Cherish/Ценить

— Что это было, чëрт возьми? — пробормотал Флинт, обращаясь к залу в целом. Мэйси пожимает плечами, вставая, чтобы последовать за Хранительницей. — Может, она и самый крутой бог, которого мы встречали до сих пор, но она определённо бог. — Лучше и не скажешь, — говорит Хадсон, почëсывая грудь. Хизер смотрит в замешательстве. — Что это значит? — Это значит, что боги любят, когда у них всё по-своему, — отвечаю я, когда мы вслед за Мэйси выходим из комнаты и идём по коридору, уставленному афишами спектаклей. Все — от «Гамильтона» и «Кинки Бутс» до афиш к спектаклям «Эльфы» и «Чёрный жулик», которые датируются 1800-ми годами. Хадсон останавливается перед афишей спектакля «Хэдстаун». — И у всех у них свои планы. Я вспоминаю шахматную партию, на составление которой моя бабушка потратила почти тысячу лет — в ущерб многим близким мне людям, включая меня самой. — Правдивая, чëрт возьми, история. — Ну, а что самое худшее, что может случиться? — комментирует Иден, и мы все задыхаемся. — Ты не только что сглазила нас с богом, — говорит Мэйси и делает несколько размашистых движений в воздухе, как будто очищая пространство. Все остальные опускают головы и молчат, пока мы следуем за Хранительницей по изогнутым залам, расположенным вдоль внешней стороны её круглого дома, а затем поднимаемся по двум лестничным пролётам. — Вы были на всех этих спектаклях? — спрашиваю я, когда парад афиш продолжается. Она смотрит на меня поверх очков. — Я записываю историю, Грейс. Я не живу ею. Хранительница говорит так буднично, но это не мешает ей быть одной из самых грустных вещей, которые я когда-либо слышала в своей жизни. — Так вы никогда не видели ни одного из них? — спрашиваю я. спрашиваю я. — Я видела их все, — отвечает она. — Но ты спросила, была ли я на всех из них. А это совсем другой вопрос. Теперь я просто растерялась. — Но как же вы их видели, если вы на них не были? — Как, по-твоему, я записываю историю всего мира? — спрашивает она, подняв брови. — Я не могу быть везде и сразу. — Вы записываете историю? — Мэйси звучит так же завороженно, как и я. — Как? Как и Хадсон. — А кто записывал историю за тот час, что вы провели с нами? Что, если что-то важное произошло, пока вы готовили завтрак? — Одна из муз заходит в дом на несколько часов раз в несколько дней, чтобы я могла поспать, принять душ или, иногда, даже развлечься. — Несколько часов раз в несколько дней? — повторила Хизер. — И это все перерывы, которые вы получаете? — История не останавливается ни перед одной женщиной, — таков невразумительный ответ Хранительницы. — И на этой ноте мне действительно пора возвращаться. Мы поворачиваем за последний угол и направляемся по очень широкому коридору, двери которого расположены по обеим сторонам. — А пока на этом этаже двенадцать спален. Выбирайте, какая вам больше нравится, — говорит она нам, великодушно махнув рукой. — И, конечно, не стесняйтесь осматривать территорию и остальную часть нижнего этажа. Здесь есть бассейн, несколько игровых площадок, несколько художественных галерей. Только прошу вас не заходить на второй этаж, так как это мои личные покои. О, и для тех, кому это нужно, в конце этого коридора есть прачечная. С дружелюбной улыбкой, окрашенной в стальной цвет, она начинает возвращаться к лестнице, но останавливается, сделав всего пару шагов. — Чуть не забыла. Обед будет подан в два часа на веранде первого этажа. — В два? — повторяю я. — Но нам нужно… Я обрываю фразу, когда она исчезает. И это точно не исчезновение с лестницы. Нет, скорее, в одну секунду она там, а в следующую — уже нет. Хизер взвизгивает, когда это происходит, её глаза становятся широкими и немного дикими. Но остальные воспринимают это спокойно. В конце концов, Хранительница — бог, и законы физики для неë работают по-другому. Следующие несколько минут мы посвящаем исследованию всего этажа. Хадсон выходит на балкон, чтобы ответить на телефонный звонок кого-то из Суда Вампиров, и я выбираю комнату самостоятельно. Я выбираю ту, что рядом с прачечной, потому что она посвящена Терминатору, и прошло всего несколько дней с тех пор, как Хадсон цитировал мне