Cherish/Ценить

Иден замирает, держась за ручку, и смотрит на меня расширенными глазами. — Нет, нет, нет, — произносит она, дико качая головой. Я просто пожимаю плечами и одариваю её своей самой победной улыбкой, потому что иногда полезно поделиться богатством — и это определённо один из таких случаев. В основном потому, что если Флинт беспокоит Иден, то он не будет беспокоить меня… или Хадсона. А судя по тому, что Хадсон только что сломал одну из ручек Хранительницы пополам, просто взяв её в руки, думаю, ему не помешает перерыв. Я знаю, что не помешает. — Знаешь, Флинт, — упреждающе начинает Иден, — мне сейчас очень хорошо. В Южной Африке происходят очень крутые события, связанные с разрешением браконьерства и открытием огромного музея. У меня есть вот что. Может быть, тебе стоит пойти проверить Хизер, узнать, всё ли у неё в порядке. — Ты что, шутишь? — Флинт садится за стол рядом с ней и задирает ноги. — Только на твоей стене сотни телевизоров. Как ты собираешься смотреть их все? — Пока что я справляюсь, — пробормотала она. Я не могу посмотреть на выражение её лица, чтобы оценить её настроение, потому что в Португалии произошло героическое спасение сошедшего с рельсов поезда, но, похоже, она не впечатлена. — Хорошо — это недостаточно хорошо, — возражает Флинт. — Вместе мы сделаем лучшую запись, которую когда-либо видела Хранительница. — Оооооооо, ты можешь посмотреть на Джексона вон там, — предлагает Мэйси, продолжая что-то писать. — Он кажется необычно тихим. Наверное, борется. — Нет. Джексон любит всегда идти один, — говорит Флинт с огромной ухмылкой. Никого из нас это не касается — кроме Джексона, чья ручка лишь на полсекунды приостанавливается, прежде чем продолжить движение по странице. — Ты не должен быть таким разочарованным, — мягко говорит Джексон. — Почему я должен быть разочарован? — спросил Флинт, ухмыляясь. — Если я не нужен тебе, это не значит, что не нужен кому-то другому. И вот так просто Флинт заставляет меня почувствовать себя полным ничтожеством. С той минуты, как он вошёл в эту комнату, он пытается облегчить нам жизнь. Удаётся ли ему это? Может быть, да, может быть, нет. Но он всё ещё пытается, несмотря на свою боль, а это уже многое значит. — Ты можешь мне помочь, Флинт. У меня слишком много телевизоров, чтобы за ними успевать, — говорю я ему, замечая, что Джексон начинает писать ещё более яростно. Я указываю на группу телевизоров слева от меня. — Возьми блокнот, и ты сможешь сделать этот ряд прямо там. — Сейчас! — говорит он и бежит к шкафу, чтобы достать один из специальных журналов Хранительницы. Когда у Флинта появляется специальный набор телевизоров, всё идет гораздо спокойнее. Но это всё равно изнурительная работа. Я не могу представить, как Хранительница справляется с этим почти в одиночку — бог или не бог. Не говоря уже о том, что она занимается этим практически вечно, если верить шкафу, забитому журналами, без единого выходного. Это просто немыслимо. Где-то после шести Хизер возвращается, чтобы разгрузить пару из нас. А потом мы проводим остаток ночи, обмениваясь мнениями. Когда около пяти утра наступает наша с Хадсоном очередь отдохнуть, мы, спотыкаясь, поднимаемся наверх и заваливаемся в постель, чтобы отдохнуть пару часов. Но как только я оказываюсь вдали от этих непрекращающихся телеэкранов, я не могу заснуть — даже после того, как обхватываю его за талию и прижимаюсь к нему. Но когда я закрываю глаза, то вижу только всё, что происходит в мире — и хорошее, и плохое. Я знаю, что это жизнь, знаю, что в мире каждый день происходит всякое дерьмо, тем более после того, как последние двенадцать часов на меня обрушилось столько всего. Всего плохого. Всего хорошего. Всë… всё. Мне казалось, что я держу себя в руках, что работа не теряет своей актуальности. Но теперь, когда я закрываю глаза, всё, что я вижу, — это образы, наплывающие на меня снова, снова и снова. Это очень много. Может быть, слишком много. Все остальные, кажется, справляются с этим — даже Хизер, после того как она вернулась с каникул, — но все остальные не горгульи. Всю жизнь родители говорили мне, что я слишком сопереживаю, что я должна научиться пропускать некоторые вещи через себя. Но я никогда не умела этого делать — даже до того, как обнаружила, что я горгулья. Я знаю, что некоторые люди умеют жить дальше, когда происходят плохие вещи, и я не осуждаю их за это. В конце концов, чаще всего это просто способ выживания. Но я не могу этого сделать. Горгулья во мне хочет исправить все ошибки. Она хочет защитить тех, кто не может защитить себя сам, и уравновесить весы справедливости для каждого человека в мире, который в этом нуждается. Но сама идея невозможна, а если бы я и смогла это сделать, то в итоге нарушила бы равновесие в мире другими способами. Я это понимаю. Понимаю. Но и притворяться, что этого не происходит, тоже невозможно, особенно после того, как я провела столько часов, сидя в этой комнате, записала столько плохого и не записала ещё больше. Это, безусловно, одна из самых трудных вещей, которые мне когда-либо приходилось делать. Несмотря на тепло, проникающее через балконные двери, я промëрзла до костей, прижимаясь