Cherish/Ценить

Через несколько минут наша встреча с Ньязом закончилась, и мы все направились в свои комнаты. Как только мы с Хадсоном открываем дверь в нашу комнату, к нам тут же мчится Смоки. Она с разбегу врезается в Хадсона, затем пробирается по его ногам и туловищу, пока не усаживается ему на грудь. Я ожидаю, что она отчитает его за то, что его так долго не было, но вместо этого она просто болтает неизвестно о чëм. Хадсон, конечно же, кивает и улыбается, словно понимает каждое слово её рассказа, и она заканчивает его с таким торжеством, что они оба ухмыляются. Затем она поднимается и похлопывает его по щекам своими маленькими ладошками, после чего выбегает за дверь и направляется по коридору. — Может, нам пойти за ней? — спрашиваю я. — Она слишком мала, чтобы быть одной в новом городе. — Она в порядке, — говорит мне Хадсон. — Она просто собирается покормиться и немного побегать. Она вернётся через пару часов. Я уставилась на него. — Ты не мог понять этого из того, что она тебе сказала. Ты ведь не говоришь на языке умбр… или на чëм она там говорит. — Нет, — соглашается он. — Но я научился понимать некоторые звуки, которые она издаёт в определённое время. В том числе и тот, который связан с едой. Я начинаю спрашивать, что это за звуки, но потом решаю, что сейчас у него нет желания подражать маленькой умбре. У меня тоже нет желания слушать, как он подражает ей. Не сейчас, когда всё моё существо жаждет сна, как будто от этого зависит моя жизнь. — Я собираюсь принять душ, — говорю я через несколько минут. — Может быть, ты закажешь мне что-нибудь из обслуживания номеров, пока они не закрылись? Я так намучилась внизу, что почти ничего не ела. — Я заметил. — Он проводит рукой по моим кудрям. — Что-нибудь конкретное хочешь? — Еды, — отвечаю я, потому что мне просто необходимо топливо и чтобы мой желудок перестал урчать. Быстро приняв душ и съев несколько кусочков жареного сыра в исполнении Адари, я задëргиваю шторы и забираюсь в постель. Хадсон присоединяется ко мне через несколько минут после этого, всё ещё слегка влажный после душа. Мне всё равно. Когда он потянулся ко мне, я перевернулась на спину, обхватив его бёдра коленями. Он бормочет моё имя, запустив руки в мои волосы, и нежно притягивает меня к себе для поцелуя. И вот мы снова катимся, пока я не оказываюсь внизу, а он сверху, опираясь на локти и глядя на меня такими напряжëнными глазами, что смотреть на них почти больно. — Давай, — шепчу я, поднимая подбородок и откидывая голову назад, чтобы он мог взять то, что я так отчаянно хочу отдать. Он не отвечает, вообще ничего не говорит. Но его рука ложится на мою ключицу, и пальцы нежно поглаживают точку пульса у основания моей шеи. Его глаза теперь темнее, глубокая синева радужки почти скрыта выпуклыми зрачками. Я чувствую в нём голод, чувствую, как он когтит его изнутри. Но он всё ещё смотрит на меня, не двигается, только пальцы медленно — ох, как медленно — скользят взад-вперёд по моей вене. — Давай, — говорю я снова. А когда и это не помогает, я провожу руками по его худой, мускулистой спине и запутываю пальцы в коротком, прохладном шёлке его волос. Я пытаюсь притянуть его ближе, но он не сдвигается ни на дюйм. Вместо этого он остаётся на месте, глаза, кожа и волосы блестят в тусклом свете прикроватной лампы. И когда он смотрит на меня, приоткрыв рот настолько, что я вижу кончик его клыков, упирающихся в сочную нижнюю губу, я чувствую, как тот же голод в его глазах бьётся и во мне. — Хадсон. — Я бормочу его имя, а боль всё нарастает и нарастает, захватывая меня. Заставляя меня хотеть. Заставляет нуждаться. Я отчаянно хочу обладать им любым способом — всеми способами. — Пожалуйста, — шепчу я, переплетая ноги с его ногами и выгибаясь на нём. — Что «пожалуйста»? — шепчет он в ответ, и в его тоне звучит злоба, которая почему-то заставляет отчаяние пылать во мне ещё жарче. — Сделай это. Мне