установленным в одном конце сада. Мне становится не по себе, когда я понимаю, что он немного прихрамывает — должно быть, у него болит нога, когда он поднимается и спускается по всем металлическим лестницам внутри. — Самое интересное, — говорю я ему с улыбкой. Но тут Флинт спотыкается о нестандартный камень, и Джексон в мгновение ока оказывается рядом с ним, хватая его за руку, чтобы поддержать. Судя по тому, как Флинт смотрит на него и как он отдëргивает руку, это, видимо, было неправильным решением. Джексон рычит во всё горло, но ничего не говорит. Он просто выдохнул с досадой и остался стоять на месте, пока Флинт самостоятельно проделывал оставшийся путь до шкафа. Джексон смотрит на Флинта, который второй раз спотыкается на каменистой тропинке, но я вижу, что он уважает негласную границу Флинта — если Флинту нужна помощь Джексона, он попросит её. Я не могу представить, как тяжело им обоим. Джексон с его чрезмерной заботой, который хочет уберечь Флинта от новых травм. А Флинт решил быть независимым и делать всё самостоятельно. Не зная, чем им помочь, кроме как попытаться снять неловкость, я спешу к шкафам и распахиваю дверцы, чтобы все могли увидеть, что их ждёт.