Cherish/Ценить

Через пять минут я хочу позвать на помощь, но я слишком занята тем, что пишу так быстро, как только могу — оказывается, ручки у нас особенные и пишут с нечеловеческой скоростью, — чтобы найти время достать телефон. Через десять минут мне удаётся достать телефон из кармана, но затем я роняю его в спешке, когда на южной стороне Чикаго взрывается здание. Через пятнадцать минут я забываю о том, что помощь вообще существует, и перехожу в режим «пиши или лети». Я фиксирую смерть в Эфиопии, автора, пишущего об изменении климата, подписывающего книги в Сан-Паулу, рождение ребенка на Филиппинах. Телевизор за телевизором мелькают, оживая, и я стараюсь писать быстрее, чем может писать божественное перо. Я предполагаю, что то же самое происходит и с Мэйси, но я слишком напугана тем, что произойдёт дальше, чтобы рискнуть оторвать взгляд от мониторов и проверить, как она там. Но с её стороны доносятся какие-то очень странные звуки — писк, вздохи и даже пара высокочастотных криков, от которых у меня по позвоночнику бегут мурашки. — Ты в порядке? — успеваю сказать я, когда она издаёт очередной печальный писк. И тут же записываю те же самые слова в протокол, который я сейчас делаю для последней резолюции ООН. — Чëрт побери, — бормочу я, вычëркивая их, размышляя, имею ли я право вычëркивать что-то при записи происходящего, даже если это очевидная ошибка. Меньше всего мне хочется вмешиваться в историю, особенно когда я пытаюсь записать всё, что имеет значение. Хотя, разве это действительно фальсификация, если я вычëркиваю слова, которых там вообще не должно было быть? С другой стороны, может быть, мы с Мэйси, сидящие здесь и делающие это, сами по себе подделываем историю. Разумеется, мы не хотим этого делать. На самом деле, мы обе стараемся изо всех сил, чтобы записать как можно больше важных событий. Но кто мы такие, чтобы решать, что важно, а что нет? Может быть, те индийские кинопремии, на запись которых я потратила десять секунд — волшебные ручки позволяют диктофону понимать и писать на любом языке, — не заслуживают большего внимания, чем те шесть секунд, которые я потратила на запись похищения в Англии, которое я полностью пропустила. Или, может быть, взрыв в Чикаго не так важен, как автокатастрофа в Белизе. Откуда нам знать? Хизер, Мэйси и мне семнадцать и восемнадцать лет, и этого недостаточно, чтобы иметь перспективу, необходимую для выполнения этой работы, для принятия таких решений. И даже наших разных точек зрения и опыта недостаточно, чтобы дать объективную картину мира, не так ли? Но разве наш объектив хуже, чем у Хранительницы? Она — бог, который был заперт здесь практически с начала времён. Да, она видела всё из этой комнаты, но испытала ли она что-нибудь на самом деле? От этой мысли мне становится грустно, и в то же время я испытываю разочарование и беспокойство. Есть старая поговорка о том, что история записывается (несправедливо) победителями. Но мне кажется, что это ещё хуже. Такое ощущение, что историю пишут люди, которые никогда не были на поле боя. «Разве это настоящая история?» — задаюсь я вопросом, продолжая записывать информацию — на этот раз о спасательной операции в чилийской шахте. Но мои мысли прерываются, когда Хизер издаёт высокий звук, а затем разражается слезами. — Хизер! Что случилось? — Я бросаю ручку и бросаюсь к ней. Но не успеваю я сделать и пары шагов, как на моих экранах взрывается что-то ещё. И поскольку я на несколько секунд отвлеклась от них, я совершенно не знаю, что это было. Я хочу сказать, что к чёрту всё это, я нужна Хизер, но взрыв выглядит важным. Как и ураган, формирующийся сейчас в Атлантике. Чëрт побери! — Ты в порядке? — спрашиваю я её, наклоняясь вперёд, чтобы посмотреть, что происходит с последствиями взрыва, проносящимися по