самую пошлую и самую романтичную фразу из этого фильма. Он не единственный романтик в наших отношениях. Хотя я бы соврала, если бы сказала, что у меня не было соблазна взять номер «Апокалипсис сегодня», но, учитывая то, как прошли последние двадцать четыре часа, я решила, что зачем создавать проблемы? Особенно когда мы так близки к тому, чтобы наконец-то получить то, что нам нужно для спасения Мекая. Хадсон всё ещё говорит по телефону, расхаживая взад-вперëд по балкону. Я подумываю о том, чтобы выйти и проверить его, но в данный момент он выглядит более чем расстроенным. И поскольку бесполезно желать, чтобы он поговорил со мной о том, что его так расстроило — в конце концов, я обещала, что дам ему возможность разобраться в ситуации на его собственных условиях, — я пишу ему сообщение о том, какая комната наша, а затем отношу нашу грязную одежду в прачечную и начинаю загрузку. Мой телефон пикает, и я опускаю взгляд, чтобы увидеть новое сообщение от Реми:"Я буду там». Я набираю ответное сообщение. Я: Где? Когда? Что? Он сразу же отвечает мне эмодзи «большой палец вверх», а затем: «Когда я тебе больше всего понадоблюсь, дорогая». Это лишь одна из многих причин, по которым я неравнодушна к волшебнику времени. Он всегда, всегда приходит на помощь. И в отличие от Хадсона, я прекрасно понимаю, почему он предпочитает быть туманным и загадочным. Он объяснил мне однажды во Дворе Ведьм, что будущее всегда может измениться. Чем больше он сможет не влиять на него, тем лучше он сможет его увидеть — и помочь, когда я буду в этом больше всего нуждаться. Я посылаю в ответ свой «большой палец вверх» и возвращаюсь в сад, который мы видели раньше. Если нам придётся провести здесь несколько часов, то я вполне могу удовлетворить своё любопытство по поводу остальных муз и всего остального, что Хранительница затеяла в этом саду. Оказалось, что поездка того стоила, потому что Каллиопа одета как поэт, выступающий на сцене. Мешковатые штаны, топик, бейсболка на голове и дневник в руках, когда она наклоняется к микрофону. Мельпемона одета как Призрак из «Призрака Оперы», а Эрато сидит за ноутбуком, волосы собраны в беспорядочный пучок, и она пишет роман, который, я уверена, является романтическим, судя по словам на экране компьютера. Может быть, этот бог и такой же придирчивый, как и все остальные боги, которых я встречала, но она чертовски круче. Я трачу несколько минут на поиски Клео — ещё одной моей любимой музы, которая, как я думала, займёт здесь особое почётное место, — но её нигде нет. Проверив телефон, не написал ли Хадсон — сюрприз, не написал, — я возвращаюсь, чтобы осмотреть остальную часть сада. По мере того как я иду, я снова поражаюсь тому, насколько удивительным является это место. То, что хранителю удалось спрятать всё это на виду у руин Серапеума, — это действительно круто. Но более того, сам факт того, что она додумалась сделать всё это, просто невероятен. Помимо цветов и деревьев — сортов со всего мира, которые каким-то образом всё ещё процветают здесь, в одном из самых жарких климатов на Земле, — сады наполнены множеством других причудливых сюрпризов. Расписные птичьи клетки, наполненные цветами. Дорожки, усыпанные разноцветными драгоценными камнями. Сказочные ванны для птиц, привлекающие великолепных пернатых всех видов, которые я не могу назвать. Сложные ветряные колокольчики в виде фантастических существ. И искусство — так много искусства по всему саду. От стены с иероглифами до древнеримских статуй и великолепных витражных скульптур, покоящихся на поверхности пруда. Куда бы я ни посмотрела, везде можно увидеть что-то удивительное. Проходя через ряд круглых беседок, я не могу отделаться от мысли, что Хадсон был бы в восторге от этого места. Не только искусство, но и ощущение абсурда. Он точно оценит трио разноцветных лягушек, выглядывающих из-под цветущего куста, или то, как ветер, свистящий в ряде обручей странной формы, звучит как песня. Может быть, если у нас будет время позже, я приведу его сюда и узнаю, что ему больше всего нравится. А пока я должна вернуться наверх и перенести нашу одежду в сушилку. Я не сомневаюсь, что