нужно… — Мой голос ломается, и вместе с ним ломается его контроль. Глаза Хадсона словно загораются, а затем он наносит удар за ударом сердца, его клыки глубоко вонзаются в мою кожу. Наслаждение проникает в меня, пока он пьёт, пьёт и пьёт, и я не хочу, чтобы это заканчивалось. Мои руки цепляются за него, притягивая его ближе. Моё тело обхватывает его, прижимая к себе. И мои вены загораются, как на параде Марди-Гра, шум, хаос и радость проносятся сквозь меня с каждым его глотком. — Ещё, — шепчу я, прижимая его к своей вене. — Ещё, ещё, ещё. Я чувствую, как его губы изгибаются к чувствительной коже моей шеи, как раз перед тем, как он начинает пить глубже, жаднее. Я отдаюсь ему, этому, предлагая всё, что есть во мне, для его и моего удовольствия. Ещё больше, — напевает он глубоко внутри меня. Больше, больше, больше. Но это Хадсон, мой Хадсон, и его забота обо мне всегда будет превышать его собственное удовольствие, и он отстраняется слишком рано. — Нет, — хнычу я, прижимаясь к нему, но он не поддаётся. Он прижимает меня к себе ещё крепче. Его язык задерживается на следе от укуса, а он медленно, осторожно запечатывает его. Затем он скользит по моему телу, оставляя горящий след поцелуев везде, где касается его рот. Вспышка клыков, рывок пальцев, и мои трусики исчезают. Затем он снова скользит по моему телу. Движения медленные и целенаправленные. Я вскрикиваю, и он приостанавливается, поймав мой взгляд с тяжёлыми глазами и выпученными зрачками, которые почему-то делают его только горячее. — Хорошо? — спрашивает он, наклоняясь, чтобы поцеловать меня так, что у меня внутри всё дрожит от экстаза. — Ещё, — задыхаюсь я. — Пожалуйста. Затем он усмехается, издевательски кривя губы, отчего я вцепляюсь в его плечи, даже выгибаясь на нём. А потом он даёт мне всё, о чëм я умоляла, и даже больше, поднимая меня всё выше, выше, выше. Пока не останется ни вчера, ни завтра. Пока не останутся только он, я и ад, бушующий между нами, становящийся всё жарче, всё диче, всё более всепоглощающим с каждым мгновением. Пока, наконец, наконец, наконец, наконец, он не подхватывает меня и не переворачивает. Мои глаза распахиваются, и я греюсь в сексуальном тепле его взгляда, когда он смотрит на меня сверху вниз. Я улыбаюсь в ответ и провожу пальцем по его сексуальной нижней губе — секунда, вторая. — Я люблю тебя, — шепчу я, чувствуя, как всё внутри меня стремится к нему. — Я так сильно тебя люблю. — Грейс, — пробормотал он. — Моя Грейс. Это просьба и требование, и я могу дать только один ответ. — Да. В конце концов, он встаёт, выключает лампу, распахивает окно для Смоки, чтобы у неё был путь обратно, запирает дверь и берёт бутылку воды из мини-холодильника, а я смотрю на него сонными глазами. — Вот, — говорит он, протягивая мне воду, когда забирается обратно в постель. — Тебе нужно попить. — По-моему, тебе просто нравится командовать мной, — дразню я, отпивая воду и делая длинный глоток. — Да, но я должен пользоваться этим, пока могу, — говорит он с лёгкой ухмылкой, от которой мне снова хочется его поцеловать. — Учитывая, что это единственный раз, когда ты мне позволяешь. — Пожалуйста, — насмехаюсь я. — Тебе будет скучно, если я слишком упрощу тебе задачу. Он смеётся, натягивая на нас одеяло. — Наверное, ты права. Хадсон целует меня ещё раз, а затем переворачивает нас так, чтобы обхватить меня. Потому что он всегда точно знает, что мне нужно. В большинстве ночей он — маленькая ложка, а я — большая ложка — то, что я нахожусь снаружи, помогает моей тревоге не поднимать голову, когда я сплю, но сегодня я волнуюсь, очень волнуюсь, и ощущение того, что Хадсон обнимает меня, заставляет думать, что всё в порядке. Даже если мой мозг говорит мне об обратном. Но иногда иллюзия безопасности — это всё, что у тебя есть, и, засыпая, я говорю себе, что, что бы ни случилось дальше, всё будет хорошо. Если бы только я могла заставить себя поверить в это.