к Хадсону ещё ближе. Он наполовину спит, но, видимо, чувствует мою дрожь, потому что переворачивается и притягивает меня ближе, пока моя голова не оказывается на его бицепсах, а я не сворачиваюсь калачиком у него на груди. Его сердце медленно и ровно бьётся под моим ухом, его грудь поднимается и опускается в медленном, гипнотическом ритме, который, наконец, прорезает всю боль и ужас и позволяет мне, наконец, заснуть. Хотя бы ненадолго. Потому что я недолго дремала, как вдруг поняла, что что-то не так. Я не знаю, что именно — я ещё сонная, чтобы понять это, — но что-то определённо не так. Я медленно сажусь, протираю глаза, пытаясь прогнать сонливость, которая тяготит меня, как якорь. Я оглядываюсь вокруг, пытаясь понять, в чëм дело. Но ничего не выделяется. Комната по-прежнему тускло освещена, небо за балконом по-прежнему тёмное. На моём телефоне нет новых сообщений или звонков, а Хадсон мирно спит рядом со мной. Наконец, я ложусь, решив снова заснуть. И тут откуда ни возьмись Хадсон вскрикивает и сильно прижимается ко мне. А потом он делает это снова. И снова. И снова. «Ему плохо?» — спрашиваю я, откидываясь на спинку. Но вампиры не болеют, по крайней мере, не так. Поэтому я протягиваю руку и включаю прикроватный свет — и только тогда понимаю, что Хадсону снится кошмар. И не просто кошмар, судя по тому, как он дёргается и дрожит, прижимаясь ко мне. Ему снится самый ужасный кошмар из всех кошмаров. — Хадсон? — шепчу я, прижимая мягкую руку к его груди. — Всё хорошо, милый. Ты в порядке. Он не отвечает, не даёт понять, что услышал меня, даже шевельнув веками. Вместо этого он просто лежит, застыв и совершенно не двигаясь, пока я провожу рукой по его руке вверх и вниз. Когда он по-прежнему не отвечает, я думаю, что он, должно быть, снова заснул. Я жду несколько минут, но когда больше ничего не происходит, закрываю глаза и опускаюсь рядом с ним — и чуть не проваливаюсь под потолок, когда он кричит во всю мощь своих лёгких. — Хадсон! — Я так испугалась, что теперь тоже кричу. — Хадсон, ты в порядке? Но он всё ещё спит. Он тяжело дышит, его грудь вздымается, а тело сотрясается, когда он смотрит вдаль. — Что случилось? Что происходит? — спрашиваю я, но по тому, как он вздрагивает, только через секунду понимаю, что он всё ещё не проснулся. Что он всё ещё заперт в том кошмаре, который его одолевает. Я стараюсь сохранять спокойствие, просто нежно глажу его по спине и бормочу. Но где-то в середине всего этого из его груди вырывается огромный всхлип, разрывающий его тело, и это так не похоже на него, что пугает меня, даже разбивая моё чëртово сердце. — Хадсон! — Я зову его более настойчиво, становясь на колени рядом с ним, чтобы лучше привлечь его внимание. — Хадсон, проснись! Хриплые, жуткие звуки продолжают вырываться из его груди и горла. И я решаю, что к чёрту деликатность, и перехожу к резким действиям, шлëпаю его по руке, чтобы разбудить, чтобы вырвать из этого кошмара. Когда это не помогает и мучительные звуки продолжают доноситься, я трясу его изо всех сил. — Хадсон! Проснись! Проснись! А когда и это не помогает, я трясу его ещё сильнее. — Хадсон, чëрт возьми. Проснись, чëрт возьми! Он просыпается с рëвом, обнажив клыки и сжав руки в кулаки, даже когда он вскидывает их перед лицом в явно оборонительной манере. И моё сердце разрывается на части. — Хадсон, малыш. — Часть меня хочет обхватить его, но я боюсь напугать его ещё больше. Меньше всего мне хочется, чтобы он думал, что на него напали. — Ты в порядке, — шепчу я ему, гладя рукой его волосы. — Я клянусь, что с тобой всё в порядке. Долгие секунды он не двигается. Он просто остаётся на месте, застыв в том ужасе, который проносился в его снах. И я не знаю, запутался ли он во всех тех ужасных вещах, которые мы видели в комнате Хранительницы, или же дело в чём-то большем. В чём-то более глубоком. Что-то, что имеет много общего с кувалдой, которую он отнёс в кабинет Сайруса, и двумя сотнями лет, которые он провёл, утопая в темноте. — Грейс? — наконец говорит он, проводя рукой по лицу. — Эй, — шепчу я, беря его вторую руку и поднося её к губам. — Ты вернулся. Хадсон качает головой и слабо улыбается. — Я не знал, что уехал куда-то… Его голос обрывается прежде, чем он успевает закончить свою шутку, и моё сердце падает в спираль из ярости, боли и любви. — Всё в порядке, — говорю я, потянувшись к нему. — С тобой всё в порядке. — Я в этом не уверен. — Он отбрасывает одеяло, уклоняясь от моих объятий, когда вылезает из кровати. В другой раз я могла бы обидеться на то, что он отверг мои прикосновения, но сейчас дело не во мне. И дело не в нас. Дело во всех тех ужасных вещах, которые происходили с Хадсоном до того, как появились мы. И о той глубокой травме, которая сопутствует всем этим событиям. Я вдруг осознаю, что самое трудное, о чëм просила меня моя пара, — это позволить ей пройти через всё это в еë собственном темпе. Но ведь в этом и заключается любовь к человеку, верно? Предоставить ему всё необходимое для счастья — даже если это пространство от тебя. Поэтому вместо того, чтобы попытаться заключить его в свои объятия или как-то утешить, я позволила ему уйти одному.