Cherish/Ценить

— Ничего себе, — вздохнула Мэйси, когда книжный шкаф закрылся за нами. — Ничего себе, — вторим мы с Хизер. Я не тратила много времени на то, чтобы представить себе, как выглядит эта комната, — в конце концов, я только что узнала о её существовании, — но даже если бы и представила, то никогда бы не подумала, что она выглядит именно так. Думаю, я представляла себе некую туманную сферу, позволяющую Хранительнице перенестись в любой момент текущего человеческого существования. И, наверное, в какой-то степени это именно так. Но здесь нет древних магических приспособлений, нет мистического хрустального шара, в который можно заглянуть, чтобы увидеть настоящее всего мира. Вместо этого — стена за стеной телевизоров. Только это такие телевизоры, каких я ещё никогда не видела. Нет, это не те большие прямоугольные экраны, к которым я привыкла, — те, что висят на стене над камином и дают самое чёткое, самое совершенное HD-изображение, какое только можно себе представить. Нет, это крошечные квадратные телевизоры, которые выглядят так, как будто они вышли из 1950-х годов. Окрашенные в золотистый или серебристый цвет, с ручками включения и регулировки громкости прямо под изогнутыми чëрно-белыми экранами, они, безусловно, являются реликтами не столь уж далекого прошлого. И они повсюду. Повсюду. Потому что в этой комнате нет окон, выходящих в сад. Нет картин мастеров современного искусства. Нет афиш самых знаменитых концертов в истории. Нет, ничто в этой комнате не похоже на обычную декораторскую эстетику Хранительницы. Да и как это может быть, если в комнате от угла до угла и от пола до потолка стоят телевизоры, поставленные друг на друга и друг на друга? Тысячи и тысячи телевизоров, и все они включены. Все чёрно-белые. Все показывают, как кто-то где-то в мире что-то делает. А Хранительница сидит на вращающемся стуле за круглым столом в центре комнаты. Перед ней лежит толстый журнал, а в правой руке — большая чашка с ручкой. Когда она наклоняется и начинает писать в журнале, один из тысяч телевизоров в комнате превращается из чëрно-белого в цветной. — Вот это да, — снова вздохнула Мэйси. И я ееёне виню, поскольку сама думаю точно так же. Я подхожу ближе к цветному телевизору и пытаюсь понять, что он показывает и откуда идёт съëмка. Но прежде чем мне это удаётся, картинка меняется на другую и снова становится чëрно-белой. И тут я замечаю, что все картинки меняются практически постоянно. Они мелькают на чём-то происходящем, воспроизводят эти кадры в течение нескольких секунд, а затем переходят на что-то другое, происходящее в другом месте. Это происходит на всех телевизорах в комнате снова и снова. Другой телевизор становится цветным примерно на три секунды, я поворачиваюсь к нему — как раз вовремя, чтобы увидеть, как он снова становится чёрно-белым. В это же время Хранительница поворачивается в своём кресле — нет, нет! Весь её стол вращается вместе с ней на какой-то круглой платформе — и начинает смотреть на другую стену. Примерно через две секунды она начинает что-то писать в своём журнале, и один из телевизоров на этой стене меняет цвет. Это самая странная вещь, которую я когда-либо видела. Очевидно, что цветовые вспышки связаны с тем, что она считает достаточно важным, чтобы записать в своей книге. Если Хранительница решает, что это важно, момент вспыхивает цветом, а затем снова становится чёрно-белым, как только она закончит. Но как это работает? И действительно ли трёх секунд достаточно, чтобы понять, что происходит в любой из этих выбранных ситуаций? Наверное, да, потому что прямо передо мной меняет цвет другой телевизор. Потом ещё один. И ещё один. И ещё один, пока Хранительница продолжает делать записи в своей книге. Впечатляет, как много она видит и успевает записывать. Но в то же время я не могу не задаваться вопросом, что ещё упускается из виду. Ведь наверняка что-то важное происходит одновременно в нескольких точках мира. Как же ей удаётся следить за тем и другим? Или она должна выбрать то, что ей кажется наиболее важным? А если на то, чтобы понять, что происходит в той или иной