некоторые из остальных нуждаются в стирке так же сильно, как и я. Но когда я поворачиваю и прохожу через ряд круглых беседок уже во второй раз, я не могу не заметить статую музы истории, сидящей за богато украшенным столом перед радужным стеклянным шаром и что-то пишущей в огромной книге. Я стою и смотрю на неё несколько секунд, ведь я только что проходила здесь. И хотя я заметила гигантский глобус — даже подошла к нему, чтобы посмотреть на своё отражение в нём, — я совсем не заметила Клео. Она должна была быть там — статуи не очень-то передвигаются под действием собственной силы, — но я как-то не заметила её. Наверное, я была слишком занята мыслями о Хадсоне, Суде Вампиров и Круге, чтобы обратить на неë внимание. Проходя мимо пруда кои несколько минут спустя — тоже во второй раз, — я не могу не заметить ещё кое-что, что я пропустила. Флинт, сидящий на каменном выступе, окаймляющем пруд, смотрит в глубину воды, словно от пристального взгляда ему каким-то образом откроются тайны Вселенной. Или, может быть, только ему самому. В любом случае, похоже, ему не помешал бы друг. — Эй, что ты задумал? — спрашиваю я, подходя к нему. — Кроме того, что ты старательно изображаешь Нарцисса? — Определённо не влюблен в своё отражение, — отвечает он с фырканьем. — Хотя, наверное, было бы проще, если бы я был влюблён. — Проще? — Я с любопытством поднимаю брови. — Да ладно, Грейс. — Обычная ухмылка Флинта оттеняется грустью, которую невозможно не заметить. — Ты знаешь, каково это — любить Вега. — Ты так говоришь, как будто это плохо. Он пожимает плечами. — Я не знаю. — Не знаешь? — Всё внутри меня настораживается, и я спрашиваю: — Что это значит? — Это значит, что и ты здесь одна, в этом проклятом саду. — Он перешагивает через меня, затем похлопывает по каменному выступу рядом с собой. — Садись и расскажи обо всём дяде Флинту. — Это так очевидно, да? — Я смеюсь, но в конце концов вздыхаю. — Я влюблён в Вега с четырнадцати лет. — Он качает головой. — Если тебя это утешит, легче от этого не становится. — Совсем? — спрашиваю я, более чем немного ужасаясь его словам. — Ни капельки, — признаëтся он. Не поднимая глаз, он спрашивает: — Ты знаешь, что Джексон планирует занять вампирский трон? — Да, — отвечаю я на одном дыхании. — Хотя я не уверена, что он это сделает, и уж точно не думаю, что ему стоит это делать. Его взгляд встречается с моим. — Не думаешь? Но я думал… — Что? — перебиваю я. — Что Хадсон или я хотим, чтобы Джексон пожертвовал своим счастьем ради Круга, который никогда не заботился о нём? Флинт снова смотрит на пруд, и мы сидим, слушая жалобное щебетание птиц, которое кажется вечностью. В конце концов Флинт мягко говорит: — Знаешь, в чем настоящая проблема любви к Вега? — Они всегда думают, что они правы? — предположила я, вскинув одну бровь. Флинт усмехается, но качает головой. — Это плохо — не спорю. Но это не самое худшее в любви к Вега. — Боже, это их одержимость своими волосами. — Я игриво подталкиваю его локтем. — Я права? На этот раз он смеётся во весь голос, а потом добавляет: — Им действительно нужно просто переставить кровать в ванную, столько времени они проводят перед зеркалом… Он поворачивается ко мне, чтобы я закончила шутку, что я с удовольствием и делаю: — А у вампиров даже нет отражения! Мы оба держимся за бока от смеха, и мне приятно, что мой старый друг вернулся. Тот, кто любил подшучивать почти так же, как и сам любил, чтобы его подшучивали. Чувство юмора Флинта — одна из тех вещей, которые я люблю в нём больше всего. Одна из тех вещей, которые Сайрус и этот мир, кажется, медленно забирают у него, его плечи снова обвисают под тяжестью, которую он несёт, и я могу только представить. Он бросает камешек в пруд, и тот с глухим стуком ударяется о воду, прежде чем опуститься на дно. Его голос такой же грубый, как и гравийная дорожка перед нами: — Самое страшное в любви к Вега, Грейс, это то, что они считают себя единственными, кто имеет право жертвовать чем-либо. Он поднимает взгляд на меня, в его тёплых янтарных глазах блестят непролитые слëзы. — Я просто надеюсь, что это не сломает тебя так, как сломало меня.