Cherish/Ценить

Когда Флинт уходит, я позволяю ему уйти. Мне не нравится, как он расстроен, но ещё больше мне не нравится, что я не знаю, что ему сказать, чтобы помочь. И опять же, Джексон — единственный, кто должен сделать шаг вперёд. Собственно, как и Хадсон. Что бы ни происходило в Суде Вампиров, о чëм бы ни шла речь в постоянной переписке, мы либо партнёры, либо нет. Всё просто. Я не прошу его пережить свою травму или раскрыть свой внутренний мир — я просто делюсь фактами, которые касаются не только наших отношений, но и его Суда, моего Суда и всего паранормального мира. С этой мыслью я возвращаюсь в нашу комнату и обнаруживаю, что Хадсона нигде нет. Я начинаю писать ему сообщение — не может же он всерьёз быть на очередном звонке в Суд Вампиров? — Ты вернулась, — говорит он мне с ухмылкой. — Ты постирал. — Это нелепость после всего, о чëм я думала, но именно это и вышло. Наверное, потому что я полагала, что он настолько поглощён происходящим с вампирами, что даже не заметит, что я положила нашу одежду в стирку. Но мне следовало бы знать лучше. Когда дело касается меня, Хадсон замечает всё. — Думаю, это была скорее совместная работа, — говорит он, складывая одежду в аккуратную стопку на кровати, чтобы обнять меня. — Ты сделала первую половину. Я только догоняю вторую. Как прошла прогулка? — Познавательно. Он приподнял бровь. — Интересный ответ. Не хочешь рассказать поподробнее? — Вообще-то, да. — Но прежде чем я успеваю сказать что-то ещё, срабатывает будильник, который я установила на своём телефоне. Я вздыхаю. — Позже. У нас есть пять минут, чтобы добраться до веранды. Что-то мне подсказывает, что Хранительница не терпит опозданий. Я хватаю Хадсона за руку и начинаю тянуть его к двери. Он не двигается. — Что? — спрашиваю я. — Я думаю, что это должна быть моя реплика. — Его глаза ищут мои. — О чëм ты хочешь поговорить? Я начинаю говорить, что ни о чëм, но это неправда. Мы с Хадсоном не лжём друг другу, даже по мелочам. В начале наших отношений я слишком много времени врала себе и, соответственно, ему, и это не принесло ничего, кроме боли нам обоим. Я не хочу больше причинять ему такую боль. Поэтому вместо этого я говорю: — Ничего такого, что не могло бы подождать. Теперь обе брови поднимаются вверх. — Ты уверена? И от этой маленькой проверки мне становится легче. — Уверена, — отвечаю я. — А теперь пошли, жабу она не превратила одного из нас в лягушку. — Не думаю, что это возможно, — говорит Хадсон, когда мы выходим в коридор. — Ты этого не знаешь. Она — бог. Что, если она превратит одного из нас в лягушку, меняющую форму? — Я не думаю, что существуют лягушки-перевëртыши, — отвечает он с забавной ухмылкой. Я закатываю глаза и повторяю: — Ты этого не знаешь. — Почти уверен, что знаю. Я живу уже двести лет и ни разу не сталкивался с ними. — Ты так говоришь, как будто это хорошо, — говорю я ему. И да, я понимаю, что говорю глупости. Но если у нас нет времени поговорить о том, о чëм я действительно хочу поговорить сейчас, то я лучше затрону какую-нибудь нелепость. Это лучше, чем вести нормальный разговор, когда Хадсон каждые десять секунд пробует новую тему, пытаясь понять, чем я на самом деле расстроена. Я хорошо знаю своего парня. — Что никто из нас не лягушка? — спрашивает он, обе брови по-прежнему подняты. — Да, должен признать, что это хорошо. — Ты не знаешь. Возможно, тебе понравится девушка, которая умеет ловить мух языком. — Я быстро высовываю язык, чтобы продемонстрировать это. Хадсон нахмуривает брови. — Ты ударилась головой, когда была в саду? — Все кругом критики, — жалуюсь я, спускаясь по лестнице, а он идёт прямо за мной. — Я не критик. Просто хочу официально заявить, что ты и твой язык мне нравятся именно такими, какие они есть. — Вот это разговор, на который не каждый день заходишь, — язвит Хизер, следуя за нами вниз. — Ты чувствуешь себя неуверенно из-за своего языка, Грейс? Или просто что-то, что ты с ним делаешь? — Думаю, мы знаем, чем вы двое занимались, — говорит Иден, присоединяясь к нашей очереди на лестнице и к нашему разговору. — Это определённо один из способов скоротать несколько часов. — Стирка, — говорю я ей, когда мои щëки становятся розовыми. — Мы занимались стиркой. — Так вот как дети называют это занятие в наши дни. — Мэйси ухмыляется, присоединяясь к веселью. Я скорчила рожицу Хадсону. — Ты видишь, что ты наделал? — Что я наделал? Это ты думаешь, что один из нас может быть лягушкой-перевëртышем. — Он насмешливо вздрагивает при этой мысли. Хотя, если честно, я не уверена, насколько насмешливо это содрогание. Иден смеётся. — Я даже не хочу знать, как начался этот разговор. — Думаю, я слишком мала, чтобы знать, как он начался, — добавляет Хизер, демонстративно хлопая себя по ушам. — Кто-нибудь знает, где находится веранда? — громко спрашиваю я, решив прервать этот разговор, пока он не стал ещё хуже. Может, я его и начала, но хватит уже. — Ищете мух, чтобы поймать? — ответила Мэйси. Даже мне приходится смеяться над этим вопросом. Все смеются, кроме Хадсона, который смотрит на меня своими океанскими глазами, которые всегда видели слишком много. Скоро, обещаю я себе, когда мы находим дверь на веранду и выходим на улицу. Скоро я смогу поговорить с ним о том, что мне нужно. А пока надо сосредоточиться на том, чтобы выпытать реальные подробности о местонахождении Горького дерева и его росы. Потому что в Южной Америке чертовски много деревьев, и у нас действительно нет времени проверять каждое из них.