ситуации, уйдёт больше трёх секунд? Не упускается ли что-то ещё? Вся эта ситуация кажется мне совершенно странной. С другой стороны, хрустальный шар или зеркало для предсказаний были бы не менее странными, и это меня не пугало. Почему же это? — Ну и какова твоя идея? — спрашивает Хранительница через пару минут. — Моя идея? — повторяю я, увлечëнная наблюдением за тем, как маленький мальчик падает с велосипеда где-то рядом с Тихим океаном. Он плачет, и тут кадр меняется, на экране появляются двое мужчин на шикарном свидании. Один из них достаёт из кармана коробочку с кольцом, но прежде чем я успеваю увидеть, сказал ли второй мужчина «да», кадр снова меняется. На этот раз на классную комнату, полную детей, изучающих, как мне кажется, алгебру. — Ты загораживаешь мне обзор, Грейс, — неожиданно говорит Хранительница, и я понимаю, что с каждым мгновением наблюдения я всё ближе подхожу к экрану телевизора, пока не оказываюсь прямо перед несколькими из них. — Извините! — говорю я ей, подходя ближе к тому месту, где она стоит. — Я просто… — Заинтересована, — подхватывает она, начиная записывать что-то ещё в свою огромную книгу. — Поверьте, я всё понимаю. Увлекательные вещи происходят по всему миру, каждый день. — Но как вы справляетесь с тем, что не знаете, чем всё закончится? — предположила я. — Особенно если вы считаете, что это важный исторический момент? — Предполагая, что всё закончится плохо, — лукаво вмешивается Мэйси. — Очевидно. — Большинство вещей заканчиваются плохо, — соглашается Хранительница. — Но я могу оставаться в ситуации и дольше, если захочу. Но сейчас происходят только маленькие моменты… Она прерывается, когда телевизор слева от меня вспыхивает цветом и остаётся таким почти минуту, пока Хранительница смотрит на него и одновременно записывает происходящее. Судя по содержанию плакатов, которые люди держат в руках, это какой-то политический митинг в стране, говорящей на испанском языке. — Не могли бы вы оказать мне услугу? — спрашивает Хранительница, продолжая писать в своей книге. — Конечно. Что вам нужно? — Вон там, — она кивает в сторону единственной стены в комнате, которая не заставлена телевизорами, потому что это узкая дверь, — есть полка, полная чистых журналов. Она находится справа от двери. Не могла бы ты взять мне один, пожалуйста? — Конечно. Я подхожу к двери и открываю её. В комнате загорается свет, и я не могу не задохнуться от увиденного. Потому что это ещё одна огромная комната — может быть, даже больше, чем та, где стоят телевизоры, — и всё свободное пространство завалено этими книгами. Всё. Доступное. Пространство. Не только книжные полки на стенах, которых здесь десятки, но и каждый сантиметр пола. По всей комнате от пола до потолка лежат груды, груды и груды заполненных журналов для записей, занимая столько места, что единственное место, где можно стоять во всей комнате, — это перед книжной полкой справа от двери, где Хранительница указала мне найти пустые журналы. Я хватаю один из них, моргаю, когда на его месте волшебным образом появляется другой, и как можно быстрее выбегаю из переполненной, вызывающей клаустрофобию комнаты. — Это то, что вы ищете? — спрашиваю я, кладя его на стол рядом с тем местом, где всё ещё сидит и пишет Хранительница. До конца её дневника осталось всего несколько страниц. — Извините, — говорит Хизер со своего места в другом конце комнаты. — Но это выглядит важным. — Я занимаюсь этим очень давно, — говорит Хранительница, в её голосе звучит снисходительность. — Думаю, я знаю, что важно… Она прерывается в тот самый момент, когда телевизор, на который указывала Хизер, вспыхивает цветом. Как раз вовремя, чтобы увидеть, как на перекрёстке автомобиль врезается в полуприцеп. Я задыхаюсь. Никто бы не выжил в этой катастрофе. Хранительница что-то бормочет себе под нос на непонятном мне языке. Но она начинает яростно писать. Через несколько секунд телевизор снова становится чёрно-белым, и она переходит к чему-то другому. Так продолжается ещё несколько минут, и хотя меня завораживает то, что я вижу на экранах, я всё равно беспокоюсь о том, что мы