внезапно окрасившемуся экрану телевизора передо мной. — Что случилось? Хизер не отвечает, и когда я смотрю на неё, то вижу, что она продолжает писать, даже когда по её лицу текут слезы. Я не могу позволить себе задерживать взгляд на её экранах, и, когда я переключаю внимание на тот, который сейчас в цвете, становится ясно, что её так расстроило. В Марокко произошла поистине ужасная авария школьного автобуса, в результате которой пострадали или погибли десятки маленьких детей. — О, Хизер, — говорю я. — Мне очень жаль. Мне очень жаль. — Эта работа — отстой, — рычит она. — Весь этот грёбаный мир — отстой! Почему, чëрт возьми, мы всегда так усердно работаем, чтобы спасти его? Она машет рукой на экраны, чтобы подчеркнуть свою мысль. И я понимаю, о чëм она говорит. Боже, как я понимаю, что она говорит. Сидя здесь и наблюдая за всеми этими моментами, я вспоминаю то время, когда я была ребёнком, лет двенадцати или тринадцати. Родители повезли меня в Вашингтон, чтобы я посмотрела Смитсоновский музей и множество других очень интересных музеев. Один из музеев, в котором мы побывали, назывался Newseum и был посвящён всему, что связано с новостями. Там было много интересных экспонатов, но больше всего мне запомнился тот, где были представлены все фотографии, получившие Пулитцеровскую премию за всю историю человечества. Всё лучшее и худшее, что есть в человечестве, было представлено на одной стене. Эти телевизоры — все эти моменты, показанные разными людьми со всего мира, — похожи на это. Абсолютно лучшее и худшее из того, что происходит в мире, и люди, которые это делают, на стене перед нами, только и ждут, чтобы их записали… или нет. Это разрушительно. Не только плохое, но и хорошее. Лучшее, на что мы, люди, способны, противопоставляется худшему. Как это может не ошеломить? Неудивительно, что Хизер плачет. Я уверена, что скоро буду плакать и я. Вот только времени на это нет. Только что самолёт упал в воду недалеко от Пуэрто-Рико. И только что вышла статья о североамериканском лидере, которая либо потрясëт страну скандалом, либо будет полностью проигнорирована. Поэтому я не знаю, что с ней делать. За статьёй следует буйное празднование дня рождения семилетнего мальчика в Берлине. За ней следует заражение пациента больницы в Экваториальной Гвинее вирусом Марбург. Масштабное наводнение в подвале молодой семьи в Стамбуле оставляет их без крова. И большой кусок антарктического ледяного шельфа отламывается. И ещё буквально миллион других событий, только на моей стене из телевизионных экранов. У Мэйси тоже более чем достаточно своих двух стен. И мы ничего не можем с этим поделать, кроме как продолжать писать, писать, писать. У меня уже болит рука, и я чувствую, что всё больше и больше отстаю. Мэйси задыхается, услышав что-то на своих телевизорах, а я на секунду оглядываюсь по сторонам в отчаянной попытке понять, куда упал мой телефон. Потому что если мы не получим помощь в ближайшее время, то в конце концов утонем… и я уверена, что Хранительница не будет в настроении торговаться, если мы в итоге взорвëм всю её систему. К сожалению, время, потраченное на поиски телефона, только ещё больше отвлекает меня от работы. Экраны мелькают мимо, а я не успеваю взглянуть ни на один из них. У меня есть лишь секунда, чтобы надеяться, что я не пропустила ничего важного, прежде чем мне придётся начать писать снова, а я всё ещё не нашла свой чëртов телефон! Тем не менее, кому-то нужно записать данные о новейшей вирусной вспышке, так что, думаю, мой телефон подождёт. Как и помощь, в которой мы все так отчаянно нуждаемся. Но как только я начинаю записывать последние цифры, дверца потайной книжной полки распахивается. Там стоит Флинт с подносом кофе, а за ним остальные мои друзья. — Кому-нибудь нужен перерыв на кофе?