теряем время. Все эти секунды, минуты и часы проносятся мимо, а Мекаю становится всё хуже и хуже. И хотя я знаю, что моя последняя идея только добавит ещё больше часов на оказание ему помощи, я думаю, что в долгосрочной перспективе это может сократить время. Потому что Хранительница, похоже, не спешит выдавать нам нужную информацию, и если мы будем разговаривать с ней только час, то может пройти несколько дней, прежде чем она расскажет нам всё, что нам нужно. А у нас нет дней. Мы вообще не знаем, сколько у нас осталось времени — хотя, подозреваю, моя идея решит и эту проблему. Именно поэтому, когда Хранительница наконец закрывает лежащий перед ней журнал — заполнив его до последней страницы — и откладывает в сторону, я пользуюсь паузой в её концентрации. — Итак, у меня есть для вас предложение, — говорю я ей, пока она тянется за чистым журналом. — Предложение? — спрашивает она, на долю секунды отрываясь от экранов телевизоров, чтобы встретить мой взгляд, но затем снова возвращается к экранам. — Почему ты думаешь, что меня заинтересует то, что ты можешь предложить? — Потому что у вас уже очень давно не было отпуска, — отвечаю я. — И я могу это изменить. — Ты можешь? — спросила она, настороженно глядя на меня. — Можешь? — Мэйси спрашивает в то же самое время. Я игнорирую их вопросы, оставаясь сосредоточенной на Хранительнице. — Это скорее мини-отпуск, чем настоящий отпуск, но я считаю, что надо же с чего-то начинать, верно? Хранительница смеётся. И смеётся. И смеётся. — Позвольте мне прояснить ситуацию. Ты действительно думаешь, что сможешь выполнять мою работу? — Ни в коем случае, — говорю я ей. — Но я думаю, что мы семеро сможем. Глаза Хранительницы сужаются. — Насколько мини — это мини? — Сначала позвольте мне спросить… — я указала на телевизоры. — Если положение нашего друга Мекая ухудшится ещё больше, загорится ли один из этих телевизоров? Или вы могли бы его сделать? Это привлекает её внимание, и её ручка приостанавливается на кратчайшую секунду, прежде чем она продолжает писать. — Я могла бы, — это всё, что она сказала. — Тогда мы можем дать вам двадцать четыре часа, — говорю я. Мэйси начинает протестовать, но я поднимаю палец вверх в виде универсального символа, обозначающего одно условие, и она успокаивается. — Но вы должны будете согласиться рассказать нам, как только вернëтесь, как именно найти Горькое дерево… и мы должны будем включить один из этих телевизоров, — я взмахом руки указываю на стену экранов, — постоянно на Мекае, чтобы мы могли быть уверены, что с ним всё будет в порядке до вашего возвращения. Она поднимает одну бровь. — Один больной человек не может быть центром внимания целого поколения, моя дорогая. — А вот этот — да, — отвечает Мэйси, и её тон говорит о том, что этот вопрос не подлежит обсуждению. Я поспешно добавляю: — Мы не смогли бы сосредоточиться на записи истории для вас, если бы были озабочены беспокойством за нашего друга. Её стол ещё несколько раз вращается, Хранительница яростно пишет, но по тому, как она вскидывает подбородок, я понимаю, что она обдумывает моё предложение. В конце концов, она сухо говорит мне: — Это определённо мини-отпуск. Она прерывается и пишет в новом журнале, когда телевизор прямо перед ней становится цветным. Она записывает увиденную там историю, затем ещё одну — из другого телевизора. И ещё. И ещё. И ещё. Я уже начала думать, что она просто проигнорирует моё предложение, как вдруг она отворачивается от стены телевизоров и говорит: — Вы действительно думаете, что вы и ваши друзья сможете делать это в течение двадцати четырёх часов? — Абсолютно, — говорю я Хранительнице, даже когда Мэйси качает головой и молчит прямо за её спиной. — Двадцать четыре часа? — повторяет она. Я достаю из кармана телефон и отправляю Лорелей быстрое сообщение. Я: У нас есть больше 24 часов? Появляются три точки, и я задерживаю дыхание. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пусть у Мекая останется больше суток. ЛОРЕЛЕЙ: Самое лучшее предположение? Да. Едва ли. Я вздыхаю и быстро отвечаю «готово», после чего кладу телефон обратно в карман и снова встречаю взгляд Хранительницы. Я улыбаюсь так уверенно, как только могу. — Двадцать четыре часа. — Вы смотрите телевизор каждую минуту из этих двадцати четырех часов, — говорит она мне. Затем останавливается, чтобы записать что-то ещё, и снова поворачивается ко мне. — Каждую минуту. И вы записываете это в эти книги, используя только эти ручки. — Она показывает на кофейную кружку «Мулен Руж!», утыканную ручками, стоящую на её столе. — Только этими ручками, — повторяет она. — Конечно, — говорю я ей, даже когда достаю одну ручку, чтобы проверить её. К моему удивлению, она выглядит совсем не так необычно, как я ожидала от единственной ручки, способной записывать историю. На самом деле, она очень похожа на обычную Paper Mate Flair. Тем не менее, я должна спросить. — Они пропитаны магией или…? — Да. — Но она не стала уточнять. — К тому же, они мне просто нравятся. Мне нравится, как они ощущаются при письме, и мне нравится, как они выглядят на странице. Так что только эти ручки. Хорошо? — Хорошо, — соглашаюсь я. — Если сомневаешься… — Она делает паузу, чтобы записать что-то ещё. — Записывай. Я смогу разобраться в том, что ты сделала, когда вернусь. Я зачаровала телевизоры, чтобы они светились в качестве путеводителя, хотя в диктофоне есть очевидная осторожность, так как некоторые из самых значительных событий в истории человечества в то время казались несущественными. Если вы записали что-то, чего не следовало, я с этим разберусь. Но если вы что-то упустили… — Вы ничего не сможете сделать, чтобы записать это позже, — закончила за неё Мэйси. — Именно. — Она щёлкает рукой по одному из маленьких телевизоров, и появляется ещё более маленькое изображение Мекая, Лорелея сидит на краю его кровати и держит одну из его рук. Моё сердце сжимается от того, что наш друг выглядит таким больным и беспомощным, но, по крайней мере, он, похоже, отдыхает. — А теперь… — Она встаёт и протягивает мне ручку. — Самое время начать. А вы пока принесите своей подруге побольше журналов. Они ей понадобятся. Вам всем понадобятся. — Повезло нам, — пробормотала Мэйси, глядя на меня с совершенно определённым видом. По крайней мере, мне кажется, что её взгляд говорит именно об этом. Я слишком сосредоточена на том, чтобы взять ручку и сесть на один из новых стульев, появившихся как по волшебству, каждый из которых стоит напротив своей секции телевизоров. Хизер занимает третье кресло в нашем трио и начинает лихорадочно писать. — Каждый стул соединён со своим столом, поэтому они двигаются вместе. Эта кнопка останавливает вращение стола, что, полагаю, вам не понадобится, если вас будет семеро, — говорит она, но у меня нет времени смотреть, на что она указывает. Я слишком занята записью пожара в маленьком французском музее, чтобы обращать на это внимание. Через пару минут Хранительница выбегает за дверь, помахав рукой и сказав: «Увидимся через двадцать четыре часа». Я не отвечаю. Не могу. У меня сейчас битва на Украине, ограбление банка в Праге, вручение высших музыкальных наград в Италии. У меня нет времени ни на что, кроме как писать. И всё же, как только за ней закрывается дверь, Мэйси, которая тоже записывалась, бросается ко мне с претензиями. — Что, чëрт возьми, с тобой происходит? — Двадцать четыре часа, и мы будем точно знать, где находится дерево, — поспешно отвечаю я. — Поверь мне. Иметь дело с богами — отстой, а она, похоже, одинока. Она могла бы тянуть с этим неделями, а у Мекая есть часы. — У него хоть есть двадцать четыре… — Она прерывается и начинает яростно писать в журнале. Я тоже пишу. Учёный из Дакара только что опубликовал свои результаты в журнале по микробиологии, а менее известный норвежский король только что умер. Проходит несколько минут — в этот момент происходит много чертовщины — прежде чем я вспоминаю, что надо сказать: — Мы можем за ним присмотреть. С ним всё в порядке. — Я показываю на телевизор. — У нас есть это. Кроме того, неужели так трудно записать что-нибудь? Мэйси не отвечает. А когда я бросаю на неё взгляд, это происходит потому, что она пишет слишком яростно, чтобы сделать что-то, кроме фырканья.